ГЛАВА 36. ВЕРНОН НАНОСИТ УДАР.

      — Я здесь исключительно ради Дадли, — чеканя каждое слово, произнесла Мардж. — Ради ни в чём не повинного ребёнка, которому не посчастливилось родиться у садистов. Если вас отправят за решётку, о мальчике должен кто-то позаботиться. Я заберу его к себе. Временно или насовсем — пусть решает суд.       Подхватив свой увесистый саквояж, она окинула брата ледяным взглядом:       — Напомните, где гостевая спальня? Я останусь здесь, пока всё не прояснится. Кто-то обязан приглядывать за Дадли и следить, чтобы вы не натворили новых глупостей.       Петунья, судорожно глотая слёзы, дрожащей рукой указала наверх:       — Вторая... вторая дверь налево...       Мардж коротко кивнула и чеканным шагом вышла из кухни. Старый бульдог грузно потрусил вслед за хозяйкой. Тяжелые шаги прогромыхали по лестнице, и наверху оглушительно хлопнула дверь.       На кухне воцарилась гнетущая тишина.       — Она нас ненавидит, — едва слышно прошептала Петунья, глядя в пустоту.       — Да, ненавидит, — Вернон грузно сел на стул. — И она абсолютно права. Мы чудовища, Петунья. Самые настоящие чудовища.       Петунья не нашлась, что ответить. Она лишь сжалась в комок, беззвучно и безостановочно плача.

