Часть 3. Ближе

Пахнет кофе. Мягко, с непоправимо живой горчинкой — как утро, как «я жду тебя дома» или «знаю, ты любишь без сахара». Лета улыбается — новому дню, клиентам, самой себе. Жар обжаренных зёрен мешается со сладким запахом свежей выпечки, её теплом, ароматом ванили и сливочного масла. Запах цепляется за волосы, за воротник, пробирается под кожу, согревая изнутри. Так пахнет родительский дом и детство — в самом классическом их понимании. Лета не знает, какой запах мог бы стать ассоциацией у неё. Чистота? Порядок? Наверное. Она не хочет нарушать утреннюю идиллию мыслями о родителях — и без того бессознательно двигается по их заветам: всегда аккуратная, слаженная, как заведенная — не подкопаешься. Дверь тихо скрипит, уведомляя о первом посетителе — мужчина с собакой. Дружелюбная улыбка не сползает с её лица — она действует по инструкции: приветствует первой, напоминает о меню с сезонными напитками, потом желает хорошего дня. Информацию о корректной дозировке сливок или температуре молока в том или ином напитке она вызубрила наизусть ещё к первому рабочему дню — как та самая правильная девочка с первой парты, что всегда с готовой домашкой, бантом и вытянутой рукой. Бесит до оскомины, до зубного скрипа бесит, но эта правильность — гравюра где-то глубоко на подкорке, которую она отчаянно пытается замалевать своим внезапным протестом. Отказавшись от родительской помощи и назиданий, Лета оказалась вынуждена познакомиться с реалиями мира, где за обычную зарплату баристы купишь примерно ничего — дай бог хватит на продукты и коммуналку. Её мало это парит — то есть, парит, конечно, а кого нет? Но между беззаботной жизнью в клетке и тем, что у неё есть сейчас, она склонна выбирать второе. Просто потому, что ей осточертело быть той, кого хотят в ней видеть, а не той, какая она на самом деле есть. Какая она на самом деле есть Лета, правда, не знает. Пока что идёт к себе наощупь, вслепую, не боясь оступиться или случайно получить в лоб граблями. Дышать полной грудью, позволять себе ошибаться и просто быть ей нравится больше, чем безмолвной куклой украшать родительскую витрину с подписью «наша гордость». К середине дня Лета чувствует, как что-то в ней начинает тихо скрежетать — это «что-то» очень походит на желание взять и все бросить, откатиться назад, припереться на родительский порог и сказать: «примите меня с позором». Она лишь сильнее сжимает зубы и считает минуты до перерыва. Сначала был клиент, который пришел за американо — а по ощущениям за потенциальной жертвой. Дотошно расспрашивал про зёрна и плантации с таким видом, как будто бы для него это — не кофе, а вопрос жизни и смерти. Лета улыбалась по наитию — от этой улыбки в моменте начало сводить мышцы лица. Но это — часть формы. Её не снимешь, хоть внутри и все крошится в труху. Потом была женщина, возмущенная тем, что вместо кокосового молока ей как будто намешали овсяное. Оставалось только поддакивать и переделывать, демонстрируя посетительнице, что молоко льётся аккурат из нужной коробки. Та все равно осталась недовольной — кокосовое так и осталось для неё овсяным. Лета лишь извинилась — машинально, как если бы в ней изначально был встроен модуль «примите наш косяк, даже если его не было». Это проще — извиниться, чем конфликтовать. Даже Настя с её смены действует ей на нервы: жвачкой, комментариями, касаемо её внешности, левой болтовней по телефону вне перерыва. В моменте Лета ощущает, как внутри неё зреет бунт: хочется кому-то нахамить, осадить Настю и просто послать всех и каждого — вместо этого она продолжает улыбаться. В этой системе координат ей по-другому нельзя, здесь — система вежливости и терпения. Только вот её самой будто нет — только живая кукла, запрятавшая чувства на немыслимую глубину. На перерыве Лета не ест — просто нет аппетита. Хочет забиться в угол, спрятать лицо в ладони и тихо заплакать, как делала это в детстве. Вместо этого коротко затягивается и выдыхает клуб дыма из одноразки с ягодным привкусом. Сигареты противные, табак воняет, парилка — чисто как жвачка. Зависимость ещё с