Глава 26. РАЗГОВОР О ГАРРИ ПОТТЕРЕ.

      — Добрый вечер, мадам Боунс, — поздоровался Кингсли, закрывая дверь за собой и привычным жестом накладывая заклинание тишины одним движением волшебной палочки — это была привычка мракоборца, обсуждающего чрезвычайно конфиденциальные дела. — Прошу прощения за поздний визит. Знаю, что день был долгим для всех. Но у меня есть новый отчёт по делу Гарри Поттера. Чрезвычайно важный. Я не мог ждать до утра.       — Садитесь, Кингсли, — кивнула Амелия на стул напротив стола. — И не извиняйтесь. Вы знаете моё отношение к формальностям. Важные дела не терпят отлагательства. Итак, докладывайте.       Кингсли сел, положил папку на колени, раскрыл её и на мгновение задержал взгляд на первой странице.       — Состояние мальчика продолжает улучшаться быстрее, чем ожидали магловские врачи, — начал он, и в голосе его прозвучало облегчение. — Доктор Уилсон — главный лечащий врач — сообщил мне, что при сохранении текущей динамики Гарри может быть выписан из больницы через две, максимум три недели. Физическая реабилитация идёт исключительно хорошо, я бы даже сказал, удивительно хорошо. За последние дни он набрал ещё четыреста граммов веса — это отличный показатель для ребёнка в таком критическом состоянии. Переломы заживают без осложнений, мышечная масса постепенно нарастает. Вчера он впервые поднялся с кровати с помощью ходунков и смог самостоятельно, без помощи медсестёр, пройти около трёх метров.       Амелия слушала внимательно и, не поднимая глаз, делала на пергаменте короткие пометки, из которых впоследствии должен был сложиться вполне ясный и, по её расчёту, безупречно логичный отчёт.       — Это действительно хорошие новости. Врачи объясняют такую скорость восстановления?       — Говорят, что это исключение из правил. У магглов нет объяснения, почему ребёнок в таком состоянии восстанавливается настолько быстро. — Кингсли слегка улыбнулся. — Мы с вами знаем причину. Магия. Даже в подавленном, неразвитом и почти не поддающемся контролю состоянии она всё же способствует регенерации организма, которая идёт в разы быстрее, чем у обычного магловского ребёнка.       — Значит, его магическое ядро функционирует нормально, — констатировала Амелия. — Это хороший знак. А психологическое состояние? Как Гарри справляется эмоционально?       Выражение лица Кингсли изменилось — почти неуловимо; однако Амелия, знавшая его достаточно долго, уловила это по лёгкому напряжению в уголках глаз, по сжатой челюсти и по тому беспокойству, которое он тщетно старался скрыть.       — Сложнее, — признался он после паузы. — Гарри очень замкнут и осторожен. Доверяет мне лишь частично — я провожу с ним почти каждый день, разговариваю, пытаясь установить контакт — но чувствую, что он держит эмоциональную дистанцию и не подпускает близко. Психолог, работающий с ним, говорит, что это абсолютно нормальная и ожидаемая реакция на травму такого масштаба и длительности. Доверие к взрослым, особенно к мужчинам-авторитетам, серьёзно подорвано — возможно, необратимо. Восстановление займёт месяцы, скорее даже годы интенсивной терапии. Возможно, потребуется специализированная помощь: травмотерапия и работа с посттравматическим стрессовым расстройством.       Амелия кивнула. Ничего неожиданного. За последние две недели она успела прочесть столько литературы по детской психологии, что понимала: быстрого восстановления не будет. И не только потому, что травма велика и глубока — но и потому, что ребёнок сам, даже не осознавая, держит себя на расстоянии, словно защищая свой внутренний мир от посягательства чужих рук.       — Но есть один интересный, даже необычный момент, — продолжил Кингсли, перелистывая страницу. — Несмотря на эмоциональную замкнутость, Гарри интеллектуально чрезвычайно активен. Он не просто читает книги, которые я ему принёс. Он изучает их. Методично, систематически. Задаёт вопросы — и очень много вопросов. Причём не детских, а таких, что заставляют задуматься даже взрослого.       