Глава 29. ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С БОУНС.

❝ Величайший урок жизни в том, что и дураки бывают правы❞

Уинстон Черчилль.

      Ожидание не продлилось и пяти минут. Гиппократ Сметвик — тучный, суетливый целитель с залысинами — и Мириам Страут, строгая ведьма с цепким взглядом, ворвались в кабинет почти одновременно. После короткого, изобилующего сложной медицинской терминологией консилиума, на котором Андрей благоразумно изображал уставшего ребёнка, вердикт был вынесен.       — Индивидуальная палата на четвёртом этаже. Полный покой и интенсивный курс восстанавливающих зелий, — безапелляционно заявил Хэнкс, подписывая карту пациента.       Перевод в стационар прошёл довольно быстро и без лишней суеты. Не было никаких каталок — только мягкие левитирующие чары, от которых у Андрея на мгновение захватило дух.       Остаток дня и последовавшая за ним ночь слились в череду горьких микстур, которые пунктуальная целительница Страут «вливала» в него строго по часам.       Магические зелья действительно творили чудеса: застарелая боль в костях, ставшая для Гарри Поттера привычным фоном жизни у Дурслей, начала отступать, уступая место приятной, исцеляющей слабости.       Разум Андрея, напротив, оставался ясным, выстраивая стратегию на завтрашний день.

