Глава 13. ПУТИ НАЗАД НЕТ.

      — Седьмое: ваш возраст и состояние здоровья. — Адвокат взглянул на них оценивающим взглядом. — Вы пока ещё относительно молоды и без серьёзных заболеваний, насколько я вижу. Это нейтральный фактор. Если бы вы были пожилыми или тяжелобольными, можно было бы просить о более мягком наказании по состоянию здоровья. Но в вашем случае этот аргумент не сработает.       Правовед отложил ручку, посмотрел на заполненные листы.       — Итак, наша стратегия защиты будет такой: полное признание вины, но с акцентом на психологические факторы, отсутствие умысла, искреннее раскаяние и способность к исправлению. Мы будем просить суд о максимально мягком наказании в рамках закона, учитывая все смягчающие обстоятельства.       Он поднял взгляд на Дурслей.       — Теперь самое важное. Сотрудничество со следствием. Детектив должен был вам сказать, что будут ещё дополнительные допросы — вас, вашего сына, соседей, возможно, учителей Гарри, если он ходил в школу. Мой вам настоятельный совет: отвечайте на все вопросы честно и максимально полно. Не пытайтесь скрывать факты, приукрашивать реальность или отрицать очевидное. Будет сбор доказательств. Если вас поймают на лжи — ваша позиция ухудшится многократно. Потерять доверие суда можно только раз, и никакие смягчающие обстоятельства потом не помогут.       — Но... — Вернон неуверенно начал, — но разве адвокат не должен защищать своих клиентов? Искать способы оспорить обвинения? Найти лазейки в законе?       Адвокат посмотрел на него строго, почти сурово.       — Защищать — да. Здесь я соглашусь. Это моя работа, моя обязанность. Но защита не означает ложь или обман суда. — Он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Моя задача — представить вашу позицию в наилучшем свете, используя законные и этичные методы. Найти все возможные смягчающие обстоятельства. Оспорить доказательства, полученные с нарушением процессуальных норм. Убедиться, что ваши права соблюдаются на каждом этапе. Добиться справедливого, а не чрезмерно сурового приговора. Но я не буду помогать вам врать суду. Это неэтично, незаконно и, что самое важное — бесполезно. Правда всё равно всплывёт. Рано или поздно.       Он наклонился вперёд, глядя Вернону прямо в глаза.       — Более того, если я узнаю, что вы лжёте суду, используя мою защиту как прикрытие, я буду обязан отказаться быть вашим защитником. Я не могу и не намерен участвовать в обмане суда. Это вам понятно?       Вернон медленно кивнул, сглотнув комок в горле.       — Понятно. Мы... мы не будем врать. Обещаю вам.       — Хорошо. — Адвокат откинулся на спинку кресла, его лицо несколько смягчилось. — Я верю вам. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь вам. Но вы должны помочь себе сами, говоря правду.       Он взял новый лист бумаги.       — Теперь перейдём к более срочным вещам, которые нужно сделать немедленно. Первое и самое важное: вам необходимо срочно связаться с больницей. Узнать текущее состояние Гарри. Получить копии всех медицинских отчётов, заключений врачей, результатов анализов и обследований. Это критически важная информация. Если состояние мальчика ухудшится... — он не закончил фразу, но смысл был ясен. — Нам нужно быть готовыми к любому развитию событий.       Петунья побледнела ещё больше, если это вообще было возможно.       — Второе: подготовьтесь к вмешательству социальных служб. Они обязательно заинтересуются вашим сыном. Проведут проверку условий его проживания, его здоровья, психологического состояния. Опросят его о том, как с ним обращаются. Оценят, безопасно ли ему оставаться в вашей семье. — Адвокат говорил осторожно, но твёрдо. — Существует реальная вероятность, что его временно могут...       — Что?! — Петунья вскочила с кресла. — Они могут забрать Дадли?! Нет! Нет, этого не может быть! Мы никогда не трогали Дадли! Никогда!       — Я понимаю вас, миссис Дурсль. — Адвокат поднял руку успокаивающим жестом. — Но социальные службы действуют строго по протоколу. Когда в семье выявлен случай жестокого обращения с одним ребёнком, они обязаны проверить безопасность и условия проживания других детей в этой семье. Даже если нет прямых доказательств, что с Дадли обращались плохо, они могут решить, что существует потенциальный риск. Особенно... учитывая тяжесть обвинений, грозящих вам.       