Часть 2. Безумная луна

Костя терпеть не может утро, потому что никогда не может проснуться. Тупое состояние амёбы давит на плечи и виски, вынуждает отчаянно желать исчезнуть. Остаётся только впечатать свинцовую голову в подушку и шумно выдохнуть — зло и устало. Он больше не засыпает — ему осточертело чувствовать себя таким разбитым. Сон только усугубит: и без того эту жизнь сейчас вывозит только по божьей милости или ошибке — чудом, короче. Иногда кажется, что он вообще не просыпается — впал в коматоз и просто скользит сквозь слои — с одного бреда в другой. Ночь, утро, день — роли в пьесе, которую он не читал. Все повторяется, как временная петля. Кровать не заправляет — не хватает сил. Одеяло так и остается лежать смятым в районе ног, а подушка всё ещё хранит вмятину от его головы. В углу стоит гитара, покрывшаяся слоем пыли — таким ровным, что на нём можно пальцем выписывать всякую нецензурщину. Он предпочитает на неё не смотреть, игнорируя её немой укор. Вместо этого прячет под объемной черной толстовкой чернильные рисунки на теле, из кармана выхватывает сигареты. Город за окном кажется тусклым, зыбким, ненастоящим — как на пограничье между явью и навью. Странно для мая — кажется, сейчас май. Кажется. Он не помнит точно — как и число, как и день недели. Знает только, что нужно купить ещё блок «Кента», чтобы протянуть еще неделю. Костя моргает несколько раз — сомнамбулическое состояние нехотя рассыпается, давая взгляду ясность. Этот же взгляд он ловит в отражении стекла, но себя в нём не узнает. Будто кто-то ещё глядит оттуда. Глаза те же — но чужие. Он — и не он. Костя моргает — а отражение нет. Бред. Так сильно его пришибло месяцами без творчества — почти помутился рассудком. Вот-вот услышит плач дурки — это за ним. Он протирает стекло рукавом кофты — просто запотело. Мир теперь обретает краски, преимущественно зелёные, на контрасте с серыми панельками особенно яркие. Действительно весна — а по соседству теперь Лета. Он хмыкает, вспомнив. Щека от неё всё ещё горит — фигурально, но очень живо. Забавная. Интересно, она придёт снова, если пренебречь её просьбой? Так и сделает, если не столкнется иначе. Костя хмылится, привалившись к подоконнику. Силится воскресить в памяти хоть какой-нибудь день из ближайшего прошлого, что отложился бы в памяти как те двадцать минут с ней на лестничной клетке, но абсолютно все они скатываются в единый ком навозного жука. Он чиркает зажигалкой, зажимает зубами фильтр и открывает форточку. В нос бьет сладкий, почти приторный запах сирени — его тут же глушит горький дым, заполняя собой легкие. Скучные прохожие и охамевшие голуби не вызывают интереса. Он наблюдает за ними тоскливо и думает: дрянь. Невпопад вспоминает, что нужно купить энергетики и что-то типа продуктов. Действительно дрянь — контактировать с внешним миром и выходить за пределы прокуренной квартирки. Сигарету Костя тушит о пепельницу, на голову машинально накидывает капюшон, потому что не хочет лишнего внимания — вообще внимания сейчас не хочет. Даже если никто не будет смотреть. Не тащит просто — но сам знал, на что шел, конечно. Ступнями он толкается в потрепанные кроссовки, заминая задники с ярлычком какого-то модного бренда. Купленные за круглую сумму, они теперь вообще его не парят. Столкнувшись взглядом с собственным отражением, тут же морщится, как от зубной боли. Тихо матюкнувшись, взгляд отводит резко, потому что в зеркале ему видится безликая тень — едва узнаваемый остаток себя прошлого: черты те же, линии те же, но все равно — не про него. Может, зеркало лживое и кривое, может — жизнь что подтерла в нём ластиком, заглушив оттенки, убрав ключевые для него штрихи. Чтобы он сам