Глава 12. ЦЕНА ПРАВДЫ.

❝Правда редко бывает чистой и никогда — простой❞

Оскар Уайльд.

      Вернон вёл машину механически, не видя дороги.       Руки его сжимали руль, костяшки пальцев побелели.       Машины обгоняли чету Дурслей справа и слева.       Где-то там сигналили. Кричали что-то непонятное из открытых окон.       Вернон не слышал ничего.       В голове, как заезженная пластинка, крутились слова детектива Грэма.       Петунья сидела рядом, съёжившись, прижавшись лбом к холодному стеклу окна. Глаза её были закрыты.       Дышала неровно — то глубокий вдох, то всхлип, то снова попытка успокоиться.       Она не плакала. Слёзы кончились ещё в полицейском участке, когда детектив зачитывал медицинское заключение. Теперь была только пустота. Выжженная, мёртвая пустота внутри.       «Что же мы наделали?»       Что произойдёт, если мальчик умрёт? А если выживет, но с повреждениями мозга из-за кислородного голодания? Если останется инвалидом на всю жизнь?       Из-за них двоих: её и Вернона. Через несколько часов промедления.       Спустя семь лет жестокости.       «Лили, — мысленно прошептала Петунья, обращаясь к давно умершей сестре. — Прости. Боже, прости меня. Я не хотела... я не думала... я...»       Но оправданий не было. Никаких.       Вернон свернул на знакомую улицу — одна из тихих улиц Ричмонда, с рядами старых викторианских домов, небольшими палисадниками перед каждым домом, старыми деревьями вдоль тротуаров. Мирная, респектабельная улица.       Вернон припарковался у обочины, заглушил двигатель.       Тишина.       Только шипение остывающего мотора, далёкий шум проезжающих где-то машин, чириканье воробьёв в кустах.       — Куда ты нас отвёз? — тихо спросила Петунья, не открывая глаз, не отрывая лба от стекла.       — Не знаю, — честно ответил Вернон. — Просто... я ехал. Нужно было ехать куда-то.       Он посмотрел на часы на приборной панели. Было одиннадцать тридцать.       До встречи с адвокатом оставалась ещё пара часов.       Несколько часов неопределённости. Ожидания.       Страха.       — Мы не можем вернуться домой, — сказала Петунья, всё ещё не открывая глаз. — Не сейчас. У нас не выйдет посмотреть Дадли в глаза и сделать вид, что всё нормально.       — Я знаю.       — Миссис Полкисс будет задавать вопросы. Захочет узнать, как всё прошло в полиции.       — Я знаю.       — А мы не можем ей сказать правду. Не можем никому сказать.       Вернон наконец повернулся к жене. Посмотрел на неё — на её бледное, осунувшееся лицо, на влажные следы слёз на щеках, на дрожащие руки, сжимающие край платья.       — Петунья, — сказал он тихо. — Нам нужно перекусить. Выпить чего-нибудь. Мы оба не ели со вчерашнего дня. Если мы упадём в обморок у адвоката, это никак не поможет делу.       Петунья открыла глаза, посмотрела на него.       — Ты можешь есть? Сейчас? После... после всего этого?       — Нет, — честно признался Вернон. — Но мы должны поесть. Нам нужны силы и ясная голова. Адвокат будет задавать вопросы, нужно отвечать чётко, не путаться.       Он замолчал, сглотнул.       — Это может быть наш единственный шанс. Если мы его упустим...       Вернон не закончил. Супруга и так всё поняла.       Петунья медленно кивнула.       — Хорошо.       Вернон завёл двигатель. Машина снова тронулась с места.       Через пять минут они нашли маленькое кафе на углу улицы. Скромное место, явно семейное, с клетчатыми занавесками на окнах, цветочными горшками у входа, рукописным меню на доске у двери.       Внутри было почти пусто — один пожилой мужчина за столиком у окна читал газету, две женщины средних лет негромко болтали за дальним столиком, официантка протирала стойку.       Вернон и Петунья сели за столик в углу, подальше от окна, подальше от других посетителей.       