Часть 1. Кукла

Лета терпит: когда бариста путает сироп, когда с ней флиртуют слишком навязчиво, когда звуки за стенкой мешают спать. Терпит, терпит, терпит. И снова терпит — истощает запасы этого умения изо дня в день. Её этому учили — в голове на протяжении долгих лет набатом звучат родительские голоса: быть хорошей, быть покладистой, быть умницей. Она все ещё не умеет — но хочет. Чтобы не разочаровывать: себя, то есть родителей — то есть не разочаровывать себя чужим разочарованием. Под одеялом уютно — не слишком, чтобы оставить под ним левую ногу: ей-таки нужен температурный баланс. Но слишком — чтобы из-под него вылезти и настучать придурку-соседу за шум. Подушка мягкая, в неё удобно прятать лицо, равно как и представлять, как душишь ею того, кто вот-вот выдворит тебя из кровати говняным репом из колонки, басы которой вибрируют прямо в грудной клетке— «бум, бум» — во второй час ночи даже Моцарт будет справедливо таковым названным. Лета морщится, обреченная собственным бессилием. Втыкает наушники, уповая на ASMR, накрывается с головой. Тихий шелест дождя должен успокоить, привести мысли в порядок и, наконец, усыпить. Она плотно смыкает глаза. Воображение у нее яркое — вместо темноты оно тут же подсовывает пестрящие жизнью образы, как бывает на грани сна: сейчас вот легкая дымка и обстановка, как в странной знакомой сказке. Название не вспомнишь, но атмосфера отзовется где-то внутри. Сразу почувствуешь: оно — родное. Вот девочка — кудрявая, бледнолицая и розовощекая. В глазах стекляшки и черты точно выверенные в своей тонкости — как кукла: это она и есть. Таких страшатся из мнительности, таких коллекционируют, таких боятся разбить — их ставят на полку как декор, украшают ими витрины. У этой куклы нет ни витрины, ни коробки, ни даже полки. Зато есть скрипящие шарниры, потрескавшийся фарфор, ровное дыхание, заведенный пульс и голос, который, кажется, сейчас заговорит — так хочется, чтобы заговорил. Звучный мат за стенкой разрушает этот образ — девочка-кукла растворяется в дымке. Лета остаётся одна. Вдох-выдох. Она вынимает наушники — звук дождя начинает раздражать. Медленно считает до десяти, чтобы присмирить то, что беснуется в ней где-то глубоко и требует тишины. Один — глоток воды со стакана на прикроватной тумбе. Два-три-четыре — очень хочется сейчас отправить колонку в полёт с шестого этажа. На пятый счет внезапно становится тихо. Злость стихает. Лета переворачивает подушку к себе холодной стороной и подтягивает потрепанного плюшевого зайца, с которым с давних пор привыкла засыпать. Она живет здесь три недели, и это — уже четвертая ее бессонная ночь. Марго, её соседка, и словом не обмолвилась про эту проблему, когда предложила снимать квартиру вместе: собственно, проблемой она это и не считала — спит себе сейчас, как сурок. Лета и альтернатив не имела, чтобы выбирать — в рамках ограниченного бюджета сильно не разойдешься. Звук басов и какой-то грохот окончательно выводят её из себя, заставляют преступить принцип «не знакомиться с соседями»: просить у них соль, сахар, спички или для чего там ещё обычно поддерживают подобные отношения, в её планы не входило. Своему нежеланию она старательно потакала, не отсвечивая и ограничиваясь лишь вежливыми улыбками и короткими «здрасьте» — соседа по этажу они обошли стороной. Марго что-то рассказывала про него — Лета запомнила только то, что он какой-то там музыкант: слушала её вполуха и витала в облаках, радуясь переезду. Она нехотя выбирается из-под одеяла, одергивает спальные шорты и топ, ногами ныряет в пушистые розовые тапки с мордочками. Волосы растрепаны. Идеальный образ, чтобы разнести соседа в щепки — но в равной степени