⚖️ ── ⋆⋅☆⋅⋆ ── ⚖️

      26 июля 1989 года, 14:23.       После обеда, к которому толком никто так и не притронулся, Мардж безапелляционно заявила, что идёт выгуливать своего пса, и покинула дом, в очередной раз с силой захлопнув за собой входную дверь.       Наверху, в своей комнате, Дадли возился с новыми игрушками, отчаянно пытаясь отгородиться от повисшего в доме тяжелого, удушливого напряжения.       Вернон застыл в прихожей. Перед ним была она — неприметная дверца чулана под лестницей.       Крошечная клетушка, заменявшая ребёнку дом на протяжении долгих восьми лет.       Петунья неслышно подошла сзади и встала плечом к плечу с мужем.       — Адвокат предупредил... социальные службы придут с осмотром, — севшим голосом произнесла она. — Они захотят увидеть... это.       — Я знаю.       — Нам нужно... нужно вынести оттуда все его вещи.       Вернон тяжело сглотнул и кивнул. Он потянулся к медному шпингалету. Его толстые пальцы заметно дрожали.       Дверца со скрипом отворилась.       В лицо тут же ударил спертый, затхлый дух слежавшейся пыли — тягостный запах тесной клетки, в которой годами держали живого человека.       Петунья инстинктивно подалась назад, зажимая нос рукавом, словно этот запах осквернял её идеально чистый дом.       Щёлкнув кнопкой карманного фонарика, Вернон направил луч света во мрак чулана.       Тонкий матрас на голом полу. Посеревшая от времени простыня. Плоская, сбившаяся подушка и куцее одеяло. Над ними — хлипкая полка, заставленная старыми растрёпанными книжками, там же валялась сломанная игрушечная машинка и жалкие огрызки карандашей.       А на стенах... на стенах были рисунки, торопливо нацарапанные графитом прямо по обоям.       Кривобокий домик. Раскидистое дерево. Две большие фигуры, держащие за руки одну маленькую, стоящую между ними.       Семья.       Несбыточная мечта ребенка, запертого в чулане.       Петунья проследила за лучом фонарика и судорожно всхлипнула, зажав рот ладонью.       — О боже... Господи, Вернон... он рисовал здесь... сидел в темноте и мечтал... мечтал о семье...       Не проронив ни слова, Вернон наклонился и грубо поднял матрас с пола, вытаскивая его в ярко освещённый коридор. Он оказался неожиданно тяжёлым, пропитанным застарелым запахом детского пота и слёз. Вслед за ним полетели скомканная простыня, подушка и одеяло.       Петунья трясущимися руками смела с полки жалкие пожитки — книжки, машинку, огрызки карандашей. Всё это безжалостно отправилось в плотный чёрный мешок для мусора.       Горловина была туго затянута.       Вернон снова перевёл тяжелый взгляд на изрисованную стену. Схватив влажную тряпку, он попытался стереть наброски, но безуспешно. Графит сильно въелся в пожелтевшую бумагу старых обоев.       Он начал тереть сильнее, яростнее, с остервенением. Обои пошли катышками, начали рваться, обнажая штукатурку, но контуры рисунков всё равно проступали сквозь прорехи, словно несмываемые призраки детских надежд.       — Не стирается, — хрипло, сорванным голосом проговорил он. — Ни черта не стирается!       Отшвырнув тряпку, Вернон с размаху ударил огромным кулаком в стену.       Кожа на костяшках лопнула, брызнула кровь, оставляя багровый след на обоях и пачкая его дрожащие пальцы.       — Вернон, прекрати! — вскрикнула Петунья, вцепляясь обеими руками в его локоть. — Перестань сейчас же! Ты делаешь только хуже!       Он дёрнул руку на себя и резко обернулся. Его багровое лицо исказилось от ярости и боли, за которыми пряталось глухое отчаяние.       — ХУЖЕ?! — сорвался на крик Вернон. — ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ХУЖЕ, ПЕТУНЬЯ?! Мы убили ребёнка! УБИЛИ! Да, формально он ещё жив, но мы его УБИЛИ! Каждый божий день, год за годом, мы планомерно убивали его в этом самом чулане!       — Замолчи... умоляю... — Петунья закрыла лицо руками и зарыдала в голос, оседая на пол рядом с чёрным мешком.       — НЕТ! — Он грубо схватил её за плечи и с силой встряхнул. — НЕ ПРЕКРАЩУ! Хочешь знать правду?! Настоящую правду?! Я ненавижу себя! Ненавижу за то, что натворил! За каждый удар ремнём! За каждый день, когда он голодал! За каждую ночь, когда он спал здесь, в этой зловонной дыре!       — Вернон, пожалуйста...       — И я ненавижу тебя! — Вернон встряхнул жену с такой силой, что у неё перехватило дыхание. — Ненавижу за то, что ты это позволяла! За то, что стояла, смотрела и ничего не сделала!       — Хватит!       Петунья отчаянно рванулась, пытаясь высвободиться. Но супруг не отпускал. Тряс её, брызгая слюной и крича прямо в побледневшее лицо, выплескивая наружу всю накопившуюся ярость, липкий страх и глухое отчаяние.       И вдруг его тяжёлая рука взлетела в воздух — резко, почти неосознанно.       Раздался удар.       Звонкий, хлёсткий звук пощечины оглушительно разнесся по коридору.       Петунью отбросило назад. Она тяжело ударилась спиной о стену и медленно, словно тряпичная кукла, сползла на пол.       Вернон застыл, в ужасе уставившись на свою раскрытую ладонь. На руку, которая только что ударила жену. Впервые за несколько лет их безупречного брака.       Петунья сидела на паркете, судорожно прижимая дрожащую ладонь к стремительно багровеющей щеке.       Она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых плескались слёзы и животный ужас.       — Ты... ты ударил меня...       Вернон отступил на один шаг назад, как будто не верил тому, что только что сделал.       — Я... Петунья, клянусь, я не... я не хотел...       Цепляясь за обои, она медленно поднялась на ноги. Затем долгим, пристальным взглядом посмотрела на мужа. В этом взгляде не было ни злости, ни упрёка.       Только звенящая, мёртвая пустота.       После чего она молча отвернулась и, деревянно переставляя ноги, стала подниматься по лестнице.       Через несколько долгих мгновений наверху тихо закрылась дверь спальни и сухо щёлкнул замок.       Вернон остался один — в тусклом свете прихожей, рядом с распахнутым чуланом и чёрным мешком, где лежали жалкие остатки жизни его племянника.       Мужчина грузно сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Его тучное тело сотрясалось от беззвучных рыданий — страшных, надломленных рыданий взрослого человека, давно разучившегося плакать.