Официантка тут же подошла к ним — девушка лет двадцати, с короткими рыжими волосами, россыпью веснушек на лице и дружелюбной улыбкой.       — Добрый день! Что будете заказывать?       Вернон взял меню, пробежал глазами. Слова расплывались. Он не мог сфокусироваться.       — Давайте английский завтрак, — сказал он наугад. — И кофе. Чёрный. Без сахара.       — Мне... — Петунья облизала губы, — мне тост с маслом. И чай. С молоком.       — Отлично! Будет готово примерно через пятнадцать минут! — Девушка записала заказ и упорхнула на кухню.       Они остались одни за столиком.       Петунья смотрела на свои руки, лежащие на столе.       Заметила, что ногти сломаны, кутикула ободрана — привычка грызть ногти, которую она старательно искореняла годами, вернулась за одну ночь.       «Руки убийцы», — мелькнула дикая мысль в её голове.       Нет. Не убийцы. Гарри же, наверное, жив. Пока — жив.       «Но если он умрёт... и что тогда? Убийство по неосторожности? Или же доведение до смерти?»       Она не знала юридических терминов. Но была в курсе разницы между «убийство» и «доведение до смерти».       Одно — умышленное. Другое — нет.       Но имеет ли это значение?       Результат один: мёртвый ребёнок.       Сын её сестры.       — Вернон, — прошептала она, всё ещё глядя на свои руки. — Как мы дошли до этого?       Вернон не ответил сразу. Он смотрел в окно, на улицу, где люди шли по своим делам.       Женщина с коляской. Мужчина с собакой. Подростки на велосипедах.       Обычная жизнь. Нормальная жизнь.       Жизнь, которой у них больше не будет.       — Не знаю, — наконец сказал он хрипло. — Всё началось с малого. С того, что чужой ребёнок нам был не нужен. Да ещё и ненормальный.       — Магия, — прошептала Петунья.       — Да. Магия. — Вернон сжал кулаки на столе. — Мы боялись её. Боялись его. Боялись, что он... что он сделает что-то. Навредит Дадли. Навредит нам.       — Но ведь он ничего не сделал ненормального. — Петунья подняла голову, посмотрела на мужа. — Ничего, Вернон. Он был просто ребёнком. Испуганным, одиноким ребёнком. А мы... мы превратили его жизнь в ад.       Официантка принесла заказ: большую тарелку с яичницей, беконом, сосисками, фасолью, помидорами и грибами для Вернона; два тоста с маслом — Петунье, а также кофе и чай.       — Приятного аппетита! — улыбнулась девушка и ушла.       Вернон посмотрел на тарелку. От запаха еды, который обычно вызывал у него аппетит, сейчас тошнило.       Но он заставил себя взять вилку. Отрезать кусок сосиски. Поднести её ко рту. Прожевать и проглотить.       «Безвкусно, как будто бы картон жую».       Но он продолжал есть. Механически. Потому что было нужно.       Петунья откусила крошечный кусочек тоста. Жевала долго, с трудом глотая. Запила чаем — слишком горячим, обожгла язык, но не поморщилась.       Они ели молча. Вернон осилил только половину тарелки — остальное впихнуть в себя так и не смог.       Петунья съела один тост из двух.       Вернон допил кофе — горький, крепкий, обжигающий.              Немного стало лучше. Лишь немного.       Позвал официантку, расплатился. Оставил щедрые чаевые. Девушка поблагодарила, удивлённо подняв брови.       Они вышли из кафе.       На улице стало жарче — полуденное солнце нещадно палило. Асфальт источал волны зноя. Воздух был густым, влажным.       Такая же жара была в тот день, когда Гарри упал.       Вернон сел в машину, включил кондиционер на полную мощность. Прохладный воздух ударил в лицо.       Посмотрел на табло — двенадцать часов восемь минут дня.       Оставалось меньше двух часов.       — Съездим в парк? — предложил он. — Подумаем там, что сказать адвокату.       Петунья согласно кивнула.