плевать. Время в телефоне — три ноль пять. Спать ей осталось несколько часов — она готова расщедрится, потратив один из них на нанесение особо тяжких телесных. На лестничную клетку выходит торопливо, зло шлепая тапками об пол — как будто может передумать. Старый подъезд встречает её запахом краски, мешающимся с ароматом жареной картошки, от которого во рту невольно скапливается слюна. Сквозняк заставляет поежиться. «Марго бы уже давно вызвала полицию, ” — проносится у неё в голове. Но Марго спит, и её эта проблема не волнует, а Лета сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, силясь таким образом сохранить свой боевой настрой. Подойдя к двери 62-й квартиры, Лета замирает на несколько секунд, прислушиваясь. Из соседней квартиры доносится тяжелый бит, от которого вибрирует сама дверная ручка, ритмичный стук и, кажется, чьи-то голоса, перекликающиеся со звоном стеклянных бутылок. Воображение рисует ей целый притон, с травкой и всем полагающимся. Буквально на мгновенье её сковывает страх, имя которому — инстинкт самосохранения. Мимолетом в сознании проносится мысль о позорном побеге. Но, решив искоренить в себе воспитанную родителями терпилу, она, ведомая чистой яростью, основанной на неделе недосыпа, несколько раз требовательно тычет в дверной звонок, вымещая на нём все своё раздражение. Дополняет это гневным стуком. Топчется на месте, переминаясь с ноги на ногу, и хмурит брови, чтобы выглядеть более грозно. Звук за дверью стихает — слышатся шаги, затем щелчок замка. Дверь открывается не сразу. За минувшие секунды Лета вновь начинает жалеть, что вообще сюда пришла — не стерпела, не промолчала. Она ожидает увидеть перед собой огромного татуированного с головы до самых пят бугая и только сейчас начинает думать, что вообще скажет — за пару мгновений до открытия двери выдумать что-то цензурное, но злое не удается. Вместо этого она просто выпрямляет спину, чтобы выглядеть максимально серьезно — если это вообще возможно в розовых пушистых тапках со звериными мордашками. Дверь распахивается внезапно — также внезапно на неё обрушивается густой запах табака, перегретой техники и, кажется, сырной пиццы. Замерев от внезапности, Лета глупо молчит, бестолково разглядывая парня, облокотившегося в ожидании на дверной косяк. На бугая он совсем не походит, хотя и занимает весь проём. У него на лице тату — кажется, еще совсем свежая — и еще одна — под воротом растянутой футболки в районе ключицы. Голова гладко выбрита, скулы острые, и глаза зеленые, а взгляд — наглый, веселый. От таких родители всегда убеждали держаться подальше, чтобы «чего не вышло». Отчего-то он кажется знакомым — и сразу же интересным. Может, она видела его на какой-то афише? В коротком ролике в соцсетях, который тут же пролистнула? Он тоже не стесняется ее разглядывать. Глазами бегло скользит по стройным бедрам, затем по подтянутому животу и груди — Лета машинально скрещивает руки, чтобы прикрыться — останавливается на лице, чуть склонив голову в бок в игривом жесте. Это не тот сальный взгляд — каким могут окинуть в баре или клубе, поэтому дискомфорта не вызывает. Этот — скорее про ленивый интерес на почве заевшейся скуки. — Кукла, — выдыхает он со смешком, и это слово звучит как вердикт. У неё вспыхивают щёки — не от злости, от того, как, не целясь, попал аккурат в мишень. Молчание тянется до странного долго, и в груди от этого зреет неловкость и смущение. Она топчет эти ростки простым вопросом: — Чего? — остатки былой злости мельчают, сливаясь с фоном. — Похожа, — поясняет он, лениво пожав плечами = футболка сползает, обнажая ключицу с чернильным узором. — Чего хотела? Соли, спичек? Лета только сейчас вспоминает, что