⚖️ ── ⋆⋅☆⋅⋆ ── ⚖️

      26 июля 1989 года, 18:36.       Мардж вернулась с прогулки со Злыднем, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая Тисовую улицу в кроваво-красные тона.       Едва переступив порог и повесив свою тяжелую трость на вешалку, она нутром почуяла висящее в воздухе напряжение — густое, хоть ножом режь.       Злыдень тут же прижал уши, глухо зарычал и беспокойно закрутился у её ног, безошибочно почуяв запах крови от разбитой руки Вернона.       Вернон неподвижно сидел в гостиной, отсутствующим взглядом уставившись в чёрный экран выключенного телевизора. Лицо его было одутловатым, глаза покраснели от лопнувших сосудов. Кисть правой руки грубо замотана бинтом — он сам кое-как перевязал сбитые в кровь костяшки.       Петуньи нигде не было видно.       Наверху, в своей спальне, притихший Дадли катал по полу игрушечные машинки — их монотонное жужжание было единственным звуком в этом доме.       — Где Петунья? — отрывисто спросила Мардж, тяжело опускаясь в кресло напротив брата.       — Она наверху, в спальне. Заперлась изнутри.       — Что произошло? — нахмурилась Мардж.       Вернон ответил не сразу. Его голос звучал глухо и монотонно:       — Я ударил её.       Лицо Мардж окаменело:       — Что ты сказал?       — Я ударил её по лицу. Впервые за много лет нашего брака. — Вернон наконец поднял на сестру затравленный взгляд. — Сначала был Гарри. Теперь Петуния. Кто следующий, Мардж? Дадли?       Мардж долго молчала, осмысливая услышанное.       Она привыкла иметь дело с непослушными собаками, но срыв брата требовал иного подхода.       Затем она решительно поднялась, подошла к бару в углу гостиной и плеснула в два пузатых стакана щедрую порцию виски. Один она всучила брату:       — На, пей.       Вернон послушно сделал большой глоток.       Виски обжёг горло и разлился по телу тяжёлым, почти болезненным теплом.       Мардж вернулась в кресло и отпила из своего стакана:       — Вернон, ты натворил ужасных дел. Омерзительных и непростительных. Я не собираюсь ни оправдывать тебя, ни вытирать тебе сопли.       — Я понимаю.       — Но ты мой брат. Мой единственный брат, и как бы сильно я ни была возмущена, я тебя не брошу. — Она пронзила его строгим, не терпящим возражений взглядом. — Поэтому слушай меня очень внимательно: сейчас ты встанешь, пойдёшь наверх, постучишь в дверь спальни и искренне извинишься перед женой — за то, что ударил её, и за всё остальное.       — Она не откроет...       — ОТКРОЕТ! — рявкнула Мардж так, что бульдог под столом испуганно тявкнул. — Потому что ты будешь стоять под этой дверью до тех пор, пока она не повернет замок! Потому что вы оба по уши в этом дерьме! И только вдвоем сможете из него выбраться! ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ?!       Вернон покорно кивнул.       — А потом, — продолжила Мардж, и её тон стал чуть мягче, — вы вместе отправитесь к вашему адвокату, к назначенному им мозгоправу, да к кому угодно, кого он назовёт. Будете беспрекословно выполнять всё, что от вас потребуется. Без эмоций, без истерик и срывов.       — Хорошо.       — И самое главное, — Мардж тяжело подалась вперёд, — вы не имеете права сдаваться. Хотя бы ради Дадли. Мальчик ни в чём не виноват, и он не должен платить за то, что натворили вы. Так что будете бороться до конца. Оба. Уяснил?       Вернон залпом допил остатки виски:       — Уяснил.       Он грузно поднялся с кресла и направился к лестнице.       Ступени скрипели под его весом. Остановившись перед закрытой дверью спальни, он поднял забинтованную руку и робко, почти неслышно постучал костяшками:       — Петунья... это я. Пожалуйста... открой.       В ответ лишь глухая тишина.       Он постучал снова, на этот раз настойчивее:       — Петунья, умоляю, прости меня. Прости за то, что поднял на тебя руку. Это было... это было чудовищно. Я сам не понимаю, что на меня нашло, словно разум помутился. Но этому нет оправдания. Я... я кругом виноват.       Снова тишина.       Вернон бессильно прислонился влажным лбом к прохладному дереву двери:       — Мы оба виноваты, любимая. Оба. Но мы обязаны пережить это вместе. Ради Дадли. Ради нас самих. Умоляю... открой дверь.       Металлический щелчок прозвучал в тишине ружейным выстрелом — замок поддался, и дверь со скрипом приоткрылась.       Петунья стояла в дверях, напряжённо выпрямившись. Её узкое лицо распухло от слёз, а на щеке темнел свежий след от удара.       Они долго смотрели друг другу в глаза, не в силах отвести взгляд. Затем Вернон неуверенно шагнул вперёд и крепко обнял жену — так, будто боялся потерять её окончательно.       Петунья судорожно вцепилась в его рубашку, уткнулась мокрым лицом в массивное плечо и зарыдала — громко, навзрыд, выплескивая наружу всё накопившееся горе, ужас и боль.       Вернон неуклюже гладил её вздрагивающую спину забинтованной рукой и безостановочно бормотал:       — Прости... прости меня... мне так жаль... мне так безумно жаль...       Они долго стояли обнявшись на пороге спальни.       Два сломленных, раздавленных человека, отчаянно цепляющихся друг за друга посреди дымящихся руин своей благополучной жизни.       Тем временем внизу, в гостиной, Мардж одним глотком допила виски и плеснула себе ещё. Старый Злыдень тяжело вздохнул, свернулся у её ног калачиком и мирно засопел.       Мардж смотрела сквозь стекло на погружающуюся в сумерки Тисовую улицу и думала о том, насколько же хрупкой, оказывается, может быть человеческая жизнь. И как пугающе легко её можно разрушить до основания.