Часть 4. Отстань — останься

Заспанный, Костя слоняется по квартире чердачным привидением — тусклым, с залежами теней под глазами. Во рту сухо. Что-то давит на виски изнутри, и перед глазами стоит мутная пелена. Пусто — и хочется добыть хотя бы отзвук у неподвижных, инертных эмоций, выбраться из тюрьмы обессиленного тела. Случайно спотыкнувшись о пакет с продуктами, он раздраженно отпихивает его в сторону ногой. О том, сколько тот здесь тухнет, задумывается только на секунду — и тут же об этом забывает. Из открытого окна пахнет вечерней прохладой. Шумят дети. Глухо бьется об асфальт туго надутый футбольный мяч. Рычит мотор пронесшегося по улице мотоцикла. Он морщится — громкое «го-о-л!» резко режет слух. На часах шесть — вторая половина дня. А он, решив устроить себе тихий час — или два, или три — вот только что разлепил глаза. Мысль о том, что надо прибраться, меланхолично проскальзывает склизкой рыбешкой где-то на периферии сознания — на босые ступни уже липнет пыль. Смятая постель так и остается незаправленной — а толку? Чайный налёт в кружке разросся, отсчитав ровно четыре пустых дня своей жизнедеятельности. Он обещает себе поставить её в раковину — потом. Сил нет, и кажется, что на каждый вдох тратится огромный энергоресурс, взятый в займы под большой процент у собственного организма. Костя плещет в лицо холодной водой, чтобы привести себя в чувство, и угрюмо думает, что устал от себя такого. Болезненное бессилие пульсирует, расстилаясь по всему телу свинцовой тяжестью. Противясь ему, он проходит на кухню, где задевает бедром угол стола и буквально воет в голос от несправедливости, едва сдерживая порыв обиженно пнуть мебель в ответ. Холодильник пустует — но в дверце одиноко болтается не початая банка энергетика. Он выпивает его залпом и уповает — не на чудо, а просто на «что-нибудь». Ледяная газировка неприятно щиплет нос, колет холодом гортань и остается химозным послевкусием заявленных тропических фруктов. Смяв пустую жестянку, Костя машинально потирает шею. Под пальцами алеет потускневший за несколько дней засос — физическое напоминание о том, что в его болоте ещё есть место приятному. Размазанные по черепной коробке мысли лениво сползаются в единый образ, заставляя вспомнить. Лета. Губы непроизвольно дёргаются в подобии улыбки. Руки сами тянутся к телефону. Его жалкое «доброе утро», отправленное ещё в десять, отмечено как доставленное — но не прочитанное. Он несколько раз бестолково обновляет страничку. Пробегается по экрану взглядом, зачем-то вчитываясь в два не несущих в себе смысла слова. И зачем написал? Идиот. Но в общей сложности это и хорошо, потому что за две с половиной недели их оговоренного «без обязательств» он прочно уяснил, что ей такого не надо. То есть, «доброго утра», то есть «спокойной ночи», то есть сопливых эмоджи — то есть, в принципе плавить ему мозги. Она не делает попыток остаться, и Костя вроде как даже рад. Вот только Лета нравится ему — как минимум как человек — и ответа от неё всё равно хочется — прочла бы уже приличия ради. Не динамит же она его как своих придурков-ухажеров? Хотя… Да к черту об этом думать. Ему, честно, до фени — он хочет, чтобы так было. Только постигаемое им искусство пофигизма кажется очень удобной философией в отношении всего — будь то мир или одна чудная кукла, крепко засевшая в мыслях. Телефон сбивает мысли, навязчиво вибрируя в кармане серых закошлаченных спортивок из мягкого хлопка. Вселенная его не слышит — а если слышит, то только вполуха. Мир о нём наконец-то вспомнил — но не та его часть, о которой думалось минутами ранее. Палец лениво скользит по залапанному экрану. Хочется сбросить, но Ваня при желании достанет его из самой клоаки. — Ты там живой вообще? Или мне стоит готовить некролог? Костя закатывает глаза и отводит трубку чуть поодаль от уха, приваливаясь спиной к кухонной тумбе. Ваня громкий, нарочито жизнерадостный, и его голос бьет по перепонкам хлеще детских визгов. — А ты хочешь назначить дату похорон? Хайпово получится. Новость сразу стрельнёт! — он склабится в ухмылке. Сама мысль об этом забавит. Смерть не кажется ему чем-то реальным, как будь он персонажем телефонной игрушки с возможностью