однажды в себе себя не увидел. Костя ступает за порог квартиры. Замок щелкает дважды — привычно, четко. Связка ключей, звучно брякая, уходит в карман. Мелочь, но у него в прошивку забита привычка обращать внимание на звуки. Помогает — в музыке, да и вообще. Когда не вывозишь и совсем не чувствуешь жизнь, начинаешь цепляться за самые мелкие проявления реального — чухня вроде, но пока что спасает. — Может, вечером кофе, кино…не знаю. Куда хочешь? — Мне подружка расклад недавно делала — карты не советовали выходить в свет. Голос Леты, сейчас звонкий, со смешливыми интонациями, он узнает мгновенно. И так же быстро у него появляются неотложные дела в телефоне, которые вдруг тормозят его у двери — ростки любопытства внезапно пробиваются со дна сквозь толщу сухого безразличия ко внешнему миру. Она выходит на лестничную клетку в домашнем, растрепанная — точно так же, как той ночью, когда пришла к нему в три утра. Синяки под глазами на светлой коже выдают её недосып. В пальцах она нервозно сжимает ключи — от Кости не укрывается, как подрагивают её пальцы. — Серьёзно веришь в эти бредни? — тип рядом с ней улыбается, будто надеется, что это просто специфический юмор. Костя подавляет смешок. Машинально свайпает вниз, в который раз бестолково обновляя почту, чтобы не выдать своего интереса. Ему не в прикол подслушивать чужие драмы — своими по горло сыт. Но предыдущая их стычка оставила ему приятное послевкусие, которое и не растолкуешь словами — узнаешь, только если сам подобное ощутишь. Это невыносимо живо. И хочется ещё. — Слушай, у меня правда дела. Работа, диплом, опять работа… Я напишу, как только в моем графике появится свободное окошко, — голос у неё мягкий и вздыхает она с сожалением, граничащим с искренностью. Но глаза пустые — ни злости, ни холода. Просто выключены — и всё. Косте смешно — с этой маски правильной, хорошей девочки. На мгновение ему хочется ее сорвать — посмотреть, что там за ней: настоящее и живое или такое же пустое, как у него самого? Тип тыкает на кнопку лифта. Двери учтиво разъезжаются перед ним в ожидании. — Не забудь, ладно? — Конечно, — Лета кивает и улыбается. Ровно до момента пока створки не закрываются. В одно мгновенье мимика обнуляется. Глаза театрально закатываются в раздражении — как будто это все сейчас было не про неё и не для неё. Странная какая-то. С придурью. Костя бы даже сказал — с ебанцой. Он не то что бы восхищен — но как минимум заинтересован. В ладоши хлопает неторопливо, с ленцой — браво, мол. И улыбка у него сейчас — чистый Чешир. — Так ты кто? Кукла или актриса? Я так и не допёр. Лета поворачивает голову в его сторону. Опасно щурится. Губы сжимает в тонкую линию, взгляд — острый, как лезвие бритвы. Ну хоть не пустой. Тёмные, чуть выгоревшие кудри пушатся от тоски по расчёске или пенке — забавно, до оскала. — Подслушиваешь? — И подглядываю при случае, — серьезно кивает Костя, — вуайеризм и все такое. Не суди горе-поэта в его поисках вдохновения. — Ты придурок. — А ты прикольная. Где-то на фоне гудит батарея и потрескивает лампа, но звуки приглушены — как на глубине под водой. Она смотрит на него так пристально, как будто до зуда хочет его понять, прочесть, как открытую книгу — только вот язык этой книги ей совсем не знаком. Бросает: — Ты подкатить пытаешься? — Не, кукла, — он криво посмеивается, качая головой. Действительно, чего вообще тогда докопался? Кретин. Но хочет ее присутствия чисто по фану — чтобы можно было дернуть за ниточку и наблюдать: — Место то — время не то. Но могу черкануть номерок — напишешь, как в твоем раскладе выпадут удачные карты. Может, тебе повезет, — Костя игриво подмигивает, склонив голову в бок. Возмущенная, Лета