Амелия выпрямилась, полностью сосредоточив внимание:       — Какого рода вопросы? Приведите конкретные примеры.       — О магическом мире в целом — это ожидаемо, его неосведомленность объяснима: до недавнего времени он ничего не знал о нашем обществе. Интерес к законам — это уже любопытнее. Но когда речь зашла о процедуре опеки, ситуация стала по-настоящему странной. Его интересовал Визенгамот: структура, полномочия, регламент голосования. Он уточнял свои права как несовершеннолетнего волшебника, — Кингсли говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. — Он уточнял детали, которые обычно занимают лишь профессиональных законников.       — Процитируйте дословно, — распорядилась Амелия.       Кингсли прикрыл глаза, восстанавливая события в памяти.       — «Как именно принимаются решения об опеке? Кто входит в комиссию? Каков их статус и полномочия? Может ли ребёнок влиять на выбор? Если да, то в какой форме и насколько весомо его слово? Что будет, если он категорически отвергнет всех кандидатов? Существует ли альтернатива в виде государственного учреждения? Как обжаловать решение: в какие сроки и в каком ведомстве?».       Он открыл глаза и зафиксировал взгляд на Амелии.       — Это вопросы человека, который досконально знает систему. Который ищет процедурные лазейки и заранее выстраивает линию защиты.       На несколько секунд в кабинете повисла тишина — Амелия осмысливала факты. Тишину нарушала лишь тихая дробь её пальцев по дереву. Этот бессознательный жест был её верным спутником в раздумьях, своего рода метрономом мысли, который она, вопреки профессиональной выправке, так и не сумела изжить.

      «Ребёнок задаёт вопросы опытного юриста? Понимает процедуры? Ищет способы контролировать ситуацию?».       — Он прочитал все книги, которые вы ему принесли? — уточнила она.       — Да, все, — Кингсли покачал головой с выражением, которое можно было интерпретировать как смесь восхищения и беспокойства.       — Дайте оценку, Кингсли. Как эксперт — эксперту. Что с ним происходит? Откуда у ребёнка менталитет и логика опытного юриста?       Кингсли задумался, подбирая формулировки с предельной осторожностью:       — У меня имеется несколько теорий. Существует гипотеза, что перенесённая травма стала катализатором ускоренного когнитивного развития. В психологии описан феномен, при котором дети, растущие в агрессивной или непредсказуемой среде, вынуждены адаптироваться через развитие специфических навыков: гипербдительности, предиктивного анализа и поиска стратегий избегания угроз. Для Гарри годы жизни в условиях постоянного риска стали суровой школой стратегического мышления. Необходимость просчитывать последствия каждого шага, чтобы избежать физического наказания или лишения пищи, сформировала у него аномально раннее понимание причинно-следственных связей и способность к глубокому анализу ситуации.       Амелия едва заметно кивнула. Рассуждение выглядело здравым, но всё ещё не давало исчерпывающего объяснения.       — А вторая теория? — подсказала она, побуждая его продолжить.       — Последствия той ночи, — голос Кингсли стал тише, утратив прежнюю сухость. — Контакт с Убивающим заклятием. Гарри — единственный в истории, кто выжил после Авады Кедавры. Мы понятия не имеем, какой след это оставило в его естестве. Возможно, магия необратимо изменила его: ускорила развитие мозга или... — он оборвал фразу, словно наткнулся на невидимую преграду.       — Или создала связь с Тёмным Лордом, — Амелия произнесла вслух то, что он не решался озвучить. — Вот о чём Вы думаете?       — Да, — Кингсли нехотя кивнул. — Шрам на его лбу — не просто след от заклятия. Даже магловские врачи замечают странности: он не заживает до конца, а Гарри жалуется на покалывание и жжение, особенно по ночам. — Он выложил на стол еще один лист. — Я запрашивал неофициальное заключение в Мунго. Целители подтверждают: шрам буквально пропитан остаточной тёмной магией. Возможно, между мальчиком и Тёмным Лордом существует... связь. Магический канал.       — Какова же ваша третья теория? — спросила она.       — Он просто исключительно умён, — Кингсли едва заметно пожал плечами. — Одарённость, высокий коэффициент интеллекта, способность схватывать всё на лету. Иногда дети рождаются с таким потенциалом. Травма могла не создать этот интеллект, а лишь послужить катализатором, заставив его проявиться намного раньше срока.       Амелия кивнула. Три разумные версии, три вектора развития событий. Но данных для окончательного вывода по-прежнему не хватало.       — Требуется полное магическое обследование, — подытожила она. — Вы уже занялись этим?       — Разумеется. Я связался напрямую с главным целителем Мунго. Ситуация изложена, лучшие кадры мобилизованы: специалисты по магическим травмам, тёмным искусствам и детской магии, а также ведущий менталист. Они уже подготовили протокол обследования. — Кингсли перелистнул страницу. — Как только Гарри выпишут из магловской больницы — ориентировочно через две-три недели — его переведут в Мунго. Мы проверим всё: от состояния магического ядра до ментального фона. Шрам изучат отдельно, задействовав самые чувствительные диагностические чары. Каждый шаг будет задокументирован, отчёты будут отправлены в комиссию по опеке и копия — лично вам в руки.       — Отлично, — одобрительно кивнула Амелия, ставя финальную точку. — Держите меня в курсе. Я хочу видеть результаты обследования сразу же, как только они будут готовы. — Она отложила перо и посмотрела Кингсли прямо в глаза. — Теперь перейдём к кандидатам. Что слышно о Малфое?       Лицо Кингсли окаменело, а челюсти плотно сжались — это выражение всегда выдавало в нём глубокое профессиональное отвращение.       — Малфой усиливает давление. Систематически и крайне агрессивно, — Кингсли извлёк из недр папки отдельный свиток и развернул его. — За последнюю неделю на меня вышли шестеро членов Визенгамота. Кто-то действовал в лоб: караулили в министерских коридорах под предлогом случайных встреч. Кто-то присылал официальные запросы. Но посыл у всех один — «настоятельно рекомендовать» кандидатуру Люциуса как единственно верную для опеки над мальчиком.       Амелия почувствовала, как гнев, до этого лишь тихо тлевший внутри, вспыхнул с новой силой.       — Имена, — отчеканила она. — Все. По порядку.       — Главы двух древних родов из «Священных двадцати восьми», — начал перечислять Кингсли. — Один из них нанёс визит три дня назад, якобы по вопросу старого расследования. В конце разговора он «между прочим» заметил, что Малфой — идеальный кандидат. Упоминал финансовый фундамент, связи, чистокровное наследие. Намекнул, что поддержать Люциуса было бы «политически зрелым» жестом.       Кингсли перевернул лист, его голос стал ещё тише:       — Следом — двое действующих членов Визенгамота. Один прислал официальное письмо с личной печатью. Формулировки безупречно дипломатичны, но суть та же: мягкое давление и прямая рекомендация. Ещё двое «случайно» повстречались со мной в министерских лифтах. Все — по одному сценарию, Боунс. Словно они зачитывали текст с одного и того же пергамента.       Кингсли выдержал паузу перед последним именем. Его взгляд стал тяжёлым:       — И... Корнелиус Фадж.       Амелия почувствовала, как под столом её пальцы с силой впились в ладони.       «Фадж. Заместитель главы Департамента чрезвычайных ситуаций. Какое отношение его ведомство имеет к делам об опеке? Человек, который должен заниматься ликвидацией последствий катастроф, внезапно проявляет рвение в распределении мальчика в «нужную» семью?».       — Вызвал меня в кабинет позавчера. Официально — для отчёта о ходе дела, фактически — двадцать минут расписывал достоинства семьи Малфоев. Говорил о том, какой «политически мудрой» стала бы эта опека и как она «укрепила бы единство магического сообщества после войны». — Кингсли говорил с едва сдерживаемым презрением. — В финале он прямо намекнул: моё «конструктивное сотрудничество» в этом вопросе будет «благоприятно отмечено» при следующем распределении постов.       — Он предложил Вам взятку, — констатировала Амелия. Это был не вопрос — сухой юридический вердикт.       — По сути — да. Завуалированно, но достаточно однозначно.       — Что Вы ответили?       — Ответил, что решение принимает комиссия, а не отдельные чиновники. Что процедура регламентирована законом и не терпит политических игр. И что мой долг — обеспечить благополучие ребенка, а не обслуживать интересы влиятельных фигур. — Кингсли позволил себе слабую, холодную улыбку. — Фадж остался крайне недоволен. Сказал, что я «проявляю неоправданную косность» и «не желаю видеть более широкого контекста».       Амелия резко поднялась, и кресло с глухим стуком откатилось к стене. Она подошла к окну и замерла, глядя на зачарованный пейзаж. Магическое обслуживание Министерства сегодня решило пустить ливень: крупные капли беззвучно разбивались о стекло, искажая вид серого, несуществующего лондонского неба.       Она простояла так несколько секунд, собираясь с мыслями, а затем развернулась. Голос её был тихим, но в этой тишине ярости было больше, чем в любом крике:       — Кингсли. Слушайте меня очень внимательно. Вы находитесь под моей личной защитой. Я — глава Отдела магического правопорядка. Я — член Визенгамота с правом голоса. — Она сделала шаг вперёд, и в этом движении читалась хищная решимость. — Никто — слышите меня? — абсолютно никто не посмеет тронуть моих людей, пока я в этом кресле. Если Фадж или кто угодно ещё попробует давить на Вас или угрожать Вашей карьере — Вы немедленно докладываете мне. Документируйте каждое слово, каждую встречу, каждое письмо. Я разберусь с этим лично. Обещаю: они пожалеют, что решили играть на моём поле.       Кингсли выпрямился, и в его взгляде облегчение смешалось с глубоким уважением:       — Благодарю Вас, мадам Боунс. Ваша поддержка... значит для меня очень много.       Амелия коротко кивнула. Она вернулась к столу, но не села — осталась стоять, навалившись на него всем телом и упершись ладонями в столешницу.       — А остальные кандидаты? — она подалась вперёд, фиксируя взгляд на Кингсли. — Боунсы — то есть я сама, Крауч, Тонксы, Джоунсы. Кто-то из них пытается влиять на процесс?       — Нет, — Кингсли твёрдо качнул головой. — С Вашей стороны — никаких действий вне рамок протокола.       — Крауч?       — То же самое. Подал документы, прошёл первичную проверку и ждёт решения. Ведёт себя подчёркнуто корректно, попытки форсировать события — не проявляет.       — Тонксы?       — Было одно письмо, с неделю назад. Искреннее, очень личное. Писала Андромеда. Предлагают Гарри семью и дом, которого у него не было. Но это не давление, мадам Боунс. Просто человеческое выражение надежды.       — Джоунсы?       Кингсли нахмурился, в его голосе проскользнуло недоумение:       — Полное молчание. Две с половиной недели — ни одного сигнала. Никто не пытался связаться со мной или комиссией. Они даже не уточняли, принята ли их заявка к рассмотрению.       — Это странно, — Амелия медленно опустилась в кресло. — Почему семья, претендующая на опеку над самым известным ребёнком Британии, ведёт себя настолько пассивно? Даже для непубличных людей такая тишина неестественна. Любой нормальный опекун хотя бы поинтересовался бы состоянием мальчика.       — Я тоже не понимаю их стратегии, — признался Кингсли. — На той неделе я поднял их личные дела. Генри Джоунс проработал много лет в Отделе регулирования магических популяций и контроля над ними, он является чиновником третьего ранга. Характеристика стерильная: ни одного взыскания или жалобы за всю карьеру. Элизабет Джоунс: домохозяйка, в прошлом — корректор в «Пророке». Дети: старший зачислен на первый курс Гриффиндора (оценки средние), в отчётах декана — никаких замечаний; младшей семь лет, способности подтверждены. Соседи описывают их как образцовую семью: тихие, вежливые, участвуют в жизни общины. Финансы в порядке: стабильный средний доход, дом в собственности. — Кингсли едва заметно развёл руками. — На бумаге это идеальная, абсолютно среднестатистическая ячейка общества.       — Но что-то Вас цепляет, — Амелия подалась вперёд, не сводя с него глаз. — Я слышу это в Вашем тоне.       — Именно то, что они слишком прозрачны, — признался Кингсли. — Стерильное досье, полное отсутствие амбиций и абсолютная пассивность. Это не складывается в логичную картину. Зачем рядовой семье без политического веса и избытка ресурсов брать на себя такую колоссальную ответственность? Каков их истинный мотив?       — Возможно, ими движет обычное сострадание, — Амелия произнесла это вслух, словно проверяя теорию на прочность, но в её голосе сквозило явное сомнение. — Простое человеческое желание помочь сироте.       — Допустим, — нехотя кивнул Кингсли. — Но я не могу избавиться от ощущения, что здесь есть второе дно. Слишком ровные швы у этой истории, Амелия. Мы чего-то не видим.       — Продолжайте наблюдение, — распорядилась Амелия. — А теперь главное. Вы говорили с Гарри обо мне?       — Да. Он расспрашивал о каждом кандидате. О вас — кто вы, каковы ваши мотивы и как Вы планируете совмещать руководство Отделом с воспитанием ребёнка. — Кингсли взял небольшую паузу. — Я был предельно честен. Рассказал о Вашем пути в Министерстве. О гибели Ваших близких. Сказал, что вы строгая, но справедливая. Что обеспечите ему абсолютную безопасность и любые ресурсы, но вряд ли сможете окружить его привычным семейным теплом.       — Его реакция? — коротко бросила Амелия, внутренне напрягаясь.       — Сказал, что ему нужно время. Что он хочет взвесить все «за» и «против» по каждому варианту. — В уголках глаз Кингсли пролегли мелкие морщинки от едва заметной улыбки. — Ребёнок, рассуждающий категориями рационального анализа.       Амелия медленно кивнула, словно этот ответ окончательно подтвердил её догадки.       — Это признак интеллекта. И предельной осторожности. Он больше не позволит принимать решения за него, не будучи частью процесса. Мальчик пытается вернуть себе контроль над собственной жизнью, и я это не просто понимаю — я это уважаю.       Амелия медленно кивнула. Информация внушала сдержанный оптимизм. Гарри Поттер явно не собирался быть ведомым; он не ждал, пока взрослые окончательно распорядятся его будущим. Он анализировал, сопоставлял факты и пытался вернуть себе контроль над ситуацией — насколько это вообще было подвластно ребёнку в его положении.       «Мне это нравится. Признак настоящей силы. Он не просто уцелел в ту ночь физически — он сохранил ментальный стержень».       — Он также спрашивал о Малфое, — добавил Кингсли, и его тон стал ещё жестче. — Детально. Его прошлое, роль в войне, история с «Империусом». Я не стал смягчать углы. Сказал прямо: Малфой почти наверняка носил Метку и купил себе свободу. Объяснил, что для Люциуса Гарри — не ребёнок, нуждающийся в семье, а ценный политический актив. Символ, с помощью которого можно отмыть собственное имя и вернуть власть.       Кингсли на мгновение отвёл взгляд, вспоминая лицо мальчика в тот момент.       — Я сказал ему, что опека Малфоя станет для него катастрофой. Что его превратят в живой трофей.       — И как Гарри это вопринял? — Амелия замерла, внимательно наблюдая за реакцией Кингсли.       — Без тени сомнения, — Кингсли выделил каждое слово. — Он также прямо и заявил: «Я не пойду к Малфоям. Ни при каких условиях. Мои родители сражались против Тёмного Лорда и тех, кто ему служил. Принять опеку Люциуса — значит предать их память. Я буду сопротивляться этому до конца».       