подростковых лет. Она вдыхает, увеличивая громкость звука. Из наушников доносится его голос: «я не кричу — просто дышу громко…». От скуки решила на днях о нём почитать, послушала пару песен, потом добавила к себе: понравилась. Лета откидывает голову назад, упираясь затылком в стену, расслабляется и прикрывает глаза. В лицо дует тёплый ветер, обдавая весенней свежестью, треплет убранные в аккуратный хвост кудри, щекочет нос белой пушинкой созревшего одуванчика. В ушах — хриплое, низкое: «Весь мир орёт, а я молчу — Значит, наверное, жив ещё. Если останусь совсем один — Просто скажи мне: «ты не ничто».” — она улыбается. Думает, что при случае сходила бы на концерт. И не думает о проблемах. Вечером, в метро, Лета ютится в самом конце поезда — там меньше толкучки. Голос в наушниках, качка вагона, гул поезда по рельсам — всё это убаюкивает, накрывая ватным коконом. Запах чужого парфюма едва задевает рецепторы — на фоне всего дня это просто маленький недочёт, не повод злиться. Уставшая до ломоты в коленях, она только сейчас вспоминает, что обещала Марго «где-нибудь погулять» допоздна, в идеале — целую ночь. Лета тихо матерится себе под нос. Хочется взять и разреветься от отчаяния — так сильно её всё это запарило. Но держится, конечно — не на людях же ныть. Теперь становится ясно, почему родители критиковали её идею съёма квартиры с соседкой — может, и из желания всё контролировать, но в чём-то были правы. Слишком легко оказаться в зависимости от другого человека. Думает, чёрт бы с ним. Недостатки есть везде. Квартира на окраине, с Марго, — не худший из вариантов, что были у неё тогда. Домой она забегает наскоро, чтобы накинуть на плечи худи, если станет прохладно, и взять что-нибудь перекусить. Шоколадный батончик и банка энергетика становятся лучшим ее вариантом на ужин. Есть не хочет, но голова гудит, и организму нужен хоть какой-то бензин, чтобы гореть. После — идёт на крышу. Воздух густеет, свет становится желтее, а ступеньки под ногами кажутся резиновыми. Состояние полусонное, как будто то, что сейчас перед глазами, тишина вокруг, ветер, дым от одноразки — наслано Гипносом. Как будто на время можно просто стереть себя из общей массы и раствориться в пастельных мазках заката. Город внизу гудит жизнью — но он так далек, как будто бы за мутной пленкой. Лета ступает тихо, стараясь не шуметь — как будто здесь есть кого тревожить, за исключением глупых голубей. Садится у стены, прислонившись к ней спиной. Себя машинально обнимает за плечи — не от холода, бессознательно. В попытке удержать себя здесь, в реальности, которая её не гнетёт. — От чего бежишь, кукла? Она резко вздрагивает — то ли от хриплого голоса, то ли от заевшего прозвища. Костя сидит на краю, чуть ссутулившись. Прячет лицо за капюшоном, в пальцах лениво крутит сигарету — запах табака никогда не был ей приятен, но сейчас, горький, тяжелый, он как будто бы в тему. — И ты тут, — бормочет Лета, смутившись собственной невнимательности. Не заметила. Кажется, он здесь давно. — Хотела побыть одна. — Я тоже, — Костя кивает. — Это вроде как моё место. — На нём не написано, — она фырчит, сжав губы. — Мне уйти? — Да че ты, а? Иди сюда, — он хлопает по месту с ним рядом. Лета перемещается к нему неуверенно, сомневается — разумно ли: — Не упаду? У меня завтра смена — мне нельзя. — Смена, — Костя усмехается. — Удержу, не боись. — Себя держи, рыцарь, — хмыкает она, но все же садится рядом. Ветер шевелит её кудри. Они оба дымят: она — парилкой, он — сигаретой. Не сговариваясь, обмениваются, чтобы попробовать. Лета морщится, потому что горчит на языке, Костя возвращает, говорит, мол, по-девчачьи, но вроде вкусно. Опять молчат, изредка задевая друг друга плечами — случайно. Тишина между ними колеблется, как воздух от перегрева, пока вдруг не прорывается хрипловатым: — Знаешь, я иногда думаю, что отсюда можно сигануть, зажмурившись. И всё. И никакого шума — ни внутри, ни из вне. Ничего. Совсем. — Тебе нравится об этом думать? — Лета поворачивает голову к нему, выгнув бровь. Его мысли находит для себя интересными: если