Глава 25, часть 2: ЖИЗНЬ И ОБМАНЫ АЛЬБУСА ДАМБЛДОРА.

      Альбус стиснул зубы, глядя на эти имена. Пальцы сжались на краю пергамента, слегка сминая его.       Люциус и Нарцисса Малфой.       Люциус Малфой — глава одной из самых древних и чистокровных семей в Британии. Председатель Попечительского совета Хогвартса. Крупнейший спонсор Министерства.       И бывший Пожиратель Смерти.       Он помнил Люциуса молодым. Красивым, обаятельным, невероятно умным. И абсолютно лишённым совести. Во время Первой Магической Войны циркулировали слухи — непроверенные, но настойчивые — о том, что Малфой был одним из ближайших советников Волдеморта. Что он лично участвовал в пытках. В убийствах целых семей. Что наслаждался страданиями жертв.       Но после падения Тёмного Лорда Малфой предстал перед Визенгамотом с безупречной защитой. И заявил, что находился под действием заклятия «Империус».       Предоставил алиби. Внёс огромное пожертвование на восстановление.       И был оправдан.       Альбус тогда не возражал. Не потому, что верил в невиновность Малфоя. А потому, что понимал: без прямых доказательств осудить влиятельного аристократа было невозможно.       «Моя ошибка, — признал он сейчас, глядя на имя Малфоя в списке. — Я должен был настоять на более тщательном расследовании. Но я был слишком занят другими проблемами. Восстановлением волшебного мира. Поисками оставшихся Пожирателей Смерти».       «Формальные плюсы: Богатство. Статус. Связи. Лучшее образование. Доступ к магическим знаниям.       Реальность: Катастрофа. Если Малфой получит опеку — он получит контроль над символом. Над «Мальчиком, который выжил». Сможет формировать его мировоззрение.       Обратить против всего, за что боролись Джеймс и Лили. Возможно — и эта мысль была ужасной — даже подготовить почву для возвращения Волдеморта.       Этого нельзя допустить. Ни при каких обстоятельствах».       Семья Джоунс. Генри (37 лет) и Элизабет (35 лет). Имеют двоих детей. Средний достаток. Живут в Уэльсе.       Альбус меньше всего знал об этой семье. Они были... обычными. Тихими. Незаметными.       «Плюсы: Именно эта незаметность. Гарри мог бы расти вдали от прожекторов публичности.       Минусы: Полная неизвестность. Кто они? Каковы их истинные мотивы? Почему обычная семья без амбиций хочет взять опеку над самым известным ребёнком волшебного мира?»       Альбус закрыл папку, затем снял очки и потёр уставшие глаза.       «Нет идеального выбора. Опять эти компромиссы... Вечная жертва одних качеств ради превосходства в других».       Портрет Армандо Диппета — директора Хогвартса до Альбуса, доброго старика с круглым лицом — вдруг проснулся. Зевнул и посмотрел на Дамблдора:       — Ты снова берёшь на себя слишком много, Альбус, — пробурчал он сонно. — И всегда брал. Ты думаешь, что можешь контролировать судьбы. Защищать всех. Но никто не может спасти всех. Даже ты.       — Я должен попытаться, — тихо ответил Альбус, не поднимая взгляда.       — И сломаешься под этим бременем, — предупредил Диппет. — Снова. Это уже произошло однажды. Помнишь? Или годы стёрли то лето из памяти?       Альбус вздрогнул.       Воспоминание обрушилось на него с силой Непростительного заклятия — яркое, болезненное, несмотря на десятилетия, прошедшие с той ночи.       Ему было восемнадцать. Он только что закончил Хогвартс с блестящими результатами.       Был полон планов изменить мир. Но оказался вынужден вернуться в Годрикову Впадину — заботиться о младшей сестре Ариане после смерти матери.       И тогда приехал Геллерт Гриндевальд.       Они стали друзьями. Больше, чем друзьями. Вместе мечтали о революции. О том, чтобы магический мир вышел из тени. Чтобы волшебники правили — «ради высшего блага», конечно.       Аберфорт — младший брат Альбуса — пытался остановить их. Началась ссора, а затем дуэль.       — Помню, — хрипло ответил он портрету. — И никогда не забуду.       — Тогда будь осторожен, — уже мягче произнёс Диппет. — Гарри Поттер — не фигура на твоей шахматной доске. Он живой ребёнок.       Портрет через несколько мгновений закрыл глаза.       Альбус сидел неподвижно.       «Но он и есть фигура. Самая важная фигура в игре, которая определит будущее нашего мира».              Директор вспомнил то самое пророчество:       «Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда... рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца... и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы... И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой... тот, кто достаточно могущественен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца...».       Гарри Поттер — Избранный.       Единственный, кто сможет победить Волдеморта.       «И моя задача — подготовить его. Даже если это означает манипуляцию. Даже если это означает жертвы. Даже если...»       Он не закончил мысль.