Амелия ощутила, как ледяное напряжение, сковывавшее плечи последние полчаса, наконец начало отступать.       «Он не просто понимает. Он ведёт свою войну. Мальчик осознает цену своего имени и не намерен отдавать его врагу».       — Эти слова зафиксированы? — её голос вновь стал сухим и деловым. — У нас есть официальный протокол опроса, где задокументирована его позиция?       — Да. Мнение Гарри по каждому кандидату зафиксировано и будет озвучено на заседании как официальное волеизъявление опекаемого. — Кингсли подался вперед. — Это не выбивает почву из-под ног Люциуса окончательно — его ресурсы слишком велики. Но категоричный отказ ребенка создаёт юридический тупик. Даже те члены Визенгамота, что давно сидят у Малфоя в кармане, побоятся голосовать «за». Политическое самоубийство пахнет хуже, чем золото, а «Пророк» вцепится в такой скандал мёртвой хваткой. Заставить национального героя жить под одной крышей с бывшим Пожирателем вопреки его воле? На такое не решится даже Фадж.       — Значит, мы обеспечим им утечку, — отрезала Амелия. — Если Малфой решит идти напролом, игнорируя волю ребёнка, я лично передам материалы в редакцию. Гнев общественности — это единственный яд, против которого у Люциуса нет антидота. Публичная казнь репутации иногда эффективнее любых судов.       Амелия взяла перо. На чистом пергаменте под её рукой начали появляться резкие, размашистые строчки:       — Я начинаю консолидацию Визенгамота. Мне нужны люди, которые помнят запах гари после налётов Пожирателей. Те, кто потерял близких и не купился на показное раскаяние Малфоя. — Она начертила несколько кругов, обозначая блоки влияния. — Главы старых семей, чьи сыновья не вернулись с той войны. Ветераны правопорядка, сохранившие кресла. Это пять голосов, включая мой. Для блокировки решения нам нужно больше.       — Задача на грани невозможного, — заметил Кингсли, глядя на схему. — У Малфоя «железный блок» из пятнадцати голосов: союзники по крови и те, кто у него в глубоком финансовом долгу. Ещё штук десять-двенадцать он либо купит, либо запугает до икоты. Итого у него в кармане почти половина состава. Остаётся «болото» — те, кто будет ждать, куда качнётся маятник.       — Я в курсе, — Амелия продолжала стремительно чертить схемы на пергаменте. — Но мой пост даёт мне не только обязанности, но и рычаги. Как глава Отдела, я вижу всё: отчёты о нарушениях, сомнительные сделки, закрытые расследования. У многих в Визенгамоте есть свои скелеты в шкафу. Ничего такого, что тянет хотя бы на небольшой срок в Азкабане, но этого вполне достаточно, чтобы разрушить карьеру или брак. Я могу... освежить их память. Деликатно, скажем так.       Кингсли позволил себе короткую, почти восхищённую усмешку:       — Вы всерьёз планируете использовать методы из арсенала Малфоя, чтобы защитить от него мальчика? Собираетесь шантажировать Визенгамот ради одного ребёнка?       — Я собираюсь использовать все доступные мне рычаги, чтобы защитить сироту от человека, который является преступником во всём, кроме формального приговора, — жёстко поправила его Амелия. — Если для этого нужно напомнить коллегам об их былых... прегрешениях, я сделаю это без тени сомнения. В этой игре проигрыш означает сломанную жизнь ребёнка.       Она поставила жирную точку, отложила перо и промокнула пергамент. Взгляд её снова стал цепким и прямым:       — Когда Ваша следующая встреча с Гарри?       — Завтра вечером.       — Передайте ему от меня... — Амелия замолчала на мгновение, подбирая слова. — Скажите, что я делаю всё, чтобы обеспечить законность процесса. Что его голос будет услышан. И что я лично костьми лягу, чтобы не допустить его передачи Малфою. Но будьте с ним честны: решение за комиссией. Я не могу гарантировать результат и не хочу кормить его ложными надеждами. В его жизни и так было слишком много лжи.       — Понял. Я передам всё дословно.       