внутренний балаган тревожит не только ее, значит это — норма, а не диагноз от психиатра. — Завораживает, — Костя встаёт неспешно, как будто внутри него тянется пружина. Без колебаний ступает на парапет и раскидывает руки. Становится тревожно — и сразу же интересно. Лета поднимается с места — он подаёт ей руку, чтобы помочь забраться. Ладонь у него сухая, а хватка — крепкая. Сердце колотится заполошно, как заточенная в клетку свободолюбивая пташка. — Ты сумасшедший, — выдыхает она. Его руку не отпускает — на всякий случай. Хотя вряд ли это спасет. — Даже справка есть. Показать? — Костя ухмыляется, поглаживая большим пальцем ее костяшки. Он чувствует ее тревогу — не может не: ладони у неё мокрые и холодные от волнения. Лета смотрит вниз: машины, люди, зелень, сирень, серый оплеванный асфальт — и тут же жмурится. Голова идёт кругом. Внутри что-то шепчет, подталкивая сделать шаг — не из драматизма, просто по приколу: посмотреть, что будет — осознание собственной неуязвимости ощущается до безумия отчетливо. Телом чувствует, что её держат крепко — затем помогают слезть. Костя спрыгивает обратно следом. — Тебя это вставляет, да? — угадывает она. — Ну типа, — он дергает плечом. — Когда совсем ничего не чувствуешь, приятно на минуту ощутить себя на волоске от. Всё резко острее становится, ярче и дух захватывает. Понравилось? — Не разобрала, — бормочет Лета, машинально роняя ему голову на плечо. Стесненная этой близостью, уже хочет ляпнуть глупое «извини», но Косте как будто нет дела. Он говорит: — Сама только не лезь. — Не полезу, — отвечает тихо, снова отбирая у него сигарету, чтобы затянуться — потом закашляться и словить его усмешку. Спрашивает неожиданно сама для себя: — Ты почему вообще здесь? Ну, не на крыше, а вообще. — Потому что я здесь живу, — Костя дёргает плечом, мрачнея. — Потому что купил здесь однушку еще в начале взлета, просто чтоб была. Потому что в моменте свалился на дно. Потому что захотел свалить куда подальше ото всех, чтоб не дергали лишний раз, когда херово. Потому что кроме этой квартиры и крутой тачки, купленной по приколу, у меня сейчас нихера нет. Какое из «потому что» нравится больше? — Не кипятись, а, — цокает Лета, легко касаясь его спины ладонью, чтобы расслабить — он в ответ на ее касание вздрагивает, но отпрянуть не пытается. Его слова находят в ней отклик — банальное узнавание, только его дно это выжженное поле славы, а её — золотая клетка, витрина и давший трещину фарфор. — Твоя очередь отвечать на вопросы. — А? — Бежишь от кого? — Ерунда, — она отмахивается, он смотрит внимательно, как будто ему действительно интересно послушать. — День тяжелый выдался. Или жизнь. Не знаю. Все достало, захотелось спрятаться. Ещё подруга выгнала. — Выгнала? — Вежливо попросила освободить квартиру на ночь. Ну ты понимаешь. — Костя кивает. Она продолжает: — Могла бы жить с родителями и не париться не о чем. А теперь вот — по крышам шатаюсь. — От них тоже сбежала, получается? — Не то что бы сбежала. Мы просто договорились. Но они все ещё ждут, что я приползу со словами, что была не права. Костя хмыкает, делая очередную затяжку: — А ты не права? Лета неопределённо дёргает плечом: — Они неплохие, правда. Но когда из тебя пытаются лепить идеал, это, мягко говоря, надоедает. Как и вечный контроль. Ну, знаешь, где гулять, что читать, куда поступать, с кем встречаться, целоваться, спать… В общем воспитание из ряда «ни капли в рот, ни сантиметра в жопу». Костя давится дымом. Его так сильно срубает этой фразой, что он сгибается от смеха пополам, врезаясь лбом в колени. Смеётся хрипло, почти беззвучно, тянет: — Ты не кукла, ты чудище! Ну и фразочки у тебя. — Как есть говорю, — Лета улыбается, искренне и тепло: такой забавной кажется его реакция. —Я не жалуюсь, ты не подумай. Просто это реально утомляет — навязанная правильная жизнь, которая вот совсем не твоя. Аттестат с отличием, приличные отношения с мальчиком типа «сын маминой подруги». И вроде все классно, и парень хороший, а ты чувствуешь, как на шее с каждым днем удавка становится все туже и туже. И не дышится