Петунья опустилась обратно в кресло, закрыв лицо руками. Плечи тряслись от беззвучных рыданий.       Вернон положил руку ей на плечо, но сам чувствовал, как земля уходит из-под ног.       «Они могут забрать у нас Дадли. Моего любимого сына. Из-за того, что мы сотворили с Гарри».       Адвокат выждал одну минуту, предоставив Петунье время немного успокоиться. Потом продолжил чуть мягче:       — Однако это не обязательно произойдёт. Если проверка покажет, что Дадли здоров, не имеет следов физического или психологического насилия, живёт в нормальных условиях — шансы на то, что его оставят с вами, значительно возрастают. Но проверка обязательно произойдёт. Вам нужно подготовиться к ней. Убедитесь, что в доме порядок, что у Дадли есть всё необходимое. И, самое важное, — Адвокат посмотрел на них строго, — не пытайтесь внушить мальчику, как и что говорить социальным работникам. Дети чувствуют ложь. Если он будет отвечать заученно, как робот, это вызовет подозрения. Пусть говорит правду — что с ним обращались хорошо, что его любят, что он не боится родителей.       — Он так и скажет, — прошептала Петунья. — Потому что это правда. Мы любим Дадли. Всегда любили.       — Хорошо. — Правовед сделал пометку. — Третье: финансовая сторона. Нам нужно обсудить это прямо сейчас. — Он достал калькулятор, начал считать вслух. — Подготовка к суду по делу такого уровня займёт от двух до четырёх месяцев, не больше. Мой гонорар — пять тысяч фунтов. Это включает изучение материалов дела, подготовку документов, работу с экспертами, консультации с вами, представительство на всех допросах и заседаниях, а также, собственно, защиту в суде.       Он выписывал цифры на листе, показывая их Дурслям.       — Плюс расходы: оплата психолого-психиатрической экспертизы, возможно — частных детективов для сбора свидетельств в вашу пользу, судебные издержки, копирование документов, транспортные расходы. Ещё минимум пять тысяч. Итого: десять тысяч фунтов. Реально же сумма может возрасти раза в два, если дело затянется или возникнут некоторые трудности.       Цифры повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.       Вернон быстро прикидывал в уме. У них на накопительном счету было двадцать тысяч фунтов — сбережения на будущее Дадли, на университет, на его машину, когда он подрастёт.       — Мы... — голос Вернона был хриплым. — У нас есть двадцать тысяч на счету. Можем заложить дом, взять кредит...       Адвокат кивнул, ожидая именно такого ответа.       — Хорошо. Вот что я предлагаю. Мы начинаем работу с авансом в семь тысяч фунтов. Это покроет первый месяц и основные расходы. Потом посмотрим по ходу дела — если всё затянется, если понадобятся дополнительные эксперты, мы обсудим дополнительные платежи. Но я не брошу ваше дело на полпути, даже если у вас закончатся деньги. Это вопрос профессиональной этики. Если я взялся вас защищать, то доведу дело до логического конца. Понятно?       Вернон медленно кивнул, чувствуя одновременно облегчение и тяжесть.       «Семь тысяч — сейчас. Значительная часть всех наших сбережений. А если понадобится больше — придётся продавать что-то. Машину? Украшения Петуньи? Брать кредиты под грабительские проценты?»       Но выбора не было.       — Мы согласны, — сказал он твёрдо. — Семь тысяч — авансом. Остальное — по мере необходимости.       — Отлично. — Адвокат достал из ящика стола стандартную форму контракта на оказание юридических услуг. Начал её заполнять, аккуратным убористым почерком вписывая данные: имена клиентов, суть дела, условия оплаты, обязанности обеих сторон. — Пожалуйста, изучите внимательно этот контракт, прежде чем подписывать его. Если возникнут вопросы — задавайте, я вам подробно отвечу на каждый.       Вернон взял документ. Три страницы напечатанного текста на плотной бумаге с водяными знаками.       