Глава 30. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ДАМБЛДОРОМ.

❝Чем умный отличается от мудрого? — как-то спросили у Раневской, на что та дала ответ: — Умный знает, как выпутаться из трудного положения, а мудрый — никогда в него не попадает❞ Михаил Жванецкий.

             Дамблдор появился вечером того же дня. Андрей знал, что он придёт — Кингсли предупредил сегодня днём об этом визите, коротко и без лишних слов: «Сегодня вечером директор Хогвартса хочет тебя навестить. Ты ведь не против?».       Формально это был вопрос. Фактически — уведомление.       Он пришёл один, без сопровождения. Для Андрея это уже говорило о многом.       Дежурная ведьма-сиделка, уже давно вернувшаяся на свой пост после утреннего визита мадам Боунс, как раз проверяла показания магического кристалла, когда дверь открылась.       Увидев вошедшего, она замерла, едва не выронив пергаментный свиток. Альбуса Дамблдора, как понял Андрей, в магическом мире знали абсолютно все — от министров до детей.       Дамблдор мягко, обезоруживающе улыбнулся ей поверх своих очков-половинок:       — Благодарю Вас за неусыпную заботу о нашем юном пациенте. Уверен, Вы проделали великолепную работу. Не оставите ли Вы нас на пару минут?       Это была предельно вежливая просьба, которая, тем не менее, прозвучала как приказ, не терпящий ни малейшего возражения. Ведьма густо покраснела, судорожно закивала и буквально выскользнула за дверь.       Кингсли, нёсший ночное дежурство, смиренно остался в коридоре — авторитет директора Хогвартса был неоспорим даже для лучших мракоборцев Министерства.       Как только тяжёлая дверь закрылась, Дамблдор едва заметным, почти небрежным движением пошевелил пальцами. Андрей спинным мозгом почувствовал, как воздух в палате мгновенно уплотнился, становясь вязким и неподвижным. Это не походило на обычное колдовство: не было ни взмаха волшебной палочки, ни единого звука.       Тишина сделалась абсолютной, словно само пространство вокруг них было отсечено от остального мира невидимым барьером Заклятия Невозмутимости.       Первое, что Андрей отметил: Дамблдор был именно таким, каким его мог бы представить ребёнок, рисующий «мудрого волшебника». Высокий, немного сутуловатый — не от слабости, а от привычки наклоняться к собеседникам.       Длинная серебристая борода и почти такие же длинные волосы ниспадали на мантию.       Очки-половинки в золотой оправе сидели на крючковатом носу, делая его похожим на часовщика из старой сказки.       Но главными были глаза. За стёклами очков они казались ярко-голубыми, почти неправдоподобно пронзительными для человека его возраста. В них читалось то самое выражение, которое Андрей за много лет судебной практики научился распознавать безошибочно.       Это был взгляд человека, который всегда знает гораздо больше, чем говорит. И хуже всего было то, что это не являлось искусно изображённой маской.       Это было констатацией факта.       — Добрый вечер, Гарри, — произнёс Дамблдор. Голос у него оказался глубоким, мягким, обладающим тем особым магнетизмом, который заставляет людей невольно расслабляться и терять бдительность. — Надеюсь, я не помешал твоему отдыху?       — Нет, — ровно ответил Андрей. — Я не спал.       Дамблдор придвинул стул и сел — медленно, с тем непоколебимым достоинством, которое свойственно людям, давно примирившимся со своим возрастом и статусом. На столик у кровати он положил небольшой шуршащий пакет.       — Я принёс тебе кое-что, — сказал директор с лёгкой улыбкой. — Лимонные дольки. Это сладость маглов, которую я очень люблю. Надеюсь, ты ещё не перешёл исключительно на шоколад, который так любит мистер Бруствер.       «Шутит, — машинально отметил Андрей. — Это разрядка атмосферы. Классический приём перед началом сложного разговора».       — Спасибо, — вежливо отозвался Андрей, не притрагиваясь к пакету.       Некоторое время Дамблдор молчал. Он просто смотрел на мальчика с тем же внимательным, изучающим выражением, которое Андрей уже видел сегодня утром на лицах Амелии Боунс и Кингсли. Только у Дамблдора этот взгляд проникал глубже и острее.       Казалось, он смотрит не просто на ребёнка на больничной кровати, а на то, что скрыто за обликом этого мальчика.       «Легилименция», — всплыл в памяти Андрея термин из прочитанных книг.       