***

      Отдел магического правопорядка Министерства Магии Великобритании.       Амелия Сьюзен Боунс сидела в своём кабинете, когда старинные магические часы на стене мелодично пробили половину десятого вечера. Звук напоминал колокольный звон где-то высоко в горах. Большинство сотрудников Министерства давно разошлись по домам, оставив после себя пустые коридоры, погашенные камины и тишину, которая всегда казалась Амелии более комфортной, чем дневная суета.       Только уборщики — в основном сквибы, благодарные за любую работу в магическом мире, где к ним относились с плохо скрываемым пренебрежением — тихо двигались по этажам с мётлами и вёдрами. Их тени скользили по стенам, искажённые светом настенных факелов, которые горели вечным пламенем уже сотни лет. Ночная смена мракоборцев дежурила в своём Управлении, готовая в любой момент вылететь через камины по сети Летучего пороха на место преступления.       Амелия же работала. Впрочем, как и всегда. Как каждый вечер последние несколько лет.       Её кабинет был строгим до аскетичности — свидетельство характера Амелии: так считали те, кто бывал здесь. Тёмно-серые стены без украшений, без картин, без каких-либо попыток смягчить суровость помещения. Массивный дубовый стол, покрытый следами от бесчисленных документов, заклинаний обнаружения и случайных ожогов от неосторожно брошенных свитков пергамента, на которых чернила ещё не высохли.       Книжные полки вдоль всех стен, забитые юридическими томами в потёртых кожаных переплётах, справочниками по магическому праву, изданными ещё в девятнадцатом веке, сборниками прецедентных решений Визенгамота за последние триста лет, учебниками по борьбе с Тёмными искусствами с закладками на самых важных главах.       Строгие деревянные стулья для посетителей стояли перед столом — намеренно неудобные, со спинками, которые заставляли держать осанку, чтобы встречи не затягивались дольше необходимого. В углу — запертый шкаф из чёрного дерева с самыми секретными делами, защищённый не только замком, но и целым набором защитных чар: отпугивающими, маскирующими, чарами обнаружения взлома, а также парализующим и оглушающим проклятиями.       Единственным личным предметом в кабинете была фотография на столе, в простой серебряной рамке.       Магловская фотография — Эдгар никогда не любил волшебные, говорил, что это жутко, когда изображение смотрит на тебя, двигается, иногда даже пытается с тобой заговорить. На снимке он улыбался — широко, гордо, беззаботно, с той радостью, которая бывает только в моменты настоящего триумфа. День получения звания старшего мракоборца. Рядом с ним стояла его жена Мэри, обнимая его за талию, а у их ног — двое детей, смеющихся над чем-то за кадром.       Они не знали тогда, что через некоторое время все четверо погибнут. Что Пожиратели Смерти ворвутся в их дом во второй половине 1981 года и не оставят никого в живых. Что тела найдут только утром, когда соседи заметят открытую дверь и зелёное свечение Тёмной Метки над крышей.       Амелия подняла взгляд на фотографию — она делала это каждый раз, когда нужна была передышка от документов, каждый раз, когда усталость становилась слишком тяжёлой — и на мгновение позволила себе вспомнить улыбку брата и смех племянников.       Запах воскресного обеда, который Мэри готовила по старинному семейному рецепту.       Тепло, которое наполняло их дом, когда вся семья собиралась вместе. Всё это осталось только в памяти.       Она моргнула, прогоняя влагу, которая предательски выступила в уголках её глаз.       Затем вернулась к работе. Воспоминания не вернут мёртвых. Но работа может защитить живых. Это она повторяла себе каждый день. Это было её мантрой, её оправданием, её способом продолжать существовать.       Перед ней лежало дело Гарри Поттера.       Папка была толстой, тяжёлой, перевязанной красной лентой — знак особой важности, используемый только для дел государственного значения. За несколько недель с момента официального уведомления от магловских социальных служб она разрослась как минимум вдвое.       Медицинские отчёты на десятках страниц.       Свидетельские показания врачей, медсестёр, соседей.       Отчёты Кингсли с регулярными обновлениями о состоянии мальчика приходили каждые два дня, иногда чаще. Досье кандидатов на опеку, каждое подробнее предыдущего. Письма от членов Визенгамота — некоторые с искренними рекомендациями, другие с плохо завуалированными угрозами, скрытыми между строк.       