Юридический язык, хоть формальный и сухой, но вполне понятный для человека, привыкшего читать деловые документы.       Основные пункты: Джеймс Ашфорд обязуется осуществлять защиту интересов Вернона и Петуньи Дурсль в уголовном деле по обвинению в жестоком обращении с несовершеннолетним. Клиенты обязуются предоставлять полную и правдивую информацию, являться на встречи по вызову адвоката, оплачивать услуги согласно установленным тарифам. Конфиденциальность гарантируется с обеих сторон.       Отказ от дела возможен только в случае грубого нарушения условий договора или нарушения адвокатской этики.       Вернон дочитал до конца, передал Петунье. Она тоже прочитала, медленно, водя пальцем по строчкам, после чего кивнула.       — Всё понятно. Подписываем.       Джеймс протянул дорогую перьевую ручку. Вернон взял её, расписался размашисто в конце третьей страницы. Петунья подписалась рядом. Ашфорд забрал документ, поставил свою подпись и печать фирмы.       — Минуточку... — Он прошёл к ксероксу у стены, снял три копии. Одну отдал Дурслям, остальные подложил в папку с делом. — Итак, контракт подписан. Теперь я официально являюсь вашим адвокатом. — Его голос был спокойным, деловым. — С этого момента всё, что происходит между нами, защищено адвокатской тайной. Вы можете говорить со мной абсолютно откровенно, не опасаясь, что информация где-то всплывёт. И я жду аванс в размере семи тысяч фунтов, который вы можете внести прямо сейчас — чеком или переводом на счёт фирмы. Реквизиты указаны в контракте. Как вам удобнее?       Вернон достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку — тёмно-синюю, в кожаном переплёте, от местного банка. Раскрыл её, взял ручку.       Семь тысяч фунтов.       Рука дрожала, когда он выписывал сумму прописью.       Поставил подпись, затем оторвал чек по перфорации и протянул адвокату.       Джеймс взял чек, проверил реквизиты, после чего удовлетворённо кивнул.       — Отлично. Чек будет обналичен завтра утром. Как только деньги поступят на счёт, я тотчас же начну работу над вашим делом. — Он тут же убрал чек в папку. — А пока давайте ещё раз обсудим ваши самые ближайшие действия.       Адвокат взял блокнот, начал составлять список, проговаривая вслух:       — Первое: сегодня же, как только вернётесь домой, позвоните в больницу. Узнайте актуальное состояние мальчика. Попросите разрешения на получение копий всех медицинских документов — они понадобятся мне для анализа. Обычно больницы требуют письменное заявление от опекунов. Вы всё ещё формально являетесь его опекунами, хотя и неофициальными.       Петунья кивнула, доставая из сумочки маленький блокнот и ручку. Начала записывать.       — Второе: подготовьтесь к визиту социальных служб. Он происходит в среднем в течение двух-трёх суток, вряд ли позже. Сотрудники явятся к вам в дом без предупреждения — это стандартная процедура. Проверят условия проживания Дадли, опросят вас обоих, потом ребёнка — отдельно. Возможно, захотят осмотреть весь дом, включая тот самый чулан, где жил Гарри.       Вернон побледнел.       — Они увидят...       — Да. Они увидят абсолютно всё. — Адвокат говорил жёстко, не смягчая тон. — И скрывать что-либо бессмысленно. Более того — опасно. Попытка помешать проверке или утаить информацию будет расценена как обструкция правосудия, а это — отягчающее обстоятельство. Поэтому мой вам совет: полное сотрудничество. Открыто покажите им дом. Ответьте на все вопросы честно. Но не пытайтесь оправдываться или спорить с ними. Просто констатируйте факты.       Он сделал паузу, глядя им в глаза.       — И самое важное: не инструктируйте Дадли, что именно говорить. Социальные работники — опытные специалисты. Они мгновенно распознают заученные ответы. Если мальчик будет отвечать естественно, своими словами — даже если эти слова будут простыми или наивными — это сыграет в вашу пользу. Искренность ребёнка докажет, что с ним обращались нормально.       Петунья записывала каждое слово, склонившись над блокнотом. Рука её тряслась, буквы выходили кривыми.       — Пункт третий: документы. — Адвокат перевернул страницу в блокноте. — Мне понадобятся копии следующих бумаг: ваши паспорта, свидетельство о браке, свидетельство о рождении Дадли. Если есть свидетельство о смерти родителей Гарри — Лили и Джеймса Поттера — оно тоже нужно.       Вернон покачал головой:       — У нас нет свидетельств об их смерти. Нам их не передавали.       — Понятно. А письмо, которое было оставлено вместе с младенцем, вы сказали, что выбросили?       — Да, — кивнул Вернон. — Много лет назад.       — Жаль. Оно могло бы стать доказательством того, что вы не похищали ребёнка, а взяли его по просьбе... кого бы то ни было. — Адвокат нахмурился. — Впрочем, мы попробуем обойтись и без него. Если будут вопросы о законности опеки, мы укажем на то, что в течение семи лет вообще никто — ни социальные службы, ни родственники Гарри, ни кто-либо ещё — не предъявлял претензий. Фактически, опека длилась годами, что создаёт определённую правовую презумпцию.       Он записал что-то, подчеркнул дважды.       — Четвёртое: свидетели. Нам понадобятся люди, которые могут дать показания в вашу пользу. Соседи, коллеги по работе, знакомые — те, кто знает вас как респектабельных, законопослушных граждан. Те, кто может подтвердить, что вы хорошие родители. Составьте список таких людей — имена, контакты, как долго они вас знают. Я свяжусь с ними, возьму письменные показания.       Вернон медленно кивнул.       — У меня есть коллеги... начальство в компании... соседи...       — Отлично. Чем их будет больше, тем лучше. — Адвокат сделал пометку. — Пятое: психолого-психиатрическая экспертиза. Я уже упоминал это, но повторюсь: вам обоим необходимо пройти обследование у квалифицированного врача. Это критически важно для нашей стратегии защиты. Эксперт должен установить, что вы не страдаете садистскими наклонностями, психопатией или иными расстройствами личности, наличие которых является подтверждением опасности для детей и общества. В своём заключении он, скорее всего, зафиксирует специфическую психологическую травму, связанную со смертью сестры миссис Дурсль, которая могла трансформироваться в негативные эмоции по отношению к племяннику.       Петунья подняла голову от блокнота.       — Это... это как признание, что я сумасшедшая?       — Нет. — Адвокат покачал головой. — Это признание, что у вас были психологические проблемы, которые не были диагностированы и не лечились. Что вы не получили необходимой помощи вовремя. Это не делает вас невменяемой или опасной для общества. Это делает вас человеком, нуждающимся в терапии. А это — веская аргументация для суда.       Он наклонился вперёд.       — Понимаете, миссис Дурсль, суд должен решить, кем вы являетесь: неисправимым преступником, которого нужно изолировать от общества, или человеком, совершившим преступление из-за психологических проблем, которые можно исправить? Психолого-психиатрическая экспертиза склонит чашу весов ко второму варианту. А это разница между реальным тюремным сроком и условным наказанием с обязательной терапией.       Петунья медленно кивнула, осознавая логику этого всего.       — Я... я согласна. Пройду экспертизу.       — И я тоже, — добавил Вернон.       — Превосходно. — Адвокат записал. — Я свяжусь с доктором Элизабет Чендлер — одним из лучших судебных психиатров в Лондоне. Она работает со мной по многим делам, её заключения являются неоспоримыми и имеют огромный вес в суде. Запишу вас на приём на следующей неделе. Стоимость экспертизы — пятьсот фунтов с каждого. Это входит в те дополнительные расходы, о которых я говорил.       Ещё тысяча фунтов. Вернон кивнул молча.       — Шестое: детектив, скорее всего, вызовет вас на дополнительные допросы. Как только он вам позвонит или уведомит вас о ближайшем допросе — немедленно свяжитесь со мной. Я буду присутствовать на каждом допросе лично. Это ваше право — иметь адвоката при даче показаний. И я настоятельно рекомендую им воспользоваться. Полицейские вполне могут начать задавать вопросы так, чтобы запутать человека, заставить его противоречить самому себе или сказать больше, чем следовало бы. Моя задача — проследить, чтобы вас не вводили в заблуждение, не давили психологически и не нарушали ваших процессуальных прав.       — Хорошо, — согласился Вернон. — Мы свяжемся с вами сразу же.       — Седьмое: пресса. — Лицо адвоката стало ещё серьёзнее. — Дело с участием ребёнка, жестоким обращением, драматическими обстоятельствами — это лакомый кусок для таблоидов. Рано или поздно — но всегда невовремя — журналисты узнают об этом. Возможно, случится утечка из полиции, возможно — через больницу, а могут просто через соседей, с которыми поболтает репортёр. И тогда начнётся охота.       Он говорил жёстко, почти сурово:       — Мой вам категорический совет: не давать никаких комментариев прессе. Ни под каким предлогом. Если журналисты подойдут к вам на улице — просто промолчите и уйдите. Если позвонят по телефону — сразу вешайте трубку. Если попытаются подкупить, угрожать, манипулировать — игнорируйте. Любое ваше слово будет вырвано из контекста, искажено и использовано против вас. Все ваши заявления для прессы — только через меня. Это понятно?       Петунья испуганно кивнула.       — Мы не будем говорить ни с кем.       — Хорошо. Поговорите с сыном на эту тему — никаких разговоров с чужими. Никакого общения с «добрыми» дяденьками или тётеньками, начинающегося с фраз типа «Хочешь конфетку?». Его лучше вообще не оставлять одного. Ни на секунду. Потому что одно неосторожное слово журналистам может похоронить наше дело ещё до суда. — Адвокат закрыл блокнот. — Общественное мнение — мощная сила. Если таблоиды представят вас как чудовищ, садистов, детоубийц — даже самые профессиональные судьи будут подвержены этому влиянию. Возможно, подсознательно, но влияние будет. Поэтому молчание — ваше лучшее оружие.       Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.       — Вопросы есть? Задавайте.       Вернон и Петунья между собой переглянулись. Затем Вернон неуверенно спросил:       — А... а каковы наши реальные шансы? Вот честно. Без приукрашивания.       Адвокат помолчал, обдумывая ответ. Потом заговорил медленно, взвешивая каждое слово:       — Шансы зависят от многих факторов, большинство из которых мы пока не знаем: выживет ли мальчик; будут ли у него долгосрочные последствия для здоровья; какие именно обвинения выдвинет Королевская прокурорская служба; какой судья будет вести дело; насколько агрессивно обвинение будет настроено.       Он сделал паузу.       — Но если оценивать по тому, что мы знаем сейчас... При самом благоприятном развитии событий — если мальчик выживет и полностью восстановится, если психолого-психиатрическая экспертиза будет убедительной, если мы соберём достаточно смягчающих доказательств — мы можем рассчитывать на условный срок с обязательной терапией и общественными работами. Возможно, запрет занимать определённые должности, связанные с детьми. Возможно, надзор социальных служб в течение нескольких лет.       Он посмотрел им прямо в глаза.       — Но при неблагоприятном развитии — если мальчик умрёт, если всплывут дополнительные отягчающие обстоятельства, если обвинение докажет особую жестокость... Тогда речь пойдёт о реальном тюремном сроке. От трёх до семи лет. Возможно, больше.       Петунья всхлипнула, прикрыв рот рукой. Вернон побледнел, но держался.       — Я не буду вас обманывать. — Адвокат говорил твёрдо. — Дело тяжёлое. Доказательства против вас неопровержимы. Медицинское заключение — катастрофическое. Свидетели — соседи, возможно, учителя — вероятно, подтвердят картину пренебрежения и жестокости. Но я буду сражаться за вас изо всех сил. Использую каждую законную возможность, каждую лазейку, каждое смягчающее обстоятельство. И у нас есть шансы. Реальные шансы.       Он наклонился вперёд, положив руки на стол.       — Но для этого вам нужно делать всё, что я говорю. Точно. Беспрекословно. Полное сотрудничество со следствием. Полная честность со мной. Никакой самодеятельности, никаких попыток скрыть факты или приукрасить. Если вы будете следовать моим инструкциям — мы пройдём через это. Договорились?       Вернон сглотнул, выпрямился, протянул руку через стол.       — Договорились.       Джеймс пожал ему руку — крепко, уверенно.       — Тогда приступим к работе.