***

      Парк в полдень июльского дня был полон людей.       Семьи на пикниках, расстелившие пледы на траве.       Дети, играющие в мяч, запускающие воздушных змеев. Влюблённые пары, гуляющие вдоль пруда и держащиеся за руки. Старики на скамейках, кормящие уток.       Жизнь. Обычная, мирная, счастливая жизнь.       Вернон и Петунья нашли скамейку в тени раскидистого дуба, вдали от основных дорожек. Сели.       Провели в тишине несколько минут.       Вокруг — смех детей, кряканье уток, шелест листьев на ветру. Где-то играла музыка — кто-то принёс магнитофон.       Красиво. Спокойно.       А у них внутри — ад.       — Вернон, — заговорила наконец Петунья. — Что мы скажем адвокату? Правду?       — Да, — кивнул Вернон. — Всю правду. Иначе он не сможет нам помочь. Если мы что-то скроем, а потом это всплывёт в суде... будет ещё хуже.       — А если... — Петунья сглотнула, — а если он откажется нас защищать? Скажет, что дело безнадёжное?       — Тогда найдём другого.       — А если все откажутся?       Вернон не ответил. Потому что не знал, что на это ответить.       Адвокат по назначению суда? Государственный защитник? Они, по слухам, были перегружены делами, не особо усердствовали...       «Но выбора может и не быть».       Он посмотрел на жену. На её профиль — острый подбородок, тонкий нос, бледные губы. Она похудела за последние сутки, лицо осунулось, появились новые морщины.       «Мы оба постарели лет на десять за одну только ночь».       — Петунья, — сказал он тихо. — Что бы ни случилось... мы должны думать о Дадли. Он не виноват. Ни в чём не виноват.       — Я знаю.       — Если нас посадят... — голос Вернона дрогнул, — если нас посадят, кто будет заботиться о нём?       Петунья закрыла глаза.       — Не знаю. У меня... у меня никого нет. Кроме... — она замолчала.       «Кроме волшебников. Родственников Лили. Но они исчезли после её смерти. Не объявлялись. Не интересовались Гарри... Впрочем, мы и не хотели, чтобы интересовались».       — У меня есть сестра, Мардж, — сказал Вернон. — Но она... она живёт одна. Со множеством собак. Не уверен, что она захочет взять Дадли на попечение.       — Мы спросим у неё, — Петунья открыла глаза. — Если дойдёт до этого — спросим. Может, она согласится. Временно. Пока мы... пока не...       Она не закончила. Не смогла закончить.       «Пока мы не выйдем из тюрьмы».       «Если выйдем...»       Они сидели на скамейке, под тенью дуба, посреди летнего парка, полного жизни и радости.       И чувствовали себя мёртвыми — изнутри.

***

      Адвокатская контора располагалась в старом георгианском четырёхэтажном здании из красного кирпича: высокие окна с белыми рамами, чёрная дверь с полированной медной табличкой.       Солидно. Респектабельно. Дорого.       Вернон и Петунья поднялись по ступенькам к входной двери. Вернон нажал на звонок.       Дверь приоткрылась с тихим жужжанием электронного замка.       Внутри — холл с мраморным полом, высокими потолками с лепниной, хрустальной люстрой. Стены были обшиты тёмным деревом. Картины в рамах — пейзажи, портреты суровых мужчин в париках (судьи прошлых веков?).       Справа — лестница на второй этаж, слева — дверь с табличкой «Приёмная».       Вернон толкнул дверь.       Приёмная была небольшой, но элегантной. Два кожаных кресла для посетителей, журнальный столик с глянцевыми журналами, стойка ресепшн из полированного дерева.       За стойкой — женщина лет пятидесяти, в строгом сером костюме, с аккуратной укладкой седеющих волос, в очках на тонкой цепочке. Она подняла взгляд от компьютера, профессионально улыбнулась:       — Добрый день. Чем могу вам помочь?       — Меня зовут Вернон Дурсль. У нас назначена встреча с мистером Ашфордом на четырнадцать ноль-ноль.       Женщина проверила что-то в журнале на столе, после чего кивнула.       — Да, вы записаны. Присаживайтесь, пожалуйста. Мистер Ашфорд освободится через несколько минут.       Они сели в кресла. Мягкие, удобные, очевидно обитые дорогой кожей.       Вернон взял наугад журнал со столика. Раскрыл на случайной странице. Смотрел на текст, не читая.       Петунья сидела неподвижно, руки сжаты на коленях, взгляд был устремлён в пол.       Часы на стене тикали. Две минуты после назначенного времени. Три минуты. Пять.       Дверь в глубине приёмной открылась. Оттуда вышел мужчина — высокий, худощавый, лет пятидесяти пяти, в безукоризненном тёмно-синем костюме-тройке; с острым, проницательным взглядом. Седые волосы были зачёсаны назад, имелась аккуратная седая бородка. В руке — кожаная папка.       — Мистер и миссис Дурсль? — Голос его был глубоким, спокойным, с лёгким налётом аристократизма.       Они встали.       — Да, — ответил Вернон.       — Меня зовут Джеймс Ашфорд. — Мужчина первым протянул руку. Рукопожатие было твёрдое, уверенное. — Проходите, пожалуйста, в мой кабинет.       Они последовали за ним по короткому коридору.       Стены были увешаны дипломами, сертификатами, фотографиями — Ашфорд с судьями, с коллегами, на конференциях.       Кабинет в конце коридора был просторным. Большое окно с видом на величественный купол собора Святого Павла, возвышающийся над крышами Сити. Массивный дубовый стол, в данный момент заваленный папками с различными делами. Книжные шкафы вдоль стен (от пола до потолка) — сотни томов законов, судебных решений, комментариев к ним... Два кожаных кресла для посетителей напротив стола. На стенах — ещё дипломы, сертификаты, фотография Ашфорда в мантии и парике (королевский адвокат?).       — Присаживайтесь. — Адвокат указал на кресла, после чего сел за стол. Открыл папку, достал оттуда чистый блокнот и дорогую перьевую ручку. — Прежде чем мы начнём, давайте сначала обсудим формальности. Первичная консультация длится один час и стоит двести фунтов. Если я решу взяться за ваше дело, мы обсудим условия дальнейшей работы — гонорар, аванс, порядок оплаты. Вас это устраивает?       — Да, — кивнул Вернон.       — Отлично. Также хочу сразу уточнить: всё, что вы скажете в этом кабинете, конфиденциально. Это адвокатская тайна. Я не имею права раскрывать эту информацию никому без вашего согласия. Даже суду. Вам это понятно?       — Понятно.       — Хорошо. — Джеймс взял ручку, приготовился писать. — Мой помощник упомянул, что речь идёт об обвинениях в жестоком обращении с ребёнком. Расскажите подробнее. С самого начала.       Вернон сглотнул, в горле пересохло.       — Это касается нашего племянника. Он... живёт с нами с младенчества. С ноября восемьдесят первого года.       — Официально оформленная опека?       — Нет. Не оформили.       Адвокат записал.       — Продолжайте.       Вернон рассказывал. Медленно, запинаясь, подбирая слова. Петунья иногда добавляла детали, которые он упускал.       О том, как Гарри появился у них. О чулане под лестницей. О питании. О работе по дому. О наказаниях. О ремне. О вчерашнем дне — о том, как мальчик упал, как они ждали, как вызвали скорую слишком поздно.       О допросе сегодня утром. О медицинском заключении.       О словах детектива.       Джеймс слушал, не перебивая их. Что-то помечал в блокноте. Лицо оставалось бесстрастным. Ни осуждения, ни сочувствия.       Это была его работа.       Когда Вернон закончил, повисла тишина.       Джеймс дописал что-то, отложил ручку. Откинулся на спинку кресла. Сложил руки домиком, подпёр подбородок.       Смотрел на них долго. Оценивающе.       — Мистер и миссис Дурсль, — наконец заговорил он медленно, тщательно подбирая слова. — Я должен быть с вами предельно честен. То, что вы описали, представляет собой серьёзное уголовное преступление по британскому законодательству.       Он взял один из томов с полки за спиной, раскрыл на месте с одной из закладок.       — Это Закон о детях и молодых людях, от 1933 года. Цитирую: «Если лицо, достигшее шестнадцати лет и несущее ответственность за ребёнка или молодого человека, умышленно причиняет вред, подвергает жестокому обращению, пренебрегает или оставляет без присмотра таким образом, что это может причинить ненужные страдания или нанести вред здоровью, то это лицо считается виновным в правонарушении».       Он закрыл книгу.       — Максимальное наказание — десять лет лишения свободы. Это если ребёнок выжил. Если же он умрёт... — он сделал паузу, — тогда дело может быть квалифицировано как непредумышленное убийство — и сроки возрастают, вплоть до пожизненного заключения.       Петунья всхлипнула, закрыла рот рукой.       Вернон побледнел.       — Но... но мы не хотели его смерти... — прошептал он.       — Я понимаю. Но данный закон не рассматривает умышленное убийство. Достаточно всего лишь грубой небрежности, халатности, пренебрежения обязанностями, которые привели к смерти. — Адвокат наклонился вперёд и продолжил: — Скажите мне честно: какова вероятность того, что мальчик не выживет?       — Врачи сказали... прогноз неопределённый... — Петунья едва выговаривала слова сквозь слёзы.       — То есть, он может умереть.       — Да.       Адвокат кивнул, записал что-то в блокноте. Потом отложил ручку, сложил руки на столе и посмотрел на Дурслей долгим, оценивающим взглядом.       — Хорошо. Теперь давайте обсудим вашу позицию и возможные стратегии защиты. — Он взял новый лист бумаги, начал писать, объясняя вслух. — У нас есть несколько потенциальных направлений.       Он поднял один палец.       — Первое: полное признание вины с акцентом на смягчающие обстоятельства. Вы признаёте все факты жестокого обращения, но подчёркиваете отсутствие умысла причинить серьёзный вред или смерть. Что действовали из ошибочных, но не злонамеренных побуждений. Что вы искренне раскаиваетесь и просите суд о снисхождении, указывая на смягчающие факторы.       Он поднял второй палец.       — Второе: частичное признание с оспариванием степени тяжести. Признаём некоторые факты — да, условия проживания были ненадлежащими, да, имели место физические наказания. Но оспариваем именно трактовку: утверждаем, что переломы и травмы были результатом несчастных случаев, неуклюжести ребёнка, а не систематического насилия. Что недоедание было связано с избирательностью в еде, а не с намеренным ограничением питания.       Он поднял третий палец.       — Третье: агрессивная защита с альтернативной версией. Будем утверждать, что ребёнок был проблемным, склонным к самоповреждениям, возможно, имели место психические отклонения. Что вы делали всё возможное в меру своих способностей, но не справлялись с трудным ребёнком. Оспариваем медицинские заключения, привлекаем собственных экспертов.       Адвокат опустил руку, внимательно изучая лица Дурслей.       — Какой из этих вариантов вам ближе? Что вы готовы изложить под присягой в суде?       Вернон и Петунья между собой переглянулись. В глазах Петуньи стояли слёзы. Вернон сжал кулаки на коленях, костяшки его пальцев побелели.       — Я... — голос Вернона был хриплым, едва слышным. Он откашлялся и заговорил снова. — Я не хочу врать. Не могу. Факты... факты такие, какие есть. Мы держали его в чулане. Били его ремнём. Давали ему меньше еды, чем нужно. Заставляли работать по дому с малых лет. Это правда. Всё это — правда.       Петунья сжала руки на коленях так сильно, что её пальцы тоже побелели.       — Но мы не хотели его смерти! — Голос её дрогнул, готовый сорваться на крик. — Никогда! Мы не планировали убить его! Мы просто... — она замолчала, подбирая слова, но их не находилось. Как объяснить необъяснимое? Как оправдать неоправданное?       — Мы просто не думали, что так всё выйдет, — закончил за неё Вернон тихо, глядя в пол. — Не думали о последствиях. Не думали, что дойдёт до этого. Начиналось всё с малого: с раздражения. С гнева на его мать — на Лили, — которая умерла и оставила нам этого ребёнка. Со страха перед его... его ненормальностью. А потом мы... мы привыкли. Привыкли к тому, что он живёт в чулане. Что мы его наказываем. Что он не такой, как Дадли. Привыкли, и это стало... стало нормой. Нашей нормой. Но это была неправильная норма. Больная.       Он поднял голову, посмотрел прямо в глаза адвокату.       — Я не буду врать. Не буду говорить, что он сам себя калечил или что у него были психические проблемы. Это неправда. Проблемы были у нас. У меня и у Петуньи. Мы виноваты. И мы готовы это признать.       Адвокат слушал, не прерывая их, помечая ключевые моменты. Когда Вернон наконец закончил, правовед медленно кивнул.       — Хорошо. Значит, выберем первый вариант. Полное признание вины со смягчающими обстоятельствами. — Он подчеркнул что-то в блокноте. — Это самая честная и правильная стратегия. И, как ни парадоксально, это может дать наилучший результат в долгосрочной перспективе. Суды более благосклонны к обвиняемым, которые признают вину, искренне раскаиваются и готовы сотрудничать со следствием. Это показывает, что человек осознал тяжесть содеянного и способен к исправлению.       Он взял чистый лист, начал составлять список.       — Теперь о смягчающих обстоятельствах, которые мы будем использовать. — Адвокат писал, объясняя вслух. — Первое: отсутствие прямого умысла причинить серьёзный вред или смерть. Вы не планировали убить ребёнка, не желали его смерти сознательно. Ваши действия были результатом длительного накопления негативных эмоций, халатности, пренебрежения обязанностями, но вы не предпринимали намеренные попытки убийства.       — Да, — кивнула Петунья. — Это правда. Мы никогда не хотели, чтобы он умер или пострадал.       — Второе: психологические факторы. — Адвокат устремил взгляд на Петунью. — Миссис Дурсль, вы упоминали, что ваша сестра Лили, мать Гарри, погибла несколько лет назад. Вы с ней были близки?       Петунья болезненно поморщилась, как от удара.       — Когда-то... в далёком, счастливом детстве. Но потом... потом всё несколько изменилось. Родители восхищались ею, гордились ею. А я была просто... скучной Петунией. — Голос её стал горьким. — Мы поссорились. Наговорили друг другу ужасных вещей. Я назвала её уродкой. Она назвала меня завистливой и мелочной. После этого мы почти не разговаривали. Максимум — несколько формальных писем в год. Холодные, натянутые. А потом... — голос её сорвался, — а потом она умерла. И я так и не извинилась перед ней. Не помирилась с ней. Последние слова между нами были полны ненависти.       Слёзы потекли по её щекам. Она не вытирала их.       — И когда нам принесли Гарри... когда я увидела этого младенца, с её глазами... я ощутила не любовь. Я чувствовала вину. Злость. Обиду. На неё — за то, что она умерла. На него — за то, что он живой, а она мертва. На себя — за то, что так и не простила сестру. Всё это смешалось в один клубок, и я... я перенесла всё это на ребёнка.       Адвокат кивнул, быстро записывая.       — Это очень важная информация, миссис Дурсль. Чувство вины, которое подсознательно трансформировалось в негативные эмоции по отношению к ребёнку. Классический механизм психологической защиты, хотя и крайне деструктивный. — Он тотчас же сделал пометку. — Мы обязательно привлечём психолога-эксперта, который сможет дать профессиональное заключение о вашем психологическом состоянии. Это не оправдание, но объяснение. Суд должен понять контекст, в котором происходили события.       Он продолжал писать.       — Третье: отсутствие криминального прошлого. У вас обоих есть судимости? Приводы в полицию? Штрафы за какие-либо правонарушения?       — Нет, — ответил Вернон и выпрямился. — Никогда не было. Я всегда был законопослушным гражданином, без каких-либо проблем с законом. Даже штрафы за превышение скорости не получал ни разу.       — Отлично. Это существенный плюс. — Адвокат поставил галочку. — Суд увидит, что перед ним не закоренелые преступники с длинной криминальной историей, а респектабельные граждане, впервые нарушившие закон. Это повышает шансы на более мягкий приговор. Четвёртое: социальный статус и стабильность. Мистер Дурсль, вы работаете? Кем?       — Да. Директором буровой компании «Граннингс». Работаю там семнадцать лет, последние несколько лет — на руководящей должности.       — Стабильная работа, руководящая позиция, большой стаж. — Адвокат записал. — Миссис Дурсль?       — Я домохозяйка. Занимаюсь воспитанием сына, веду хозяйство.       — Традиционная семейная модель, финансовая стабильность. — Правовед кивнул. — Это тоже сыграет в вашу пользу. Это показывает, что вы не маргиналы, не люди из социального дна. У вас есть стабильный доход, ухоженный дом, нормальная жизнь. Что делает произошедшее ещё более... аномальным. Но в контексте защиты это говорит о том, что вы способны к нормальному функционированию в обществе при правильной психологической помощи. Пятое: наличие другого ребёнка и обращение с ним. — Адвокат пристально посмотрел на обоих. — Как вы обращаетесь с родным сыном? Не били ли его?       — Нет! — Петунья воскликнула так резко, что адвокат чуть не вздрогнул. — Никогда! Ни разу в жизни! Мы любим Дадли. Заботимся о нём. Даём ему всё самое лучшее. Никогда не поднимали на него руку.       — Это критически важно, — Адвокат подчеркнул эту строчку дважды. — Показывает, что вы способны на нормальное, любящее родительское поведение. Что проблема была сфокусирована конкретно на Гарри, а не возникла в связи с общей неспособностью или нежеланием заботиться о детях. В сочетании с психологическим заключением это будет выглядеть примерно так: у вас были специфические психологические проблемы, связанные с этим конкретным ребёнком из-за вашей не пережитой травмы, связанной со смертью сестры. Но вы не садисты, не жестокие люди по природе.       Вернон нахмурился:       — Но разве это не выставляет нас в ещё более худшем свете? Не показывает, что мы выбирали? Что с одним ребёнком обращались прекрасно, а с другим — отвратительно?       Правовед покачал головой.       — В контексте защиты это можно интерпретировать иначе. Да, вы обращались с детьми по-разному. Но это не из-за врождённой жестокости или садизма. Это из-за специфической психологической травмы, связанной с одним конкретным ребёнком. Если бы вы били и мучили обоих детей — это было бы доказательством систематической жестокости, садизма, неспособности к нормальному родительству. Но вы этого не делали. С Дадли вы были нормальными родителями. Значит, проблема была не в вас как в родителях в целом, а в специфической ситуации с Гарри. Это разница между «опасные, жестокие люди, которых нужно изолировать навсегда» и «люди с психологическими проблемами, которых можно исправить с помощью определённой терапии».       Адвокат сделал паузу, предоставив Дурслям время переварить эту информацию.       — Шестое: раскаяние и готовность к изменениям. Вы оба демонстрируете искреннее раскаяние прямо сейчас. Вы не оправдываетесь, не перекладываете вину, не отрицаете очевидное. Это хорошо. В суд вы должны прийти, сохранив эту позицию и свыкнувшись с нею. Полное признание вины, искренние извинения, готовность пройти любую психологическую терапию и курсы по управлению гневом, а также программы реабилитации, которые захочет назначить суд. Это покажет, что вы осознали содеянное и искренне хотите измениться.       Петунья кивнула сквозь слёзы.       — Мы готовы. На что угодно. Лишь бы... лишь бы нас не посадили в тюрьму. Ведь кто присмотрит за нашим сыном?