ГЛАВА 37. НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ.

      26 июля 1989 года, 19:47.       Ужин прошёл в гнетущей, звенящей тишине. Мардж на скорую руку приготовила что-то простое — спагетти с томатным соусом и пресный салат. Никто особо ничего не ел. Дадли угрюмо ковырялся в тарелке, искоса поглядывая на родителей. Петунья сидела вполоборота, отвернувшись к стене и тщательно пряча посиневшую щёку за завесой волос.       Вернон механически наматывал спагетти на вилку, совершенно не чувствуя вкуса еды.       Мардж молча наблюдала за ними, сурово сжав губы.       Злыдень тяжело сопел под столом, надеясь на упавший кусочек.       В 19:47 в дверь резко позвонили.       Все трое вздрогнули, словно от удара током.       Вернон тяжело поднялся, скомкал салфетку перебинтованной рукой и бросил её на стол:       — Я открою.       Он шаркая вышел в прихожую и отворил дверь, даже не глядя в глазок.       На пороге стояли двое людей. Мужчина лет тридцати пяти в помятом сером костюме и с большим фотоаппаратом на шее. Рядом переминалась женщина лет сорока в ярко-розовом пиджаке, с блокнотом и диктофоном в руках. Очевидно, что это были журналисты.       — Мистер Вернон Дурсль? — Женщина улыбнулась хищно и профессионально. — Меня зовут Джанет Скиннер, я репортёр из «Вестника Суррея». Это мой фотограф, Дэвид. Не могли бы вы уделить нам несколько минут для комментария?       Вернон побледнел и попытался закрыть дверь:       — Без комментариев.       Джанет проворно шагнула вперёд, вставив острый носок туфли в дверной проём:       — Мистер Дурсль, мы знаем о расследовании полиции в отношении вашей семьи. О госпитализации Гарри Поттера. Нам известны подробности его критического состояния. Не хотите ли дать свою версию событий?       — Я сказал — без комментариев! — Вернон попытался закрыть дверь сильнее, но женщина упрямо не убирала ногу, несмотря на боль.       — Мистер Дурсль, общественность имеет право знать правду! Ребёнок в реанимации! Вас обвиняют в жестоком обращении! Что вы можете сказать в свою защиту?!       — УБИРАЙТЕСЬ! — истерично рявкнул Вернон, наваливаясь на дверь всем своим тучным весом.       Женщина отдёрнула ногу в самый последний момент. Дверь с грохотом захлопнулась.       Но снаружи тут же раздался её голос, громкий и пронзительный:       — Мистер Дурсль, правда ли, что вы избивали мальчика?! Правда ли, что он жил в чулане?! Правда ли, что вы морили его голодом?!       Ослепительная вспышка фотоаппарата прорезала сумерки, жутко осветив окно гостиной.       Дадли испуганно вскрикнул и выронил вилку.       Петунья вскочила из-за стола и бросилась задёргивать шторы, словно спасаясь от снайперов.       Мардж осторожно выглянула в окно через щёлку в занавесках и увидела журналистов на идеально подстриженной лужайке перед домом. Мужчина беспрерывно фотографировал фасад, а женщина быстро говорила что-то в диктофон.       — Стервятники, — процедила Мардж сквозь зубы. — Грёбаные стервятники.       Она решительно распахнула входную дверь и вышла на крыльцо. Злыдень рванул следом, свирепо оскалив жёлтые зубы.       — А ну быстро убрались с частной территории! — рявкнула Мардж, угрожающе поднимая тяжёлую трость. — Или я спущу на вас собаку!       Злыдень хрипло зарычал и сделал выпад вперёд.       Толстый кожаный поводок натянулся — Мардж держала его крепко, но вид у массивного бульдога был смертоносный.       Журналисты испуганно попятились.       — Мэм, мы просто делаем свою работу...       — А я делаю свою — охраняю дом брата от проникновения! Ещё раз повторяю: убирайтесь, пока я не вызвала полицию!       Джанет Скиннер переглянулась с фотографом и сделала знак отступать.       — Мы ещё вернёмся, — бросила она напоследок. — Правда всё равно выйдет наружу!       Они пошли прочь, но не покинули улицу. Сели в припаркованный неподалёку автомобиль — старый потёртый «Форд». Оттуда они продолжали неотрывно наблюдать за домом.       Мардж вернулась в дом, захлопнула дверь и заперла её на все замки, лязгнув засовами.       — Они не уйдут, — мрачно сказала она. — Будут сидеть там, караулить. Ждать, когда кто-то из нас выйдет.       — Тогда что нам делать? — в панике прошептала Петунья, крепко обнимая Дадли.       — Ничего. Просто игнорировать их. — Мардж подошла к телефону и сняла трубку. — Но я всё равно сообщу в полицию. Пусть зафиксируют нарушение и вынесут предупреждение.       Она быстро набрала номер и властным тоном объяснила ситуацию дежурному. Через двадцать минут приехал полицейский патруль — два констебля в форме. Они переговорили с журналистами. Те неохотно покинули Тисовую улицу, но, как заметил Вернон, воровато выглядывая из-за штор, отъехали недалеко. Припарковались на соседней улице, откуда всё ещё просматривался дом номер четыре.       — Они будут ждать и караулить, как хищники, — глухо сказал Вернон, отходя от окна.       — Тогда не выходим из дома без крайней необходимости, — жёстко решила Мардж. — Продукты у вас есть?       — На несколько дней хватит, — кивнула Петунья.       — Хорошо. Сидим дома. Никаких контактов с прессой. Никаких комментариев. — Мардж повернулась к брату. — Вернон, ты ведь говорил, что ваш адвокат назначил мозгоправа только на следующую неделю?       Вернон покорно кивнул.       — Вот и отлично. До тех пор вообще не высовываемся и ждём инструкций от адвоката. А когда придёт время ехать, сядете в машину прямо в гараже, чтобы не столкнуться с этими стервятниками напрямую.       Дадли, всё ещё прижимающийся к матери, тихо спросил:       — Мам, а что те люди хотели? Почему они фотографировали наш дом?       Петунья дрожащей рукой погладила сына по светлой голове, стараясь улыбнуться сквозь слёзы:       — Ничего, милый. Просто... журналисты. Они пишут статьи. Не обращай внимания.       — Но они говорили про Гарри... говорили, что папа его...       — Дадли, довольно, — твёрдо оборвала его Мардж. — Иди наверх, в свою комнату. Взрослым нужно поговорить.       Мальчик нехотя поплёлся вверх по лестнице, и вскоре в доме стих звук его шагов. Через несколько секунд тихо закрылась дверь спальни.       Мардж тяжело посмотрела на брата и невестку:       — Завтра будет тяжёлый день. Вам нужно выспаться. Хотя бы попытаться.       Они молча кивнули и разошлись по комнатам. Но сон не шёл. Во всяком случае — не к Вернону и Петунье, лежавшим в темноте спальни, не смыкая глаз до самого рассвета.