порывисто делает к нему шаг и шлепает по плечу ладонью — легко, почти невесомо, но внутри что-то дрогнет: мелкая волна, как от удара по стоялой воде. Костя хмыкает. Ему до дурного интересно её злить. Интересно смотреть, как она на грани — но держится. Вот-вот, кажется, топнет ногой, сморщится и капризно надует губы, будучи готовой расплакаться. Но она не делает ничего из этого. И от этого — ещё хуже. И лучше. И ему моментом чудится, будто она нереальная: пришла из его сна и решила не возвращаться. В ней есть что-то неправильное — как не отсюда. Притягательное, как потаённая дверь, в которую хочется заглянуть, даже если знаешь, что оттуда кто-то посмотрит в ответ. В свете парадной её зрачки кажутся расширенными — как если бы она боялась. Или хотела до дрожи в коленках. Или и то, и другое вместе. Затянувшаяся пауза не мешает и не искрит. Косте кажется, что они дышат синхронно, что он слышит, как частит её пульс, мелко подергиваясь на тонкой шее. Он заполняет тишину, медленно, без суеты, одним уверенным жестом возвращая тонкую бретель домашнего топика на её плечо — съехав вниз, та грозилась утянуть за собой ткань — и создать ещё больше неловкости. Теперь лежит на месте, будто ничего и не было. — Ты совсем страх потерял? — Потерял — вообще всё. Но страх первым, — Костя лениво пожимает плечами, как если бы озвучивал общеизвестный факт. Лета глядит внимательно из-под опущенных ресниц — рассматривает: то ли татухи на лице, то ли еще что-то, то ли просто в открытую пялится. Он тоже смотрит — тяжело, оценивающе, но честно, не скрывая своего желания. И всё это — будто не сейчас и не здесь, не в парадной старой многоэтажки. А где-то в отголосках его больной фантазии, затянувшемся сне с мутным слюдяным отблеском, где они оба, кажется, всё ещё не очнулись от обоюдного наваждения. — Драму поубавь, — хмыкает она, машинально накручивая локон на палец, чтобы занять руки. — Жизнь такая — че против неё попишешь? — он разводит руками. — Может, пересечёмся где? — Так клеишь меня все-таки, да? — Решу по ходу. — Отодрать потом не забудь. Костя растерянно хлопает глазами, как будто у него отняли его же реплику, как будто землю из-под ног вышибли одним махом. Ошалевше зависает на пару секунд. Не знает, посмеяться или восхититься — на всякий случай выбирает все сразу. Лета даже взгляд не отводит, не краснеет, не суетится — просто смотрит. С такой кукольной невинностью, как будто слова с двойным дном принадлежали вовсе не ей. Внутри что-то ухает — громко, глухо, со всех сторон. Он не дает этому названия. Просто позволяет себе почувствовать то, чему нет имени. Выдыхает: — Мощно. — Она только ведёт плечом. Смотрит в глаза, на губы, молчит, чуть тушуется — видно, сама сказанное для себя переосмысливает. Костя гулко сглатывает. — Ты так только с кем попало не болтай. — Ревновать будешь? — Лета смеётся неожиданно искренне — в тёмных глазах мелькают озорные чертята, долго сидевшие на привязи. Костя думает невпопад — а что, если их спустить с поводка, дать нагуляться вдоволь? Но лениво отмахивается: — Да не. Просто не со всеми потом отвертишься. — Ага, — легко соглашается она, потягиваясь. — Ладно. Пересечёмся как-нибудь. Если тебе повезёт, конечно, — уголки её губ чуть дёргаются в полуулыбке — бьёт его же словами, обаятельная зараза, — гуляй, поэт. Костя бестолково улыбается в ответ, наблюдая, как она растворяется в своей квартире, негромко хлопнув дверью, и чувствует, что в каждом из сценариев проиграл ей заранее. Не знает, что это такое было — но было увлекательно и захотелось узнать поближе В теплом, загустевшем воздухе летают, искрясь на солнце, пылинки. На свету, пробивающемся сквозь стёкла, они мерещатся сверкающим