Магическая способность чтения мыслей. Кузнецов не знал точно, применяет ли Дамблдор этот навык прямо сейчас, и не представлял, как выстраивать осознанную защиту, кроме той инстинктивной ментальной «картотеки», о которую утром споткнулась мадам Боунс. Ощущение чужого, изучающего присутствия было физически неприятным.       — Ты смотришь на меня с изрядной долей осторожности, — констатировал Дамблдор спокойно и без тени осуждения. — Это весьма разумно.       — Вы отправили меня к Дурслям.       Прямо и без предисловий. Андрей решил, что с этим человеком виляние и дипломатия не имеют смысла — старый маг в любом случае увидит его насквозь. Лучшая стратегия здесь — обескураживающая, резкая правда.       Дамблдор не вздрогнул, не отвёл взгляда. Только что-то неуловимо изменилось в его лице — очень тонко, на грани видимого. Как будто глубоко внутри старого механизма сдвинулась тяжёлая шестерёнка.       — Да, — тихо произнёс он. — Я принял это решение. И это была моя ошибка. — Он выдержал паузу. — Серьёзная ошибка. Я не ищу оправданий.       Андрей молча смотрел на него.       «Он и не оправдывается. Это либо признак настоящего внутреннего достоинства, либо очень тонкая манипуляция: признать вину раньше, чем её предъявят, чтобы обезоружить собеседника. Вероятнее всего — и то, и другое одновременно».       — Почему Вы пришли? — спросил Андрей.       — Потому что хотел увидеть тебя сам, — Дамблдор спокойно сложил руки на коленях. — Не через сухие отчёты Кингсли, не через медицинские заключения, а лично.       — Мистер Бруствер — сотрудник Министерства магии, — негромко, но чётко произнёс Андрей, ухватившись за эту деталь. — Почему он отчитывается перед директором школы? Он работает на Вас?       Воздух в палате вдруг стал осязаемо плотнее.       Дамблдор не повысил голоса, не изменил позы, но Андрею на какую-то долю секунды показалось, что старик физически заполнил собой всё пространство комнаты. Это было то самое давящее, почти материальное ощущение абсолютной власти, с которым верховный судья бьёт молотком, призывая высокомерного адвоката к порядку.       — Кингсли — мой давний друг, Гарри, и мы доверяем друг другу, — ответил Дамблдор всё тем же мягким тоном, в котором, однако, теперь явственно слышалась сталь. — И, при всём моём искреннем понимании твоей непростой ситуации, я предпочитаю, чтобы со мной разговаривали без требовательного тона.       Андрей мысленно отступил на шаг, мгновенно считывая предупреждение.       «Принято. Оскал показан. Он позволяет задавать неудобные вопросы, но не позволит себя допрашивать».       — Извините, сэр, — ровно ответил Андрей, меняя тактику и обозначая признание субординации. — Зачем я Вам понадобился лично?       — Потому что ты для меня важен. — Старик выдержал короткую паузу, принимая извинения. — И не только потому, что ты «Мальчик, Который Выжил». Ты сын людей, которых я глубоко уважал. Людей, которые сражались за то, во что верили, — и заплатили за это самую высокую цену. Я не смог защитить их. И не смог защитить тебя так, как был должен. Мне важно знать, что с тобой происходит.       «Он говорит правду, — с некоторым удивлением подумал Андрей. — По крайней мере, часть правды. И эта часть — искренняя».       — Я читал некоторые книги, которые мне принесли, и внимательно слушал разговоры вокруг, — осторожно произнёс Андрей, меняя тактику и забрасывая пробный камень. — Везде звучит один и тот же мотив. Меня называют «Избранным». Относятся так, будто существует некая особая роль, которую мне предстоит сыграть. Я хочу знать об этом больше.       Дамблдор слегка поднял бровь. В палате повисла долгая тишина. Он не отвёл пронзительного взгляда, взвешивая каждое слово.       — Некоторую информацию, — медленно произнёс наконец директор, — мне ещё рано тебе рассказывать. Не потому, что я хочу скрыть от тебя правду, а потому, что ты ещё не готов к ней. — Он поднял руку, останавливая готовое сорваться с губ возражение. — Я знаю, что ты сейчас думаешь. Что взрослые всегда говорят «не готов», когда попросту не хотят ничего объяснять. И ты отчасти прав. Существуют знания, которые становятся непосильным грузом раньше, чем человек способен его нести. Я уже совершил эту ошибку с другим блестящим мальчиком — очень давно. И я не хочу повторять её с тобой.       Андрей молчал, обдумывая услышанное.       «Это честный ответ. Неполный — но честный. Он признаёт, что утаивает информацию, и объясняет почему. Это лучше, чем ложь».       