пришла ругаться — но ночь, маты, громкая музыка и её раздражение тонут в его голосе, прокуренном и усталом. Как будто кто-то дернул рубильник, затушив её импульсивный порыв. — Музыка, — говорит она, собравшись, — и просто шум. Слишком громко — спят все. — Раньше вроде не жаловались, — хмыкает он. — А я раньше тут и не жила. — То-то я спутал тебя с сумасшедшей фанаткой. — Не знала, что ты вообще кто-то, — Лета беззлобно фыркает, находя эту словесную перепалку забавной, как опасную игру на краю крыши. — Ларш. Погугли, — небрежно бросает он. — Захочешь — автограф потом начиркаю. — Только если на лбу, — огрызается она, но внутри у неё всё дрожит от собственной дерзости. — Я сторонник традиций, — парень делает едва заметный шаг вперёд, вторгаясь в ее личное пространство. Он наклоняет голову, и в его глазах вспыхивает недобрый, подначивающий огонёк, — так что лучше на груди. Мир вокруг замирает всего на секунду. Лета слышит, как в пустом подъезде потрескивает лампа дневного света. Вопиющая в своей наглости фраза не выглядит как попытка её задеть — скорее как попытка прощупать почву, посмотреть, на что она вообще способна. Но внутри закипает злость — не на него, на все те годы, когда она по наитию выдавливала из себя вежливую улыбку в ответ на откровенное хамство. Подавшись внутреннему импульсу быстрее, чем мозг успевает выстроить логическую цепочку, Лета звонко шлепает его по щеке, сопровождая этот порыв гневным взглядом. Хлёсткий звук разрывает густую тишину пустого коридора. Пальцы моментально начинает покалывать, по коже разливается жар. Лета замирает, наблюдая за тем, как на его бледной скуле медленно розовеет пятно. Сердце бухает где-то в горле, но ничего страшного, что успевает нарисовать ей воображение, не происходит. — Ай! Ладно, всё-всё, — он примирительно поднимает руки, как будто сдаётся. Во взгляде нет злобы, обиды или вины — только искрящее озорство: мальчишеская радость, что смог получить от неё реакцию. Будь это школа, точно дернул бы за косичку, а потом бы донёс до дома портфель. — Заслужил. У куклы, оказывается, есть когти. — Ну хоть признаешь, — бурчит она, пряча горящую ладонь за спину, чтобы он не видел, как она дрожит. — Костя, — вдруг говорит он, поясняя: — Ну, в смысле, вне сцены, в жизни. Если вдруг решишь, что «Ларш» — слишком пафосно. — Ага. А я Лета. — Лета, — произносит он, как будто пробует, и улыбается, перекатывая вкус на языке. — Необычно. Подходит. — К чему? — К кукле. Лета закатывает глаза, но её голос всё равно звучит мягче, чем мог: — Я не кукла. — Ну да. Куклы ночью не стучатся. — Только в фильмах ужасов, — парирует она. — И, клянусь, я стану для тебя такой куклой, если просплю работу. Костя усмехается — коротко, почти про себя. Говорит абсолютно серьезно, без улыбок — в голосе и на лице: — Ну. Не самая худшая смерть из всех возможных. Лета в ответ только дергает плечом, не понимая, как реагировать. Пауза тянется, но он прерывает её, почти на интуитивном уровне ощущая, где ей стоит закончиться: — Если че — проходи, — предлагает с удивительным простодушием и кивком указывает в сторону квартиры, — через порог обычно не болтают. Лета щурится, глядя на него не то удивленно, не то смешливо — высмотреть, что творится в его голове, не может. Внутри зреет азарт и больной импульс подначивает сделать шаг вперёд, пустив всё на самотёк, отречься от вшитого наживую пресловутого ярлыка «хорошая девочка». Но рационализм вставляет своё слово — и оно имеет слишком большой вес: ей завтра на работу. Импульсивные глупые поступки становятся непозволительной роскошью в реалиях взрослой жизни. Она качает головой — он в ответ только пожимает плечами, мол, ну как хочешь, моё