***

      Они вышли из офиса адвокатской конторы в половине пятого дня. Солнце всё ещё нещадно палило, асфальт плавился под ногами. Лондон задыхался в июльском зное.       Вернон и Петунья сели в машину. Включили кондиционер на полную мощность. Сидели несколько минут молча, остывая — и физически, и эмоционально.       — Семь тысяч фунтов, — тихо сказала Петунья, глядя в окно. — Больше трети наших сбережений.       — Это наш единственный шанс. Без него мы можем оказаться в тюрьме. А Дадли останется один.       Петунья кивнула, не споря.       Вернон завёл двигатель, машина медленно выехала с парковки.       — Нам нужно позвонить в больницу, — сказал он. — Как сказал адвокат. Узнать о состоянии Гарри.       Петунья напряглась.       — Я... я боюсь узнавать об этом.       — Я тоже. Но это необходимо сделать.       Они ехали молча. Мимо проплывали улицы Лондона — старые викторианские дома, современные офисные здания, парки, скверы. Обычная городская жизнь.       А у них внутри — ад.       Через двадцать минут Вернон остановился у телефонной будки на углу улицы.       Заглушил двигатель, посмотрел на Петунью.       — Я позвоню.       Она кивнула.       Вернон вышел из машины, подошёл к будке. Достал из кармана мелочь, набрал номер справочной, узнал телефон нужной больницы. Записал на клочке бумаги.       Затем набрал номер больницы.       Последовали долгие гудки. Наконец ответили — женский голос, усталый, профессиональный:       — Добрый день! Королевская больница округа Суррей, справочная. Чем могу вам помочь?       — Добрый день. Меня зовут Вернон Дурсль. Я... я опекун Гарри Поттера, мальчика, который был недавно госпитализирован. Я хотел бы узнать о его состоянии.       — Одну минуту, пожалуйста.       Музыка ожидания. Классическая мелодия, неуместно бодрая.       Потом другой голос — мужской, более молодой:       — Мистер Дурсль? Это доктор Уилсон, лечащий врач Гарри.       Сердце Вернона ухнуло вниз.       — Да. Это я. Как... как он?       Пауза. Долгая, мучительная пауза.       — Мистер Дурсль, мальчик всё ещё находится в реанимации. Его состояние стабилизировалось после вчерашней остановки сердца, он находится в критическом состоянии. Мы продолжаем интенсивную терапию, восполняем потерю жидкости, поддерживаем функции организма. Но прогноз остаётся неопределённым.       — Что... что это значит?       — Это значит, что мы не можем предсказать исход. Он может пойти на поправку. Может остаться в коме на неопределённый срок. Может... — Доктор замолчал, не закончив фразу.       Но смысл был ясен.       Вернон прислонился лбом к стеклу телефонной будки.       — Можем ли мы... можем ли мы его навестить?       Последовала ещё одна пауза.       — Мистер Дурсль, вы же понимаете, что полиция проводит расследование по факту жестокого обращения с ребёнком? И что вы являетесь... подозреваемым в этом деле?       — Да. Я это понимаю.       — Тогда, полагаю, вам следует согласовать визиты с детективом, ведущим дело. Формально вы всё ещё опекуны, но... учитывая обстоятельства... я не уверен, что визиты будут разрешены.       Голос доктора был жёстким. Не враждебным, но холодным. Профессиональным.       — Я понимаю, — выдавил Вернон. — Спасибо за информацию, доктор.       — Мистер Дурсль, — голос доктора смягчился совсем немного, — я надеюсь, что мальчик выживет. Ради него самого. Не ради вас. Ради него.       — Я тоже на это надеюсь, — прошептал Вернон, после чего положил трубку.       Он постоял в телефонной будке несколько секунд, не двигаясь. Потом вышел и вернулся к машине.       Сел, закрыл дверь. Петунья смотрела на него вопросительно, очень испуганно.       — Он жив, — сказал Вернон. — Но в критическом состоянии. Прогноз тот же.       Петунья закрыла лицо руками и тихо заплакала.       Вернон завёл двигатель. Машина поехала дальше, к дому, к Дадли, к миссис Полкисс, к остаткам их разрушенной жизни.