сохраниться и пойти дальше. — Было бы славно. Но нам твоё бренное тело нужно в рабочем состоянии. Костя фыркает, предвкушая дальнейшее течение диалога. Пальцы машинально сжимаются сильнее — так его эта тема достала. — Я помню, помню. Треки, контракт и бла-бла-бла…- тянет он, без интереса разглядывая рисунок на старом линолеуме. — Здорово, что ты на это не положил, но сейчас о другом. Держи в голове: через пару-тройку недель будет движуха от лейбла. Всё по классике: засветиться придётся — хочешь ты того или нет. Он вздыхает — так трагично, что наверняка вызывает у Вани сочувствие. Морщится. Толпа, вспышки, пустые улыбки, куча внимания — это сейчас не для него. Хочет возразить — мол, лампочка я тебе что ли? — но слова так и застряют в горле вязким комом: смысла в этом немного, потому что контракт, потому что слова «ответственность» и «обязанность» во взрослых играх — совсем не пустой звук. — Ладно, — сил, чтобы спорить, нет, — я буду. Угрюмо думает, дрянь. Это просто и по-детски обидно — то, что мечта всей жизни не становится ему синонимом счастья. Теперь внутри все выжжено — и не мечтается больше ни о чем: отцвели мечты все. Его как пожевали и выплюнули. А тусовки, ранее казавшиеся пропуском в жизнь, теперь видятся тяжким бременем, потому что они теперь не про «хочу», а про «надо» — как и музыка, как и все в принципе. Когда-то он мог не спать ночами — гореть: писать текст за текстом, глотать кофе литрами, и чувствовать себя на самом пике счастья. Тогда музыка и внимание сотен людей казались мощным топливом, а усталость была приятной, потому что ассоциировалась с усердной работой. Те же самые ритмы сейчас он попросту не вывозит, и усталость теперь у него другая — вязкая, как зыбучий песок, приправленная притупленным чувством исключенности из собственной жизни. Костя фыркает в ответ собственным мыслям и тут же старается от них, таких паскудных, отмахнуться. Думать о грядущем не хочется. Оно наступит — но позже. Сейчас это просто дата в календаре — ненавистная, как любой рабочий день, что неизбежно наступает после затяжных праздников. Он кидает телефон на стол, затем чиркает зажигалкой — раз, два, на третий все же выходит. Ловким движением пальцев выуживает из смятой пачки сигарету. Закуривает прямо на кухне — вот она, прелесть собственного жилья. Прикрывает глаза почти вымученно. Делает затяжку, затем шумно выдыхает, выпуская клуб дыма. Это расслабляет, отвлекая от бесконечного головняка. Мероприятия? Плевать. Контракт? Плевать. Ваня? Плевать. Лета… Костя хмыкает, зажевывая фильтр. Моментом хочется свернуть косяк и дунуть, чтоб поймать вайб и в конце концов убиться в хламину, чтобы в башке стало тихо, чтобы выветрить запах ее духов, чтобы не думать о ерунде — то есть о ней, то есть… Телефон внезапно оживает: подсветив экран, он вибрирует несколько раз, уведомляя о сообщении. Лета. Костя замирает буквально на секунду от мелькнувшего фоном странного радостного предвкушения, но тут же гасит себя одной простой мыслью: ему не хочется за кем бы там ни было бегать. Но и ближе быть ему тоже до противоречивого хочется. В смысле, общаться. В смысле, узнавать. В смысле, рубиться в приставку вместе, как в прошлую пятницу, когда она дважды смогла его обыграть. Или спорить о том, какой фильм выбрать, а потом всё равно смотреть ерунду и ржать не над сюжетом, а над её комментариями. Лета: извини, на работе запара — не до телефона было (( Костя печатает короткое «бывает)». Тут же стирает, решив ограничиться скупым лайком. Затем набирает текст вновь, добавив в начало «все ок» — потому что у него-то действительно всё «ок», чего нет-то? Нужно показать, что для него это ничего не значит. Не значит же? Сообщение в миг оказывается прочитанным, и эта маленькая деталь заставляет его сменить гнев на милость. Работа — он понимает. Ему ли не понимать. Лета: пересечемся? я дома Он моргает несколько раз, глядя в экран. Хочет написать: не могу, у меня дела — чтобы не быть ей мальчиком на побегушках. Но тут же мысленно дает себе оплеуху, потому что в детсад отыграл давно. Приятное времяпрепровождение не сделает ему хуже — напротив, в хорошей компании, только выдернет его из сомнамбулического застоя.