дело — предложить. — Спокойной ночи… Костя, — говорит тихо, отступая назад. Он не отвечает — молча смотрит и закрывает дверь. В квартиру Лета заходит на цыпочках, негромко хлопает дверью чисто по инерции. Как будто ждет, что спросят, где она была. Как будто вернулась нетрезвой после тусовки у одноклассников, а в коридоре уже ждут с заготовленным укором во взгляде, в позе и голосе. Но дом спит — как и Марго, как и её кошка, не удосужившаяся даже шевельнуть ухом в ответ на ее появление. Лета все равно старается не шуметь, проскальзывая в свою комнату — она-таки блюститель чужих границ и ночных кошмаров. В комнате резко пахнет липкими карамельками — диффузор, купленный за копейки на маркетплейсе, оказался старательным. Она укладывается на кровать, подтягивая к себе колени. Вдыхает. Сладость бьет по рецепторам так, что кажется, будто кто-то здесь рассыпал по углам блестки, чтобы запрятать за ними пыль. Тихо — он все же выключил музыку. Очаровательно. И темно — в детстве при выключенном свете ей всегда мерещились страшные тени. То были естественные отражения улицы, но ребёнку этого не понять. Она тогда сбегала к родителям в комнату — там и засыпала, уместившись между ними. Потом научилась с этими тенями дружить — ведь если ты с ними дружен, они не пойдут против тебя. Тишина после выключенной музыки оказывается на мягкой, а колючей. В этой тишине можно слышать биение собственного сердца, но вдруг откуда-то слышится детский смех — озорной, девчачий, тонкий, как серебряный колокольчик. Лета вздрагивает, резко распахнув глаза. Машинально оглядывается — как если бы здесь действительно мог спрятаться ребёнок. Никого. Тишина. Она тут же гонит прочь глупую фантазию больного мозга, лишенного целую неделю полноценного сна. Какой же бред. — Глупости, — шепчет она пересохшими губами. Это не призрак, не виденье — это, банально, память. Именно так она смеялась в семь лет, когда папа кружил её в гостиной, а мама смеялась в ответ, ещё не требуя «быть тише» и «вести себя прилично». Мозг, измученный бессонницей, просто вытаскивает из архивов старый файл, пытаясь заполнить звенящую пустоту съемной квартиры. Она прячется под одеялом — давняя привычка делать так, когда не по себе. Воздух быстро становится душным и спёртым, в районе спины проступает пот, но это мелочи — в сравнении с тем, с чем тебя может столкнуть собственное воображение, решившее весело поиграть. Смех не повторяется — или его глушат надежные стены из одеяла. — Я взрослая, — тихо шепчет Лета, носом тычась в мягкого зайца. Это ведь так и работает во взрослом мире, где тени — это просто тени: от деревьев, от уличного фонаря, от пролетевшей мимо птицы. Без двойного дна. Тишина липнет к коже — не шумом, а ощущением паузы. Такой, которая должна была быть заполнена звуком. Например, шагом. Или фразой. Или ещё одним смехом — но уже слишком близко к уху. В моменте ей становится жаль, что не согласилась на предложение пройти в чужую квартиру — было бы проще. Оба ведь не спали. На попятную не пойдет — только не из-за внезапно взыгравшего страха и мнительности. Не хочет выглядеть глупой в его глазах. Лета закрывает глаза и упорно считает прыгающих через высокий барьер овец. Засыпает на сто четвертой с четким ощущением того, что за ней кто-то подсматривает — так будто Костя всё ещё стоит в дверном проёме, взглядом препарируя её фарфоровую душу. Красивая девочка-кукла с шарнирами в суставах и пустым взглядом этой ночью к ней больше не возвращается. Может быть, потому что не хочет с ней говорить. Может быть, потому что не хочет смотреть, как она снова себя замалчивает. А может, Лета и сама стала ею — этой куклой: такой же тихой, смирной и правильной.