***

      Индивидуальная палата больницы святого Мунго разительно отличалась от магловской: вместо писка приборов здесь царила мягкая, звенящая тишина, а в воздухе пахло озоном и целебными травами.       Ровно в десять часов утра тяжёлая дверь открылась.       На пороге появилась Амелия Боунс — минута в минуту, без опоздания и без суеты. Андрей это оценил.       Она шагнула внутрь так, как входят люди, привыкшие к реальной власти: без лишнего шума и пафоса, не оглядываясь в поисках одобрения, словно занимая пространство, которое принадлежало ей по праву.       Кингсли, нёсший вахту в коридоре, почтительно пропустил чиновницу вперёд, а затем неслышно скользнул следом. Он занял позицию чуть позади и правее от неё — именно так передвигается опытный телохранитель, старающийся не привлекать к себе внимания, но контролирующий всё помещение.       Дежурная ведьма-сиделка, приставленная к особому пациенту, вскочила со стула у окна и уже открыла рот для дежурного «посещения разрешены только с двенадцати». Но женщина в строгой тёмно-серой мантии лишь сурово посмотрела на неё сквозь стекло монокля.       Этого оказалось достаточно.       Что-то в облике вошедшей чиновницы заставило сиделку тотчас закрыть рот. Она торопливо кивнула и стремглав вышла из палаты.       Кингсли плавно прикрыл за ней тяжёлую дверь и неуловимым, отточенным движением волшебной палочки наложил мощные Чары Тишины. Воздух в комнате едва заметно дрогнул, отрезая их от внешнего мира.       Убедившись, что свидетелей не осталось, Амелия сняла монокль и опустила его в карман мантии, словно сбрасывая броню безжалостного детектива.       Андрей наблюдал за этой безмолвной сценой с тихим профессиональным удовлетворением. Одно из первых качеств, отличающих настоящего юриста от вчерашнего выпускника — умение войти в помещение так, чтобы секретарь невольно выпрямил спину, а лишний свидетель сам покинул помещение.       Прячась за невинным взглядом девятилетнего мальчика, он внимательно изучал Амелию Боунс, мысленно составляя её психологический портрет — привычка, выработанная десятилетиями судебной практики.       На вид ей было около сорока — возможно, чуть больше. Её мантия сидела безупречно, однако ткань на локтях слегка лоснилась. Это говорило не о бедности, а о равнодушии к внешнему лоску — классическая черта трудоголика, у которого попросту нет времени на подобные мелочи. На указательном пальце правой руки виднелось въевшееся чернильное пятно: верный признак того, что мадам Боунс много пишет сама, не полагаясь на Прытко Пишущее Перо или секретарей. Под проницательными серыми глазами залегли глубокие тени усталости. При этом руки её оставались совершенно спокойными.       «Крепкий орешек. И, возможно, даже порядочный человек, — подумал Андрей с долей профессионального цинизма. — Но это совершенно не значит, что с ней будет легко».       — Здравствуй, Гарри, — ровным, приветливым тоном произнесла Амелия. Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым — голос человека, проводящего часы на тяжёлых совещаниях. — Меня зовут Амелия Боунс. Кингсли, думаю, уже упоминал моё имя.       — Упоминал, — подтвердил Андрей, садясь в кровати чуть прямее. — Вы глава Отдела магического правопорядка.       Она чуть склонила голову — не утвердительно, а скорее оценивающе.       — Именно так. — Она придвинула стул и села, не спрашивая разрешения. Андрей сделал мысленную пометку: люди, обладающие властью, не спрашивают, можно ли им присесть. — Мне нужно было встретиться с тобой лично. До того, как будет принято какое-либо официальное решение. Я пришла не затем, чтобы тебя проверять, и не затем, чтобы принимать решения за твоей спиной. Расскажи мне, что для тебя важно. Что имеет первостепенное значение. И не то, что, как тебе кажется, я хочу услышать, а как есть на самом деле.       «Любопытно», — отметил про себя Андрей. Подобные вопросы задают либо изощрённые манипуляторы, либо те редкие люди, которые действительно хотят услышать правду.       Он решил ответить честно. Настолько, насколько позволяла ситуация.       — Мне важно понимать, что происходит, — твёрдо сказал он. — Я не хочу получать информацию поэтапно, в зависимости от того, что взрослые считают нужным мне сообщить. Мне важно, чтобы моё мнение учитывали — не для галочки, а по-настоящему. И мне важно... — он выдержал короткую паузу, подбирая слова, — не оказаться снова в ситуации, когда люди, обязанные меня защищать, причиняют мне вред. Намеренно или нет — не имеет значения. Результат один.       Амелия слушала, не перебивая и не кивая с дежурным сочувствием.       Андрей мысленно поставил ей за это огромный плюс.       — Ты боишься Дамблдора? — спросила она неожиданно прямо.       Андрей абсолютно не ожидал такого вопроса, но внешне остался спокоен.       — Не боюсь, — произнёс он наконец. — Но не доверяю. Он принял решение, обернувшееся для меня катастрофой, опираясь на теорию, которую никто не удосужился проверить. И когда годами поступали сигналы о том, что что-то идёт не так, он продолжал стоять на своём. Это называется «предвзятость подтверждения» — я читал об этом в книгах по психологии. Когда человек видит только то, что оправдывает его изначальные убеждения, и игнорирует неудобные факты. Очень распространённая ошибка. Даже среди великих людей.       Амелия замерла. Её серые глаза сузились. Кингсли предупреждал её о недюжинном интеллекте мальчика, но одно дело — читать сухие отчёты, и совсем другое — видеть это воочию. Мальчик выговорил это с ледяным спокойствием, которое совершенно не вязалось с его возрастом.       Для Амелии Боунс, привыкшей распознавать ложь по малейшей тени сомнения, это стало тревожным сигналом.       Инстинктивно, почти не отдавая себе отчёта в нарушении собственных жёстких принципов, она прибегла к легилименции. Это было осторожное, едва ощутимое прикосновение к сознанию ребёнка — лишь попытка понять, что скрывается за этой пугающе-взрослой маской.       И почти сразу она натолкнулась на стену. Это не был грубый щит окклюменции, возведённый в спешке.       Разум мальчика не напоминал привычный хаос детских страхов или пёстрый ворох случайных мыслей.       