Костя:

прокатимся?

Лета: а?

Костя:

по городу погоняем

просто так

в тупую?

Лета: а давай

Костя:

спускайся

Лета: можешь зайти, я пока соберусь Секунду спустя затушенная сигарета оказывается в переполненной пепельнице. Костя наскоро натягивает помятую толстовку, толкает ступни в старые, некогда белые, кроссовки. Бесцветный мир по-прежнему давит на него весом всех своих тягот, но одна только мысль о том, что они сейчас встретятся, вызывает внутри что-то отличное от неиссякаемого бессилия. Он выходит в подъезд, по привычке накинув на голову капюшон. Дверь закрывает на два оборота — тоже по привычке — и тут же стучится в соседнюю. Вместо Леты перед ним оказывается низкорослая блондинка в длинной растянутой футболке. В руках у нее несколько карт с дурацкими рисунками и бутылка колы — видно, прихватила за собой, когда шла ему открывать. — Вот уж не думала, что к нам звезда пожалует, — смешливо тянет она, беззастенчиво оглядывая его с ног до головы — не как звезду, а как мужика, что спит с её лучшей подругой. Это тот самый взгляд — профессионального патологоанатома или мудрой старшей сестры — которым оценивают степень будущего ущерба. Костя закатывает глаза — жизнь вынуждает его делать это с интервалом в минуту-две. — Я за Летой. — Да я в курсе. Она за тебя говорила, — она отступает в сторону, чтобы дать пройти. Обсуждала с подругой, значит. Костю этот факт от чего-то забавит и одновременно раздражает. Ему по-человечески интересно, что она такого о нём могла рассказать, но этот интерес так и остается на уровне мысли, не облеченный в словесную форму. — Ну не прям-таки говорила, — в свою защиту бросает Лета, только что показавшаяся из своей комнаты. Всегда уверенная, она отчего-то в этот момент выглядит смущенной — или это так сказывается спешка. — Просто обозначила сам факт твоего существования. Костя хмыкает. — Ну да, ну да, — блондинка служит дублершей его мыслей. — Не зря мне сегодня на тебя Влюбленные выпали. Все сходится! — Оставь свои ведьмовские штучки при себе, — Лета цокает, торопливо шнуруя кеды. Её желание сбежать от болтливой подруги он ощущает за версту, и от этого становится смешно. Показавшаяся из открытой комнаты черная кошка вальяжно прошагивает мимо них, величественно задрав пушистый хвост. — Твоя? — Костя кивает на животное. — Моя, — отвечает блондинка. — Говорю же, ведьма, — Лета беззлобно фыркает и хватает его под локоть, — идём. Позади слышится смешливое: — Потом расскажешь! — и хлопок двери. Костя предпочитает не комментировать, довольствуясь смятением зардевшейся Леты. На улице пахнет сыростью. Днём моросило — асфальт ещё не просох. В лужах расплываются отражения фонарных огней и усыпанного звёздами ночного неба. Он щелкает ключом — черная машина тут же откликается характерным звуком и миганием фар. — Я думала, ты в своих текстах читаешь про выдуманную тачку, — бросает Лета, усаживаясь на пассажирское. — Нагло списываю у жизни, — Костя дёргает плечом, мол, ничего необычного, и заводит мотор. В салоне пахнет кожей. Он бездумно улыбается — только сейчас понимает, как сильно скучал по своей машине: сколько уже не ездил? — Про тёлок тоже у жизни списал? — Лета откидывается на кресло, подстраивая его под себя, и подключается к колонке по блютузу. — Я не ревную, если что. Просто интересно. Костя закатывает глаза и трогается с места, ловя зеркало заднего вида. В выкрученном на минимум звуке, заглушаемом шумом мотора, он узнаёт чужой трек — в собственном исполнении. Звучит как поддевка. — Текст не мой, я — просто озвучка. Переключи, а. Лета щелкает по экрану мобильного — из динамиков тут же начинает звучать что-то лиричное. — Не дают, что ли? — шутливо тянет она, склонив голову в бок. — Не беру, — легко парирует Костя и крутит руль, сворачивая направо, чтобы уйти от пробки. Конечной точки у них нет — он движется наугад. — Все думают, что я шатаюсь по бабам. А я, блять, полгода даже не флиртую. Он резко замолкает, решив, что болтает о личном зазря. Повисает неудобная обоим пауза, которую от чего-то хочется тут же заполнить. Лета справляется с заминкой простой шуткой: — Нарушила, значит, твой целибат, — она смеётся, и по её улыбке непонятно, верит она ему или нет. Как бы там ни было, Костя вдруг понимает, что в ее присутствии ему дышится попросту легче, потому что она не пытается усложнить. — Да какое там. Просто не в кайф было, вот и всё. А ты…? — А что я? — Лета разводит руками. Басы стучат по стёклам, в окнах мелькает яркая