Она открыла папку с медицинскими отчётами. Читала их десятки раз. Могла цитировать наизусть целые абзацы. Но каждый раз чувствовала одно и то же — холодный, контролируемый гнев, который кипел где-то в солнечном сплетении, под слоями профессионализма и железного самоконтроля, накопленного за годы работы с худшими представителями человечества.       Амелия закрыла папку резким движением, от которого пергаменты внутри зашуршали, словно крылья испуганных птиц. Затем отложила её в сторону так, чтобы не видеть надпись на обложке. Сжала кулаки под столом так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже, которые несомненно будут болеть ещё несколько часов.       «Вернон и Петунья Дурсль», — имена промелькнули в её голове, каждый слог мысленно произнесён с презрением, которое она редко позволяла себе чувствовать даже к самым отъявленным преступникам.       Магическое право не имело юрисдикции над маглами — древний принцип, установленный ещё при введении Статута о секретности в 1689 году, чтобы минимизировать контакты между мирами.       Она взяла другую папку — список кандидатов на опеку.       Пять семей. Пять совершенно разных вариантов будущего для Гарри Поттера.       И она сама была в этом списке.       Амелия откинулась на спинку кресла — старого, скрипучего, с кожаной обивкой, потрескавшейся от времени и многолетнего использования — сложив руки на подлокотниках. Затем устремила взгляд в потолок, где в дальнем углу висела тонкая паутина. Домовой эльф, ответственный за уборку кабинетов руководства, вероятно, боялся вторгаться в личное пространство главы Отдела без явного разрешения.       Когда Кингсли впервые — это было несколько недель назад, поздним вечером, очень похожим на сегодняшний — предложил ей подать заявку на опеку над Гарри Поттером, её инстинктивной, немедленной реакцией было отказаться.       Она не была готова стать матерью. Никогда не планировала детей. Хотела подождать, пока война закончится. Пока мир станет безопаснее.       Каждая ступень карьеры требовала жертв. Личной жизни. Сна. Здоровья. Отношений. Но Амелия платила эту цену без колебаний, почти с облегчением. Потому что каждый арестованный тёмный волшебник, каждое предотвращённое преступление, каждая восстановленная справедливость были ответом на вопрос, который мучил её каждую ночь с момента смерти брата:       «Что я могу сделать, чтобы это больше никогда не повторилось?».       Она работала по четырнадцать, шестнадцать, иногда восемнадцать часов в день.       Приходила в Министерство в семь утра, когда коридоры ещё пустовали, а камины только начинали разгораться. Уходила после десяти вечера, когда даже самые трудолюбивые чиновники давно отправлялись домой. Выходных не брала — суббота и воскресенье были такими же рабочими днями, просто тише, без толп посетителей. Отпуск не использовала годами — накопилось уже восемь месяцев неиспользованного времени, которое Министр магии регулярно напоминал ей использовать, но она игнорировала эти напоминания.       Кому нужен отпуск, когда возвращаться некуда?       Дом — тот самый трёхэтажный особняк, где когда-то жил Эдгар с семьёй, где по вечерам собирались за длинным столом на ужин, где дети играли в просторной гостиной, где всегда пахло выпечкой и звучал смех — стоял почти пустым. Она приходила туда только спать.       Четыре, максимум пять часов. Падала на кровать не раздеваясь. Затем снова уходила, когда небо за окном только начинало светлеть.       С ней жила племянница, Сьюзен Боунс — тихая, юная девочка, которая после потери дяди цеплялась за тётю как за последний якорь. Амелия старалась быть для неё опорой, но сама едва держалась.       Комнаты племянников она не трогала. Специально.       Осознанно. Они оставались такими же, какими были в ту последнюю ночь, когда дети легли спать, не зная, что больше никогда не проснутся. Игрушки на полках — плюшевый дракон, набор волшебных шахмат, коллекция карточек знаменитых волшебников. Детские рисунки на стенах, прикреплённые заклинанием. Кровати аккуратно застелены, покрывала разглажены. Словно дети просто ушли в Хогвартс (хотя младшему было всего шесть, до школы ему было ещё далеко) и вот-вот вернутся на каникулы.       Иногда, глядя на Сьюзен, Амелия думала о Гарри Поттере — мальчике, пережившем похожую потерю.       Может, ему было бы хорошо в таком доме, с ними.       