⚖️ ── ⋆⋅☆⋅⋆ ── ⚖️

      27 июля 1989 года, 08:15.       Утро началось с отвратительного открытия.       Когда Мардж вышла за газетой — благо, её по привычке доставляли прямо к порогу, — она развернула свежий номер «Вестника Суррея» и замерла, словно наткнувшись на змею.       Первая полоса.       Крупный заголовок, набранный кричащим тёмным шрифтом:

      «УЖАС НА ТИСОВОЙ УЛИЦЕ: РЕБЁНОК В КОМЕ ПОСЛЕ НЕСКОЛЬКИХ ЛЕТ ИЗДЕВАТЕЛЬСТВ».

      Ниже красовалась фотография дома Дурслей, сделанная вчера вечером в свете фотовспышек. И ещё одна фотография — размытая, но до тошноты узнаваемая — перекошенное лицо Вернона в окне, судорожно задёргивающего шторы.       Мардж быстро пробежала глазами по тексту.       Желудок тотчас болезненно свело.       Статья была разгромной. Журналисты явно побеседовали с кем-то из полиции или больницы — в тексте было слишком много конкретных деталей.       Медицинское заключение цитировалось почти дословно. Множественные переломы.       Шрамы от побоев. Крайняя степень истощения. И, что хуже всего, чулан под лестницей.       А в самом конце — риторический вопрос, адресованный читателям:

      «Как такое могло происходить годами в респектабельном пригороде? Где были соседи? Где были учителя? Где была система защиты детей?».