Перед её внутренним взором развернулось подобие колоссальной, идеально выверенной картотеки.       Железная логика, ледяной анализ и пугающая, почти циничная расчётливость — так мог бы мыслить человек, десятилетиями препарировавший чужие судьбы.       Амелия резко прервала зрительный контакт, ощущая, как по спине пробежал отчётливый холодок. Острое чувство вины за применение ментальной магии к сироте мгновенно захлестнула волна профессиональной тревоги. Совесть, едва успев подать голос, отступила перед холодным инстинктом чиновницы. Амелия Боунс знала: когда за лицом ребёнка скрывается разум такого масштаба и сложности, жалость становится непозволительной роскошью.       «Что же Убивающее заклятие сотворило с твоим разумом, мальчик?» — пронеслось в её голове, но на лице не дрогнул ни один мускул.       — Ты рассуждаешь совершенно не как ребёнок, Гарри, — тихо произнесла Боунс.       — Я читал книги по магическому праву, которые мне принёс мистер Бруствер, — не моргнув глазом парировал Андрей. — Если я — главный приз в Вашей политической игре, я должен знать её правила. И раз уж мы заговорили о правилах... — Он чуть подался вперёд, сложив руки поверх одеяла в излюбленном жесте переговорщика. — В регламенте ясно сказано, что комиссия по опеке состоит из семи человек. Один из них — глава Отдела магического правопорядка. То есть Вы. Но Вы также являетесь кандидатом на опеку.       Амелия Боунс, повидавшая на допросах сотни самых изворотливых преступников, сейчас испытала искренний шок. Девятилетний сирота только что технично указал ей на процессуальную коллизию.       — Вы находитесь в прямом конфликте интересов, мадам Боунс, — безжалостно продолжил Андрей-адвокат. — По закону Вы обязаны заявить самоотвод и покинуть комиссию. А это значит, что у Вас минус один голос против Малфоя. У Вас есть голоса, чтобы заблокировать его без Вашего участия?       В палате повисла абсолютная, звенящая тишина.       Кингсли за спиной чиновницы издал звук, подозрительно похожий на сдавленный кашель.       Амелия смотрела на худенького мальчика на кровати, и в её взгляде шок постепенно сменялся титаническим, искренним уважением.       — Ты прав. Абсолютно прав, Гарри. — Её тон стал сухим и деловым, словно она беседовала с опытным барристером. — Я заявлю самоотвод на первом же заседании. Но политика — это не только прямые голоса. Я тесно взаимодействую с Управлением мракоборцев, у которых есть досье почти на каждого члена Визенгамота из так называемого «болота». Малфой давит золотом. Я надавлю их собственными секретами. Мои доверенные лица в комиссии проголосуют так, как нужно.       Андрей оценил её прямоту. Никаких сказок про добро и справедливость.       Только голые рычаги давления. Это был язык, который он прекрасно понимал.       — Хорошо, — кивнул он. — Но зачем Вам опека надо мной? У Вас нет времени на семью, Вы работаете сутками.       — Потому что я не смогла спасти старшего брата и его семью от Пожирателей смерти, — ответила она жёстко. — Я не хочу, чтобы система отдала ребёнка в руки тех, кто служил убийцам. У меня огромный дом, лучшая защита, репетиторы и медицина. Но я не буду печь тебе пироги и читать сказки на ночь, Гарри. Я предлагаю тебе не классическую семью, а безопасность и знания.       Он слушал её, и внутри крепло чувство глубокого удовлетворения. Всё шло именно так, как он рассчитывал. Это был идеальный контракт — сделка, открывающая перед ним все двери Министерства.       — Мне и не нужны пироги, мадам Боунс, — спокойно произнёс Андрей. — Ваше предложение — это именно тот формат, который меня устраивает. Абсолютная прозрачность мотивов и никаких иллюзий.       Он выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза.       — Но мне нужно время подумать.       Брови Амелии едва заметно поползли вверх. Это было удивление — искреннее, неподдельное удивление.       Девятилетний сирота, которому только что предложила личную защиту одна из самых влиятельных волшебниц Британии, просит отсрочку.       — Как много времени тебе нужно? — спросила она, и в её голосе зазвучало нескрываемое, почти профессиональное уважение.       — Двадцать четыре часа. Завтра в это же время я дам Вам окончательный ответ. И если он будет положительным, мы обсудим детали защиты в Визенгамоте.       Амелия Боунс медленно выдохнула. Она несколько секунд молча смотрела на него, словно заново оценивая масштаб личности, скрывающейся за шрамом-молнией, а затем протянула руку — не как ребёнку, а как равному деловому партнёру.       — Договорились. Завтра в десять ноль-ноль, Гарри. Я буду ждать твоего решения.       Андрей сжал её сухую, крепкую ладонь. Рукопожатие вышло коротким и деловым.       Кингсли взмахом волшебной палочки снял Чары Тишины и открыл дверь. В коридоре бесшумно и медленно проплыли левитирующие носилки. Амелия поднялась со стула и направилась к выходу. У самой двери она остановилась и, не оборачиваясь, произнесла:       — И ещё, Гарри. То, что ты сказал о Дамблдоре... о предвзятости подтверждения. — Она выдержала короткую, вескую паузу. — Ты прав. Это именно так и называется.       Она вышла в коридор. Кингсли задержался на секунду, окинув Андрея сложным взглядом, в котором читались настороженность, уважение и сомнение. Затем мракоборец коротко, молча кивнул и последовал за Боунс.       Тяжёлая дверь закрылась тихо, без малейшего стука.       Андрей остался лежать неподвижно, глядя в белый больничный потолок.       «Она умная, — думал он, методично раскладывая по полочкам прошедший разговор. — И честная — насколько это вообще позволяет её должность. Редкое качество для чиновника в любом из миров. Она не станет делать то, что противоречит её внутреннему пониманию справедливости, даже если это окажется политически выгодно. В этом её главная сила, но в этом же и её уязвимость. И она явно что-то подозревает. Пока не понимает, что именно, но чует подвох. В её глазах это видно».       Магический кристалл-диагност в изголовье кровати продолжал пульсировать, отсчитывая ритм сердца.       Семьдесят два удара. Ровно, спокойно, методично.       «Ничего. Время у меня есть. Немного — но есть».       За зачарованным окном палаты Святого Мунго светило яркое лондонское солнце.