Стать частью семьи, получить заботу, которой ему так не хватало. Но не факт — слишком много боли у обоих, слишком много теней из прошлого.       Целитель из больницы Святого Мунго, которого Министерство требовало посещать всем сотрудникам после травматических событий — обязательное правило, введённое после того, как трое мракоборцов за один год покончили с собой, не справившись с последствиями тёмных проклятий и тяжелейшим стрессом — мягко, но настойчиво намекал на необходимость «отпустить прошлое».       «Вам нужно двигаться дальше, Амелия. Это не предательство их памяти. Это способ продолжить жить».       Но она не могла. Не хотела. Не видела причин.       Эти комнаты были последним, что связывало её с семьёй. С ощущением дома. С памятью о том времени, когда жизнь была чем-то большим, чем работа и месть.       Где в таком доме, в такой жизни место для ребёнка?       Но потом, когда Кингсли принёс первый отчёт — она увидела фотографии Гарри Поттера.       Официальные медицинские снимки, приложенные к документам как доказательства для судебного дела против Дурслей. Мальчик лежал на больничной койке, подключённый ко множеству трубок и проводов. Он был настолько худ, что кожа обтягивала кости, проявляя каждое ребро, каждый позвонок, каждую костяшку на руках. Бледный, почти призрачный, с синяками под глазами размером с галеон — тёмно-фиолетовыми, почти чёрными. Руки лежали поверх одеяла — тонкие, хрупкие, с выступающими венами и сухой кожей, которая, по словам врачей, стала таковой в результате длительного обезвоживания.       И глаза.       Огромные зелёные глаза — цвета весенней травы после дождя, изумрудные, яркие даже на выцветшей фотографии. Глаза Лили Поттер. Амелия видела Лили несколько раз во время войны — благодаря своему брату Эдгару, состоявшему в Ордене Феникса. Яркую, талантливую ведьму с огненно-рыжими волосами и заразительным смехом, который заставлял улыбаться даже в самые мрачные дни войны. Эти глаза были такими же по цвету, по форме, по разрезу.       Но совершенно, катастрофически другими по выражению.       В глазах Лили была жизнь. Энергия. Радость бытия.       Надежда, которая не гасла даже перед лицом Волдеморта.       В глазах Гарри была настороженность. Глубокая, инстинктивная, выученная годами недоверчивость ко всему и всем. Усталость, которая не должна существовать в детских глазах — усталость не физическая, а душевная, экзистенциальная. Боль, притаившаяся в уголках, несмотря на все попытки врачей облегчить страдания морфином и обезболивающими препаратами.       И что-то ещё. Что-то, что Амелия узнала мгновенно, с болезненной ясностью, потому что видела это в зеркале каждое утро после резни, уничтожившей семью Эдгара.       Решимость выжить. Несгибаемая, упрямая, почти яростная решимость продолжать, несмотря ни на что.       Отказ сдаться, даже когда сдаться было бы проще.       «Он боец, — подумала она тогда, не отрывая взгляда от фотографии, держа её так долго, что Кингсли начал беспокоиться. — Сломленный, избитый, измученный — но не сдавшийся. Как Эдгар был бойцом до последнего вздоха. Как я стала бойцом после его смерти, потому что не знала, как ещё продолжать жить».       И в тот момент что-то внутри неё сдвинулось. Какой-то барьер, который она тщательно выстраивала эти несколько лет, дал трещину.       На следующий день она подала заявку на опеку.       Прошла все проверки — это была формальность для главы Отдела магического правопорядка, конечно, но процедуру требовалось соблюсти неукоснительно.       Финансовые документы, подтверждающие стабильный доход в размере нескольких тысяч галеонов в месяц.       Документы о владении недвижимостью — трёхэтажное здание с шестью спальнями, библиотекой, лабораторией, полностью защищённое целым комплексом защитных чар.       Справки об отсутствии судимостей — ирония заключалась в том, что она сама подписывала такие справки для других. Медицинское освидетельствование у целителя Святого Мунго. Психологическая оценка у сертифицированного терапевта.       И это было всё.       А теперь Амелия ждала, пока состоится заседание комиссии. Несколько недель неопределённости, когда она не знала, изменится ли её жизнь навсегда или останется такой же пустой, как последние несколько лет.       И одновременно сражалась с политическим давлением, которое нарастало как снежный ком, катящийся с горы, набирающий массу и скорость с каждым днём.       Люциус Малфой...       