совсем. Костя молчит, переваривая ею сказанное. Потом порывистым движением заправляет прядь волос, растрепанных ветром. —А сейчас дышится? — Здесь свои заморочки. Но дышится, — бормочет она и вдруг запинается о мелькнувшую фоном мысль. Вроде мелочь хочет сболтнуть, но язык не поворачивается ляпнуть так просто — хотя наверняка ведь он слышит такое если не постоянно, то часто. — Спасибо за песню, кстати, — выходит сбивчиво и слишком тихо. Костя косит с удивлением: — За мою, что ли? — Не тупи. За ту, в которой «я не кричу — просто дышу громко». — А… — Слушала её сегодня на перерыве, когда всё было…ну, дерьмово. Случайно включилась, в общем… Спасибо, меня отпустило. Серьёзно. Костя замирает на секунду. Растерянно смотрит на руки, потом — на шнурки кроссовок. — Эм… Ну, тогда и тебе спасибо. За то, что дослушала, — он гасит сигарету о бетон, бросает долгий взгляд на Лету, как будто только что умудрился высмотреть в ней что-то новое. — Не думал, что тебе вообще такое понравится. — Интересно, что ты вообще обо мне думал, — тянет она с хитрецой. — Что я слушаю попсу и ебу тупых? — Я думал, ты дохрена загадочная — из тех, кто слушает шум дождя на десять часов — и ебешь мозги. Оба хрипло смеются, позволяя напряжению сместиться в другое русло — перейти на уровень выше и заискрить между. Молчат долго, пока внутри не становится тихо — насколько это вообще можно считать тихим, когда в животах у обоих беснуются крылатые насекомые. Костя шевелится первым. Легко дёргает её за рукав толстовки, обращая на себя внимание. Встаёт, помогает подняться и ей, подав руку. — Пошли ко мне. Приставать не буду, — говорит спокойно, не спрашивает даже, будто вообще не с ней общается. Лета вскидывает бровь: — А я буду, — в голосе звучит ультиматум. Он тормозит, растерявшись буквально на секунду. Наверняка ожидал подобного выпада — но, встретившись с ним, все равно выпал из реальности. Теперь смотрит на неё как на загадку, которую страшится отгадать до конца. — С огнём играешь, кукла. — А это — мой способ почувствовать себя живой, — она криво улыбается. — Так что, найдешь презики? — Порешаю. Идём. В квартире у него тихо — в том смысле, что ничего, кроме неразобранного пакета с продуктами, не выдаёт здесь жизни. Шумит перегретый ноут. Шумят соседи сверху — чей-то ребёнок возомнил из себя слона или скаковую лошадь. Лета скидывает кроссовки — Костя зеркалит. Затем щелкает дверным замком. Окидывает её взглядом — цепким, точным — и тормозит: просто смотрит и видно, как пытается что-то в себе победить. В его взгляде нет ни самодовольства, ни напускной уверенности — он не кричит, что весь из себя альфач. Просто напряжен до дрожи, и это тянет на разрыв. Лета не ждёт — льнёт к нему ближе, ладонями неспешно забирается под край его толстовки. Кожа под пальцами горячая, почти жжётся, мышцы живота напряжены, подрагивают на каждом вдохе и выдохе. Толстовка быстро оказывается у них под ногами. Плевать. Она смотрит хищно — татуировки на его теле будоражат: хочется коснуться, оставить свой след, потом изучить каждую, медленно, вдумчиво. — Я не настаиваю, если что, — мурлычет тихо и смотрит на него из-под опущенных ресниц — почти невинно. Почти. Это — вызов. Его проверка на прочность. Костя сглатывает. Лета считывает каждое его микродвижение: знает, что он хочет. Просто чувствует и довольствуется этим знанием сполна, скармливая его внутренней маленькой девочке, что так отчаянно жаждет просто чувствовать себя желанной. Он неспешно перемещает ее руки себе на плечи — она охотно скользит по ним ладонями: сильные, крепкие — ноги подкашиваются только от одной мысли о том, как эти самые руки будут держать ее за бедра, за шею, за волосы… — Настаивай, — хрипло, почти не дыша. Лета клянётся себе, что никого еще не хотела так сильно. Его обветренные губы ощущаются на шее слишком правильно — Костя целует торопливо, смазанно, будто боится, что ее вот-вот у него отнимут. Чуть неловко, но от этого только пугающе искренне. Пальцы на её спине дрожат, когда он стягивает с неё одежду. Лета рефлекторно прикрывается — он не даёт. Ловко