снегом. Нереально — не для обычного дня. Ему подходит. На практике для него это странно и дико — вот так вот к кому-то цепляться. Значит, что-то в ней ему отзывается. Значит, что-то в ней его триггерит. Что именно? Хрен его разберёт. Может, у него просто никогда не было кудрявых. Мысли маячат мимоходом — пока он набирает корзину в местном супермаркете, взглядом случайно выцепляя на прилавке розовые тапки с зайцами, пока продукты монотонно пропикивают на кассе, пока паркуется у дома, пока чиркает автограф парнишке, что случайно его узнал, и пока едет в лифте на свой родной шестой. Костя привык на такие мысли забивать, потому что иначе рехнешься, слушая мудреные монологи непротравленных тараканов в башке. Банка ледяного энергетика слегка утихомиривает шум — крадёт сонливость, но телу дарит тремор рук и учащенное сердцебиение. Значит, точно не спит. Значит, ещё живой — раз тело способно реагировать на раздражители. Развалившись на диване, Костя открывает заметки на телефоне. Там хаос: обрывки фраз, случайные рифмы, куплеты. Может, когда-нибудь что-то из этого станет песней. А может — нет. Не пишется нихера. Выдохся. Внутри только пустоты, и сомнения, и талант — атрофированный за ненадобностью рудимент. Раньше было по-другому. Раньше ты, Костя, тащил. Раньше, раньше, раньше — не сейчас. Сейчас, Костя, тебя тащит. На дно — и оттуда тебе улыбаются, будто ждут. Давно ждали. Оглушающий рёв толпы, свет софитов, от которых режет глаза. Дрожь в руках, басы отдают глухими ударами где-то в грудине. Солоновато-медный вкус крови на губе от того, как сильно он её прикусил, борясь с внутренним напряжением. Фальшивые строчки до сих пор пускают его по кругу у него же в голове: «Сука хочет fame — я ей дал свой ник…» Чужой текст, чужая эмоция, чужой стиль — он сам себе здесь чужой. Пальцы немеют на микрофоне, грудь сдавливает, как тугим кожаным ремнем. Хочется разложиться на трассе прямо сейчас. Самоистязание под бит — зато красиво, зато качает. Аплодисменты, сотня камер чужих смартфонов, сотни взглядов и все — на него. Тёлка на первом ряду показывает сердце, сложив пальцы. Он улыбается, глаза — нет. Тухляк — не снаружи, у него внутри. Сбившееся дыхание — не от читки, не от жары: от подступающего к горлу отвращения. Всё механически, всё на автоматизме — потому что нужно отработать контракт, потому что нельзя просто так взять и сорвать концерт. Костя читает следующую строчку — и голос ломается. Кто-то думает, что это фишка. Он — что это конец. Но свет бьёт в глаза, зал взрывается от бита. Перед глазами на секунду полыхает белым — вспышка или мигрень, не поймешь. Но всё как так и надо, как по накатанной. Он ополовинивает бутылку с водой в пару глотков. Говорит заученными словами, завершая концерт. Не потому что задрали — он честно ценит тех, кто его слушает. Просто искренности в нём сейчас ни грамма — только выжженная земля и неиссякаемая усталость. Как же паршиво. После — липнущая к телу футболка, запах пота, холод, пробирающий по позвонкам, пустота внутри и вопросы в стиле «а где прежний Костя». А Костя и сам не знает, где он прежний — заблудился в потёмках собственного сознания, и его там сожрали злые-презлые волки. Красиво звучит. Наверное. Он не знает — не о себе. Когда это было-то всё? Было ли это вообще? Прошлое мешается с настоящим, и он уже не всегда уверен, реально ли всё это — или понарошку. Или это остаточный флер от прихода. Или сейчас он откроет глаза и проснётся в гримёрке, вырубившись от усталости после очередного концерта. Или это какая-то симуляция, где он — не герой, просто грёбаный NPC. «В моей голове, как морок — ты придумываешь сны…» Костя грязно ругается и стирает строчку, но тут