Кингсли поднялся, убрал папки в сумку и направился к выходу. У самой двери он на мгновение замер, коснулся палочкой косяка и прошептал контрзаклинание. Амелия услышала тихий щелчок магии — звук лопнувшей мембраны, которая отсекала их от остального мира. В кабинет тут же ворвались приглушённые звуки ночного Министерства: далёкое шарканье метлы уборщика в коридоре, скрип половиц и отдалённый шелест совиных крыльев.       Уже взявшись за ручку двери, он помедлил и обернулся:       — Мадам Боунс... Могу я задать личный вопрос?       — Задавайте, — Амелия не шелохнулась, лишь её взгляд стал чуть более настороженным.       — Почему Вы так вкладываетесь в это дело? — Кингсли подбирал слова с осторожностью. — Я работаю под Вашим началом несколько лет. Видел Вас в сотнях процессов. Вы всегда безупречны, всегда эффективны. Но здесь... всё иначе. Вы вовлечены эмоционально. Почему именно он?       Амелия долго молчала, глядя на догорающий в камине огонь.       — Потому что я смотрю на него и вижу себя, — ответила она наконец. Голос её звучал ровно, но в нём сквозила боль. — Ту версию меня, которой я могла бы стать после гибели Эдгара, если бы не работа. Сломленную. Опустошённую. Потерянную. — Она перевела взгляд на Кингсли. — Гарри Поттер прошёл через ад, который раздавил бы большинство взрослых. Но он не просто выжил. Он анализирует. Борется. Он пытается вернуть себе право голоса. Такое мужество — редкость. Это сила, которую нужно защитить, а не отдать на растерзание ради чьих-то амбиций.       Она на мгновение прикрыла глаза.       — И, возможно, спасая его, я пытаюсь искупить то, что не смогла спасти свою семью. Не самый рациональный мотив для главы правопорядка. Но честный.       Кингсли склонил голову в знак глубокого уважения.       — Спасибо за искренность, мадам. Теперь я понимаю. И... я рад, что именно Вы ведёте это дело.              Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Амелия осталась в опустевшем кабинете одна. Она посмотрела на фотографию Эдгара на столе. На его открытую улыбку. На племянников, возившихся у его ног.       Счастливые, живые, ещё не знающие, что их мир скоро превратится в пепел.       «Я не успела к вам, — подумала она. Эта мысль была её тенью все эти несколько лет. — Но к нему я успею».       Она снова придвинула к себе пергамент с планом.       Перо заскрипело по бумаге с новой силой. Имена союзников. Аргументы для сомневающихся. Рычаги давления для тех, кто понимает только язык силы.       Юридические лазейки на случай, если придётся наложить право вето и пойти на открытый конфликт с Министром.       Стрелки часов перевалили за два часа ночи, когда Амелия наконец начала собирать вещи.       В этот момент в стене за её спиной раздался тихий металлический лязг — сработала пневматическая труба министерского жёлоба для экстренной входящей корреспонденции.       В кабинет, шумно взмахивая крыльями и стряхивая с перьев каминную сажу, вывалилась крупная полярная сова с пронзительными янтарными глазами.       Амелия узнала её мгновенно — это была сова Альбуса Дамблдора. Впустив птицу на край стола, Амелия сорвала красный сургуч с печатью феникса. Пробежав глазами короткие, написанные знакомым размашистым почерком строки, она удовлетворённо кивнула. Дамблдор подтверждал свою поддержку.       Это был тяжёлый аргумент, который мог перевесить чашу весов в самый критический момент.       Достав из коробки на подоконнике совиное печенье, она угостила птицу. Сова благодарно ухнула, аккуратно приняла лакомство и, взмахнув мощными крыльями, нырнула обратно в тёмное устье почтового камина, направляясь в сторону Шотландии.       Магическая иллюзия неба за окном начинала светлеть, приобретая холодный стальной оттенок.       Рассвет нового дня. Ещё один шаг к заседанию комиссии. Ещё один день борьбы за будущее Гарри Поттера.       Битва только начиналась. И Амелия Боунс не собиралась проигрывать.