      Мардж с отвращением скомкала газету и швырнула её на пол. Злыдень подошёл, с подозрением обнюхал её и глухо зарычал.       — Началось, — мрачно процедила она.       Она подобрала газету и отнесла в дом. Затем бросила на кухонный стол перед Верноном и Петуньей, которые безуспешно пытались позавтракать.       — Читайте. И готовьтесь к тому, что к обеду вся округа будет знать.       Вернон дрожащими пальцами взял газету.       Затем прочитал заголовок. Его широкое лицо приобрело цвет старого пергамента.       Петунья заглянула через его плечо — и, сдавленно пискнув, отшатнулась, в ужасе закрыв рот рукой.       — Боже... они всё написали... абсолютно всё...       — Ещё не всё, — мрачно заметила Мардж. — Это только начало. Дальше будет только хуже. Уж поверь мне.       Вернон скомкал и швырнул газету в мусорное ведро, словно она жгла ему руки.       — Нужно сосредоточиться на том, что мы можем контролировать. Мы заперты здесь. А сегодня... нужно поговорить с Дадли. До того, как придут из соцслужбы.       Мардж коротко кивнула:       — Зови его.       Вернон тяжело поднялся по лестнице и тихо постучал в дверь сына:       — Дадли? Спустишься на кухню? Нам нужно поговорить.       Мальчик открыл дверь и вышел. Его глаза были сонные и напуганные.       Они спустились вниз и сели за кухонный стол — Дадли напротив родителей, Мардж разместилась сбоку, как безмолвный судья.       Петунья судорожно взяла сына за руку:       — Дадлик, милый... Нам нужно тебе кое-что объяснить. Очень важное.       Дадли испуганно кивнул, глядя на неё широко раскрытыми глазами.       Вернон хрипло откашлялся:       — Скоро к нам придут люди из социальных служб. Они захотят поговорить с тобой. Спросить о том, как ты живёшь. Как мы с тобой обращаемся.       — Почему?       — Потому что... — Вернон замялся, мучительно подбирая слова. — Потому что с Гарри случилось нечто очень плохое. И эти люди хотят убедиться, что с тобой всё в порядке. Что тебе ничего не угрожает.       Дадли нахмурился:       — Но я же в порядке. Правда?       — Да, милый, — мягко сказала Петунья, поглаживая его пальцы. — Ты в полном порядке. Мы с папой любим тебя. Всегда любили. И всегда будем любить.       — Тогда зачем они приходят?       Мардж наклонилась вперёд, посмотрев племяннику прямо в глаза:       — Дадли, слушай меня внимательно. Инспекторы из соцслужбы зададут тебе много вопросов. Про дом. Про родителей. Про то, как с тобой обращаются. Ты должен отвечать правду. Только правду. Понял?       — Да, тётя Мардж.       — Не придумывай. Не приукрашивай. Просто говори, как есть. — Она коротко оглянулась на Вернона и Петунью, затем снова перевела тяжёлый взгляд на мальчика. — Они спросят про Гарри. Про то, что ты видел. Как с ним обращались родители.       Дадли опустил взгляд на полированную столешницу:       — Я... я видел, как папа его бил. Много раз видел.       Повисла мёртвая тишина.       Петунья сжала руку сына сильнее:              — Дадлик... помнишь, о чём мы с тобой говорили пару дней назад на этой самой кухне? Когда ты дал мне обещание?       Мальчик робко кивнул.       — Если они спросят об этом... ты должен сделать так, как мы договаривались. Ты не виноват в том, что видел. Понимаешь? Это взрослые виноваты. Мы с папой. Не ты.       — Но если я скажу правду... — Голос Дадли предательски дрогнул. — Вас посадят? В тюрьму?       Вернон закрыл глаза и до побеления костяшек сжал кулаки на столе. Он знал, что жена уже подготовила мальчика к худшему, но теперь настала его очередь взять этот груз на себя:       — Возможно, Дадли. Возможно, нас посадят. Но я полностью подтверждаю слова мамы. Это не твоя вина. И не твоя ответственность. Ты не должен врать, чтобы защитить нас. Понял?       Дадли молчал. Слёзы потекли по его пухлым щекам.       — Я не хочу, чтобы вас посадили... я не хочу остаться один...       — Ты не останешься один, — твёрдо сказала Мардж, положив свою широкую ладонь ему на плечо. — Если что — ты будешь жить со мной. Я позабочусь о тебе. Обещаю.       Дадли громко всхлипнул и обнял мать. Петунья отчаянно прижала его к себе, зарылась лицом в его волосы, плача беззвучно, но её худые плечи содрогались.       Вернон смотрел на них — на Петунию, прижимающую к себе Дадли, — и чувствовал, как внутри становится невыносимо пусто.       «Я сам разрушил свою семью — собственной жестокостью и слепотой».