полоса освещающих дорогу фонарей. — Я свободная и независимая. Не хочу отношений. — Обычно так говорят, чтобы избежать прямоты, когда не хотят отношений с кем-то конкретным, — замечает он, опуская стекло на пару сантиметров. В салон тут же проникает тёплый влажный воздух. — Не моя история. Мне просто стрёмно…раствориться. Лета машинально убавляет музыку вновь, чтобы не приходилось её перекрикивать. — Раствориться? — В моменте настолько слиться с человеком, чтобы потом гадать, где именно ты и твои желания, а где — чужое. Костя молчит секунду, обдумывая сказанное. — Я понял, — он кивает и боковым зрением ловит её профиль. Буквально секунду убирает руку с руля и быстро, почти невесомо, задевает костяшками пальцев её колено, тут же возвращая руку обратно. — Но мне твоя компания в прикол. С тобой как-то тише, не знаю. — Не влюбись, смотри, — смешливо тянет Лета игривым тоном. — «Компания в прикол» — равно братан, окей? — цокает он без толики возмущения в голосе. Обдумать её слова не успевает — тут же резко бросает нецензурщину в адрес подрезавшего его на перекрёстке таксиста, после чего дважды моргает аварийкой в знак благодарности пропустившей его машине. — Понакупают прав! — Бухтишь как дед, братан, — специально сделав акцент на последнем слове, Лета пристегивается на всякий случай и снова прибавляет звук. Из динамиков звучит что-то попсовое — что наверняка застрянет в голове и будет назойливо вертеться там весь следующий день. Костя только покрепче сжимает руль. — Есть хочешь? Он сворачивает на другую улицу, оттормаживаясь на светофоре. Музыка пульсирует фоном, заглушая шум дороги. Костя машинально барабанит пальцами по рулю, попадая в сильную долю, хотя приторная попса и бесит его до жути. — Давай в мак. Целый день вывозила на кофеине, меня уже потряхивает. Выглядывающая из-за тучи луна расплывается в лобовом белой кляксой. По стеклу размеренно чиркают щетки, сметая капли накрапывающего дождя. Из окна «мака» пышет теплым запахом жареного масла. В ожидании заказа Лета водит пальцем по запотевшему стеклу, рисуя незамысловатые линии — оставляет метку: я здесь была — и тоскливо думает о чём-то своём. Костя вряд ли угадает, что ее печалит — даже не решается пробовать это сделать. Да и не ему ведь лезть к ней в душу с расспросами. Или ему? Эти чертовы человеческие отношения, где никто никогда не телепат. — Ты че? — грубоватый и глубокомысленный, этот вопрос срывается с языка сам собой, когда он замечает её отрешенный взгляд в боковом стекле. В нём, в этом вопросе — всё, включая участливую искренность, обличенную в небрежные слова. — А? — она растерянно моргает и поворачивается в его сторону, кудрявая прядка спадает ей на лицо и лезет прямо в глаза — у Кости руки чешутся ее смахнуть, но он строго присмиряет свой неуместный порыв. — Ты грустная. Пакеты с фастфудом шумно шуршат, когда он ставит их между сидений. Салон тут же наполняется запахом солёной картошки и приторного сырного соуса, в котором от сыра одно название. — Ерунда, — смахнув с лица волосы, Лета пожимает плечами, а затем тянется к пакету, — так, мелкие жизненные трудности. Всё пошло не так, как я хотела. — Жизнь никогда не считается с планами, — меланхолично замечает он. — Расскажешь? — Не люблю жаловаться кому попало, — отмахивается она, макая наггетс в мороженое. Странные пищевые привычки — ей под стать, — а мы друг другу все-таки кто попало, если смотреть объективно. Костя не возражает — её слова попадают точно в цель: он сам себе кто попало в собственной жизни, чего уж тут говорить? Ничего не меняется, но кажется, что воздух в моменте густеет, вытесняя хрупкую интимность момента, что царила в салоне минутой до. Молча включив печку, он провожает взглядом фары мимо проносящейся машины, быстро размывающейся в потоке других. Жует бургер, пачкая пальцы в майонезный соус — Лета молча протягивает ему салфетку. Он говорит с запозданием, поведя плечом: — Кому попало обычно проще. — Не мне, — она слизывает соль с губ. Случайно засмотревшись, Костя отводит взгляд. — И вообще, тебе в детстве не говорили: «когда я ем — я глух и нем?» — Аргумент, — Костя хмыкает, поднимая руки, мол, понял — сдаюсь. — Домой? — Домой. Он молча трогается с места и смотрит на дорогу в упор, вслушиваясь в тихий звук из динамиков. Хочется накрутить баса, чтобы в ушах гудело, и чтобы этот гул перекрыл навязчивое ощущение её присутствия рядом. Но он просто вдавливает педаль в пол, надеясь, что скорость сработает не хуже.