же печатает ее снова, зажевывая нижнюю губу в попытках сконцентрироваться. «Ты — запретное желание, Ты…» Жалкие обрывки. Ты, ты, ты. Что, девчонка из соседней квартиры? Смешно. Костя не смеётся. Это полное попадалово. Он чувствует себя идиотом. От него требуют хитов — лейблу нужны деньги, а эта Лета никак не лезет у него из головы, но спустя около получаса ему удается ее оттуда вытеснить, оставшись в мыслях один на один с липким ощущением собственной глупости. Так странно это работает. Ни разу не посвятил бывшей и строчки — только пару-тройку запоев после болезненного разрыва. Потом получил взбучку от продюсера — заслужил в общем-то: откатать целый концерт с похмелья — задачка со звездочкой. Костя перечитывает несчастные строки, пытаясь подобрать рифму. Вибрация телефона прерывает мыслительный процесс, вызывая желание швырнуть его со всей силы об стенку. Имя на экране — «Ваня (продюсер)». Он закатывает глаза: динамит его уже несколько дней — потому что ничего нового сказать не может. Нехотя тыкает «принять», бросает безразлично: — Вспомнишь солнце — вот и лучик. Че хочешь? — Тебя. На студии, — отрезает Ваня. Костя не видит, но знает, что тот сейчас сжимает телефон и зубы. — Вчера, позавчера. Сейчас. — Сорян, меня хотеть не надо, я по девчонкам, — он ухмыляется, лениво откидывается на спинку дивана и закидывает ноги на кофейный столик. — Костя, у нас не гребаное Шапито! У нас, мать твою, контракт, и тебе нужно его отрабатывать. Даже если тебе херово. — Ты как себе это представляешь? Я, блять, пуст. В голове тихо, глухо, никак, окей? Ваня шумно выдыхает, собирая по крупицам остатки терпения: — Полгода, Костя. Полгода ты молчишь. Полгода я прикрываю твою задницу перед лейблом. Долго так продолжаться не может. Ты знаешь, что такое тишина в индустрии? Могила, блять! — он берет паузу в своем монологе. Слушая вполуха, Костя разглядывает трещинки на потолке и облупленную штукатурку. — Я тебя уважаю, но нервы у меня не железные, как и бюджет. Ты либо выдаешь что-то, либо идешь на все четыре, — и снова долго молчит. Костя выдыхает в трубку, не силясь подобрать слов. Ваня продолжает — устало, почти вымученно. Заранее зная, что последует в ответ на его предложение: — Приезжай. Есть готовый текст. Слава писал. Куплет под тебя. Костя кривится с отвращением. Плавал, знает — больше не хочет. До сих пор не может подобный свой трек ни слушать, ни читать перед публикой: потому что это ни разу ни про него и ни для него. — Ага. Про каких-нибудь сучек в ламборгини? Это нихрена не «под меня». Я разбитая восьмерка на окраине, которая все никак не может догореть. Ни больше, ни меньше. — Ну так напиши сам, про эту гребаную восьмерку! Про свой текущий чердак, про тараканов в башке. Не знаю — да плевать! У тебя полтора месяца на всё. Нет — и я сам пишу про тебя «Прощальный тур». Уговор? Костя не отвечает. Сбрасывает вызов и швыряет телефон в сторону — тот приземляется аккурат на подушку. Он не злится — только на себя — потому что знает: всё по делу. Потому что не по понятием это — так подставлять. Потому что полтора месяца — это много. Потому что Ваня прав: с ним не обязаны нянькаться. Потому что Ваня закрывает глаза на его мудачество и на тупые выходки — не угрожает, даёт очередной последний шанс. Сколько их таких было? Костя не знает — вообще ничего не знает. Он просто хочет, чтобы от него отвалили, хочет дышать полной грудью, хочет почувствовать себя собой. Но для этого нужно перестать жевать сопли и заняться делом. За стенкой слышится её приглушённый смех. С кем это она, интересно? Неважно. Но, кажется, с подружкой. Хорошо — но вообще-то однохренственно. Или…? Костя думает, дрянь — и тянется за наушниками.