Глава 1 "Ожидание Сэма"

Морозный вечер окутал деревню. Снег, будто ленивые ангелы, беззвучно опускался на покосившуюся крышу старого дома, а ветер завывал, словно неприкаянная душа, запертая между мирами. Мастерская, приютившаяся сбоку, стала его единственным убежищем. Здесь, в царстве машинного масла и пахучей стружки, он проводил долгие часы, разбирая и собирая двигатели, руками, что когда-то сжимали оружие, а теперь – гаечные ключи. Заказы были редки, словно милостыня от забывшего о нем мира, но он не стремился к наживе. Работа была спасением – тихим, монотонным гулом, заглушающим навязчивые мысли. В воздухе витал густой аромат машинного масла и старой, пропитанной временем стали. Сэм, с провалами теней под глазами и грубыми шрамами, словно карта пережитых битв, испещрявшими руки, склонился над утробой старенького "Жигуля". Пальцы, словно живущие собственной жизнью, привычно скользили по деталям. Но мысли… мысли были далеко, в прошлом, где-то за гранью досягаемости, в том дне, когда мир дал трещину и рассыпался осколками, не подлежавшими восстановлению. В сонной деревушке под Смоленском время текло тягуче, как густой, настоянный на травах сироп, и это устраивало его больше, чем что-либо еще. Здесь не было ничего, что напоминало бы о прежней жизни, о былом. Лишь в гостиной, на пыльной полке, стояла фотография. Единственная, которую он сохранил. Молодая, лучезарно улыбающаяся девочка с наивными косичками. Дочь. Он не находил в себе сил смотреть на это маленькое, светлое лицо, но и избавиться от фотографии не мог. Она была его крестом. Его безмолвным проклятием. Вечером, по заведенному ритуалу, он наполнил бокал виски. Лёд звякнул, словно тихий похоронный звон, потонул в янтарной глубине. Разгоряченный камин пожирал поленья, отбрасывая на бревенчатые стены танцующие, причудливые тени, казавшиеся живыми призраками. Сэм закрыл глаза, пытаясь укрыться от наступающей тьмы, но покоя не нашел. В голове, словно на старой кинопленке, снова и снова всплывали лица – дочери, преданного друга, тех, кого он больше не имел права назвать своей семьей. Он отчаянно желал забыть, вытравить воспоминания каленым железом, но память была как ржавчина, неумолимо разъедавшая его изнутри. Он допил терпкий виски, чувствуя, как обжигающий огонь растекается по горлу, ненадолго принося мнимое облегчение. У его ног, словно верные стражи, лежали три огромные, черные собаки, их острые уши чутко вздрагивали при каждом шорохе. Они были его единственными союзниками в этом забытом богом мире. Он устало погладил одного из них по мощной голове, и пес, благодарно прикрыв глаза, выразил безграничную преданность, единственное, что еще имело для него значение. В местном баре, куда он лишь изредка заглядывал по выходным, его знали лишь как "мастерового". Никто не докучал расспросами, не пытался завязать бессмысленный разговор. Здесь он пропадал за бильярдным столом, молчаливый, сосредоточенный, словно тяжелый шар был его единственным и, пожалуй, самым честным собеседником.