перехватывает её запястья, разводит в стороны, держит — и смотрит. Взгляд у него такой, что только за него перед ним хочется опуститься на колени и взять в рот. Жаркое желание медленно растекается по венам, отзываясь спазмом внизу живота. Он — не про похоть. Он — про безумство, про голод, за которым — не секс, а как будто признание: «меня от тебя, кукла, пиздец как мажет». — О чем думаешь? — спрашивает тихо, но с такой интонацией, как будто бы только что все её мысли прочел. Вот подлец! Лета хочет ответить как-нибудь остроумно, но только захлебывается собственным стоном — Костя касается её слишком точно, дразнит неторопливыми круговыми движениями с тем особым садизмом, от которого всё внутри только сильнее горит. Она выгибается, впечатываясь в него всем телом, потому что тот попадает сразу и прямо в точку. Он смеётся низко, срываясь дыханием: сам держится на тонкой нитке. — Ты…- Лета обрывается на полуслове, не находя, что сказать. Вместо этого больно цапает его за плечо — злится, что так очевидно дразнит, просто чтобы себя позабавить. Костя хмыкает и резко толкается в неё пальцем. Она сдавленно стонет — прямо ему в плечо. Он тянется к её губам как-то на автомате — просто потому что не представляет без этого близости, даже на раз. Они у него обветренные, но мягкие. Целует умело — ведёт сам, но не пытается сходу протолкнуть в рот язык во имя обмена слюной. Лета отстраняется почти сразу: — Давай без поцелуев в губы, хорошо? — тихо, почти извиняясь. — Так проще не привязываться. Костя замирает только на секунду, но понятливо кивает, легко принимая её правила. Не шутит, не смеётся над ней, не зовёт её заморочки глупым. Просто жмется к щеке, шее, груди — мажет по ним губами, притирается носом или лбом. Запрет нарушить не стремится — иначе происходящее рискует стать чертовски интимным. Больше, чем спонтанный секс без обязательств. Но один только факт, что он её слова уважает, без их ведома сближает их обоих на каком-то особом уровне. Ей его от этого хочется ещё больше — тело буквально кричит об этом, когда она нетерпеливо подмахивает бедрами в ответ на его движения пальцами — медленные, глубокие; когда она выдыхает его имя, почти что скуля, и не отводит взгляда. Глаза у Кости сейчас потемневшие, затянутые дымкой наваждения и животного желания. Лета млеет от того, как он смотрит, плавится, как кукла у жарящей печки: кажется, что сейчас потекут и глаза, и пальцы, и ниточки в швах. Между бёдер влажно и горячо. Костя чувствует это пальцами — ухмыляется. Ему нравится, конечно. Она тянется к его спортивкам, сдёргивает — и он легко разворачивает её к себе спиной, толкает к дивану. Колени упираются в мягкую сидушку, пальцы крепко цепляются за спинку. Он стягивает бельё — она тут же прогибается в пояснице, призывно вильнув бёдрами. Волосы падают на лицо. Поза — вызывающе-бесстыдная. Грань допустимого уже не размыта — она оставлена позади. Лета думает, плевать. Неприлично, как легко с ним забывается «нельзя». Чувствует его сзади — его ладони, его дыхание, его кожа. Его губы на выступающих позвонках — нежно, медленно, с чувством. Колени машинально разъезжаются в стороны — он легко подхватывает её рукой под живот, возвращая в прежнюю позу. — Не бойся быть жестче — не сломаюсь, — шепчет она, поворачивая голову. — Не любишь нежности, значит? Короткий шорох фольги заставляет закусить губу в предвкушении. — Люблю. Но сегодня хочу забыться. — Принял, — коротко отвечает Костя, легко сжимая зубами мочку её уха. Чувствовать вес его тела над собой приятно. Он горячий, твёрдый, готовый. Прижимается близко, скользит между бёдер, упирается, дыханием щекочет шею. Лета жмурится так сильно, что перед глазами мерцают круги и белые точки — её ведёт во все стороны, и держится она только благодаря его рукам. Пальцы подрагивают от желания, тянущего так, что становится почти больно. Лета толкается к нему — он держит. Не даёт. — Кость… — Чего? — хрипло, с очевидной улыбкой. Лета чувствует её затылком. Она хочет его ударить. Обматерить. И просто хочет — до дрожи в коленках и чтобы прямо