Даже мысленное произнесение этого имени вызывало физиологическую реакцию — челюсти сжимались так сильно, что зубы скрипели, пальцы на подлокотниках кресла напрягались до побеления костяшек, в висках начинала пульсировать тихая, холодная ярость, которую годы работы в Отделе научили её контролировать, но не устранять.       Люциус Малфой — воплощение всего, что было гнилым, коррумпированным и несправедливым в магическом обществе. Аристократ, использующий древность рода как щит от любой ответственности. Богач, покупающий влияние, должности, даже правосудие.       И — Амелия была в этом уверена на клеточном уровне, всем профессиональным инстинктом, накопленным за долгие годы работы с преступниками, — Пожиратель Смерти. Один из ближайших соратников Волдеморта. Участник убийств, пыток, террора, который захлестнул магический мир в семидесятых.       Но доказать это было невозможно.       Она видела его во время войны. Нечасто — Малфой был слишком умён, чтобы лично участвовать в рейдах, где его могли опознать. Но несколько раз — издалека, мельком — было достаточно для того, чтобы запомнить навсегда.       Холодные серые глаза цвета зимнего льда.       Презрительную усмешку, когда он проходил мимо маглорождённых волшебников в коридорах Министерства — едва заметную, но безошибочно читаемую.       Безупречные аристократические манеры, которые тщательно скрывали абсолютную, беспощадную жестокость.       После падения Волдеморта в 1981 году Малфой был среди первых, кто предстал перед судом. Она была там.       Сидела в зале, в рядах для мракоборцев, наблюдая, как разворачивается фарс, который назывался правосудием.       Лучшие адвокаты магического мира — купленные, конечно. Алиби, предоставленное полудюжиной «свидетелей» — все чистокровные аристократы, все из семей, финансово связанных с Малфоями. Заявление о проклятии Империус, произнесённое с такой искренностью, с таким достоинством оскорблённого невинного человека, что половина зала почти поверила.       «Я был под контролем Тёмного Лорда. Он завладел моим разумом. Всё, что я делал, было не по собственной воле. Я жертва, а не преступник. Я требую справедливости».       Суд его оправдал.       Единогласно.       Пятьдесят голосов «за». Ноль — «против».       Амелия сидела в зале, сжимая подлокотники кресла так сильно, что дерево трескалось под пальцами.       Смотрела, как Малфой выходит из зала — свободный, оправданный, торжествующий. Как его поздравляют другие аристократы. Как он улыбается — вежливо, сдержанно, но в этой улыбке читалось презрение к системе, которую он только что обманул.       Она тогда не могла ничего сделать. Была слишком молода и слишком низка в иерархии.       У неё не было власти противостоять человеку, который контролировал голоса в суде.       Но она запомнила. Дала себе клятву, которую повторяла каждый год в годовщину оправдания Малфоя: когда-нибудь он заплатит. Когда-нибудь, когда у неё будет достаточно власти, она добьётся справедливости.       Годы она поднималась по карьерной лестнице.       И теперь, наконец, у неё была власть.       А дело Гарри Поттера давало шанс использовать эту власть.       Стук в дверь прервал её размышления — три удара, чёткие, размеренные, профессиональные.       — Войдите, — позвала Амелия ровным голосом, не поднимая взгляда от документов, хотя уже знала, кто это.       Дверь открылась плавно, бесшумно — петли были зачарованы. Вошёл Кингсли Бруствер — один из лучших мракоборцев, самый надёжный сотрудник, человек, которому она доверяла больше, чем кому-либо в Министерстве за последние несколько лет совместной работы.       Высокий — под два метра ростом. Широкоплечий, с фигурой, выдающей годы физических тренировок.       Спокойные тёмные глаза, в которых сейчас читалась усталость долгого дня и что-то ещё — беспокойство, которое он пытался скрыть, но Амелия, знавшая его слишком хорошо, заметила это.       Он был одет в стандартную мантию мракоборца — тёмно-синюю, почти чёрную, с эмблемой Министерства на груди. В руках держал папку — не слишком толстую, но явно важную, судя по тому, как осторожно он её нёс.       — Добрый вечер, мадам Боунс, — поздоровался он, закрывая дверь за собой и на автомате накладывая заклинание тишины одним движением волшебной палочки — это была привычка мракоборца, обсуждающего чрезвычайно конфиденциальные дела. — Прошу прощения за поздний визит. Знаю, что день был долгим для всех. Но у меня есть новый отчёт по делу Гарри Поттера. Чрезвычайно важный. Я не мог ждать до утра.