Но Андрей уже зацепился за главную деталь. В юриспруденции это называется прецедентом. Если Дамблдор сравнивает его с кем-то, Андрей обязан знать, с кем именно.       — Что за мальчик? — прямо спросил он, не отводя взгляда от голубых глаз директора. — Вы упомянули ошибку с другим человеком. Кто это был?       Дамблдор, вероятно, не ожидал, что ребёнок так цепко ухватится за эту, казалось бы, вскользь брошенную фразу. Старик тяжело, почти незаметно вздохнул. На долю секунды его плечи опустились, выдавая истинный груз прожитых лет.       — Его звали Том, — тихо ответил директор. — Том Реддл.       Имя повисло в стерильном воздухе больничной палаты. Андрею оно ни о чём не говорило. Это было обычное, ничем не примечательное имя. Но то, как Дамблдор его произнёс — с глубокой, давней скорбью и едва уловимой тенью вины, — заставило адвоката внутренне напрячься.       — Он был удивительно одарённым мальчиком, Гарри. Во многом... похожим на тебя, — продолжил Дамблдор, тщательно подбирая слова. — Я решил, что он слишком юн для некоторой правды о нашем мире. Я утаил от него важные вещи, самонадеянно полагая, что так будет лучше. В результате он решил найти ответы самостоятельно.       — И что с ним стало? — Андрей подался чуть вперёд.       — Он вырос. И стал тем, кого наш мир теперь предпочитает называть «Сами-Знаете-Кем», — ровно произнёс старик, глядя прямо на Андрея. — Волдемортом.       В палате воцарилась абсолютная, звенящая тишина.       Слышно было лишь, как магический кристалл в изголовье кровати продолжает отсчитывать удары сердца Андрея — всё те же спокойные семьдесят два удара в минуту, хотя внутри у него всё похолодело.       «Очаровательно, — подумал адвокат с мрачным сарказмом. — Старый волшебник только что прямым текстом заявил, что видит во мне потенциального тёмного мага».       Андрей медленно откинулся на подушки, осмысливая эту колоссальную по своей значимости информацию.       — Хорошо, — сказал он наконец, возвращая голосу прежнюю холодную рассудительность. — Я понял Вашу логику. Тогда другой вопрос. Кингсли в деталях рассказал мне официальную версию того, что произошло в ту ночь. — Он смотрел на Дамблдора внимательно, не отводя взгляда. — Но я умею сопоставлять факты. Мои родители мертвы. Убийца исчез. Я был годовалым младенцем. Выживших свидетелей нет. Следовательно, вся эта детализированная картина событий восстановлена исключительно по косвенным признакам. Насколько Вы уверены в её точности?       Что-то неуловимо изменилось в голубых глазах директора. Не страх. Не удивление. Что-то гораздо более сложное и настороженное.       — Ты сомневаешься в официальной версии, — констатировал Дамблдор. Это прозвучало не как вопрос, а как неоспоримый факт.       — Я сомневаюсь в любой версии, которая основана лишь на косвенных доказательствах и не была подвергнута независимой проверке, — парировал Андрей. — Поймите, это не недоверие к Вам лично. Это базовый методологический принцип.       Слова «методологический принцип» повисли в воздухе. Дамблдор замер, словно столкнулся с совершенно незнакомым видом магии. За его очками-половинками вспыхнул острый, почти пугающий интерес.       — «Методологический принцип», — задумчиво, почти пробуя слова на вкус, повторил директор. В его голосе больше не было успокаивающей мягкости. — Весьма опасный лексикон для девятилетнего ребёнка, Гарри.       В палате повисла долгая тишина, плотно отсечённая от внешнего мира невидимым барьером Заклятия Невозмутимости.       За зачарованным окном почти уже стемнело.       Магический кристалл в изголовье кровати мерно пульсировал тёплым светом, а парящий над изножьем пергамент с историей болезни с тихим шелестом перелистывал страницы, педантично фиксируя эти данные.       Дамблдор смотрел на Андрея долго. С выражением, которое Кузнецов не мог до конца определить — слишком сложным оно было.       — Ты очень необычный мальчик, Гарри, — произнёс он наконец тихо.       «Вы не первый, кто говорит мне это, — подумал Андрей, внутренне подбираясь. — Надо быть осторожнее».       — Меня интересует Ваш ответ на мой прошлый вопрос, — хладнокровно напомнил Андрей вслух, возвращая директора к теме Убивающего заклятия.       — Да, — кивнул Дамблдор. — И ты абсолютно прав, что задаёшь его. — Он сделал небольшую паузу, тщательно подбирая формулировки. — Я не могу утверждать, что доподлинно знаю всё, что произошло той ночью. Есть факты, которые неоспоримы: дом в Годриковой Впадине разрушен взрывом колоссальной магической мощи. Твои родители погибли. Ты выжил с этим шрамом. Волдеморт исчез. — Он снова сделал паузу. — Всё остальное — интерпретация. Моя личная интерпретация, основанная на опыте и знаниях. Она может быть неверной в деталях. Я не вправе этого исключать.       «Он признаёт неопределённость? — с искренним удивлением отметил Андрей. — Это колоссальная редкость среди людей с его уровнем власти. Обычно они не могут позволить себе такую роскошь — сомнения разрушают авторитет. Значит, он либо достаточно уверен в своём могуществе, чтобы признавать слепые зоны, не теряя лица, либо ведёт со мной предельно честную игру. В любом случае, это совершенно другой уровень политики».       — Также Кингсли рассказывал мне о причинах, по которым Вы отправили меня к Дурслям, — осторожно проговорил Андрей. — Он упоминал магию крови. Какую-то особую защиту, которую создала смерть моей матери.       Дамблдор слегка опустил голову.       — Да, древнейшая магия. Пока ты можешь называть дом кровных родственников своей матери своим домом, Волдеморт и его последователи не могут причинить тебе вред.       — Я хочу знать об этом больше. — Андрей смотрел ему прямо в глаза. — Эта защита... она имеет физическое, измеримое воплощение? Или это просто гипотеза?       В палате вновь повисла долгая тишина. Дамблдор не отвёл взгляда, но и не ответил немедленно — он думал.       По-настоящему думал, взвешивал.       «Он решает, говорить мне правду или нет, — понял Андрей. — Это честно, по крайней мере. Он не делает вид, что вопроса не было».       — Это не гипотеза, Гарри, — произнёс наконец Дамблдор медленно. — Эта защита абсолютно реальна. Она скрывала тебя от тех, кто желал тебе зла в магическом мире. Но... — Он тяжело вздохнул, и в этот момент показался очень старым человеком. — Моя ошибка заключалась в том, что я слишком сосредоточился на защите от внешних врагов. И совершенно упустил из виду угрозу внутреннюю. Защита крови спасла тебя от Волдеморта, но она не могла защитить тебя от жестокости обычных людей.       Дамблдор поправил свою мантию — это был жест человека, завершающего разговор.       — Я приду ещё раз. Когда ты будешь готов к более долгому разговору. — Старик выдержал небольшую паузу. — А пока — поправляйся. И не читай слишком много юридических текстов подряд, это вредно для сна.       Последнее было сказано с лёгкой, почти незаметной улыбкой.       Дамблдор направился к выходу. У двери он сделал едва заметный, изящный жест рукой.       Андрей физически ощутил, как что-то изменилось, и тотчас спало невидимое напряжение в воздухе — директор безмолвно снял Заклятие Невозмутимости.       Затем старик обернулся — совсем немного, боком.       — Гарри... Касаемо вопроса о косвенных доказательствах той ночи... у тебя будет шанс задать этот вопрос ещё раз, когда придёт время. Я дам тебе более полный ответ.       Дверь за директором тихо закрылась, на секунду впустив приглушённый шум больничного коридора.       Андрей лежал неподвижно, глядя в потолок.       «Он умнее, чем я ожидал. Намного умнее. Это опасно — и это хорошо одновременно. Опасно — потому что с таким противником нельзя позволять себе ни малейшей ошибки. Хорошо — потому что умный человек способен изменить свою точку зрения под воздействием аргументов. А это уже материал для работы. Он искренне сожалеет о том, что произошло. Я это видел. Но он также искренне убеждён в том, что знает, как будет лучше для всего магического мира. Включая меня. Самый трудный тип оппонента в суде — не злодей. Злодея просто разоблачить. Трудный тип — хороший человек, но абсолютно убеждённый в своей правоте. Потому что у него всегда есть ответ на любой аргумент. Потому что он не лжёт — он видит мир именно так. И переубедить его можно только через опыт, а не через слова. Чёрт возьми, как же красиво он закончил разговор, — с досадой одёрнул себя Андрей. — Классический уход от допроса. Он ушёл слишком быстро. У меня оставался ещё целый список вопросов, а он выдал ровно ту часть информации, которую посчитал нужной, и исчез до того, как я успел перехватить инициативу. Ну что же... придётся запастись терпением».       Андрей закрыл глаза и почти сразу же уснул.