сейчас. — Пожалуйста, — шепчет и тут же утыкается лбом в мягкую спинку, когда чувствует его внутри. Левые мысли ускользают из головы, оставляя за собой белый шум. Костя двигается размеренно, но точно и четко. Это не спринт, не марафон. Это — быть с кем-то. Просто так. И чтобы обоим — хорошо. Ладонями хаотично скользит по её телу, особое внимание уделяет бёдрам. Наверняка останутся синяки. Она хочет так думать — потому что желает запечатать хотя бы на время то, как он ее сейчас касается. — Ты пиздец красивая, кукла, — шепчет он, — тебе, наверное, говорили. Лета поворачивает голову к нему, смотрит поплывшим взглядом — у него самого такой же, и в глазах живой блеск. — От тебя звучит честнее всего. Он смеётся. Лета ловит себя на дурной мысли, что хочет слышать это чаще. Что только не говорит голосом разума резкий выплеск гормонов удовольствия. Но сквозь эту вспышку пробивается странная, непривычная ясность. Как будто внутри зажгли маленький огонёк. И он, внезапно, её не пугает. Когда его движения становятся резкими и рваными, Лета не находит причин себя сдерживать. Не то что бы пыталась до этого, но: когда Костя собирает её волосы в хвост и оттягивает назад, хочется бесстыдно под ним заскулить и беспорядочно толкаться назад, чтобы ощущать его в себе полностью. Она своим желаниям потакает, запихнув в рот внутренней хорошей девочке кляп. — Ты своими криками завлечешь сюда соседей, — Костя улыбается ей куда-то в шею, аккуратно перекидываю копну кудрей на бок. — И что они скажут? — со смешком выдыхает Лета, касаясь себя пальцами. — Мол, ебитесь потише? — Песню такую знаю. — Я тоже, — слова мешаются с тихим всхлипом — настолько она на грани. Голос срывается. Свет в комнате слишком тусклый, и всё кажется нарисованным — будто они оба существуют не по-настоящему, пока не коснутся, пока не ощутят друг друга каждой клеточкой. Костя тихо матерится ей в шею — наверняка чувствует пульсацию её тела, её внутреннюю дрожь от подступающего оргазма; то, как она тесно сжимается прямо на нём, а затем расслабляется, учащенно дышит и продолжает охотно ему подставляться, пока до точки дойдёт уже он. Парой минут позднее Лета устраивается с ним рядом, свернувшись калачиком на узком диване, прижавшись щекой к его плечу — разнеженная, укутанная в него, как в одеяло. Он машинально зарывается носом в её волосы, повернув к ней голову. Оба молчат — ощущается это так, будто кто-то выключил музыку, и осталось только сбившееся дыхание, покрытая испариной кожа и пульс, который уже не свой. — Всё окей? — его голос разрезает тишину, выдергивая из туманной дымки. — Вери велл, — смешливо тянет она, прижимаясь к нему ближе. Его пальцы мягко проходятся по позвонкам, касаются выступающей родинки где-то на пояснице. — Обожаю, когда сходу проговаривается, что все без обязательств. — Это честно. И не надо потом врать, что напишешь, если точно знаешь — удалишь номер в ту же ночь, — он хмыкает. Лета легко толкает его вбок за огород в её камень. — А если кто и влюбится, то это его проблемы и ответственность, потому что все было оговорено. — О, ты сформулировал то, что я не могла слепить в слова сама, — она смеётся, игриво цапая его за шею. — В таком случае, тормозну на тебе. — Ты что-нибудь слышала про активное согласие? — А ты что, откажешь нуждающейся девушке в сексе? — Я с тобой рехнусь, кукла, — Костя выдыхает и сгребает ее в охапку, чтобы кожа к коже, хотя куда уже ближе. — Где живу — знаешь, стучись. А сейчас — давай на кровать, а то здесь тесно пиздец, — так звучит его непроговорённое «оставайся». Лета как будто его и слышит. — Ты только что выбил из меня все силы, так что тащи, — Лета нагло улыбается и охотно обхватывает его на манер обезьяны, оплетая его всего конечностями. Он не противится — только прижимает к себе поближе. Просыпаются вместе — она чуть раньше: сегодня выходной, но привычка вставать на рассвет не даёт расслабиться даже в тишине. Солнечные лучи лениво ползут по стенам, добираясь до стоп. Окутанная запахом его шампуня и тела, Лета потягивается, ощущая незнакомую лёгкость и упругую ноющую усталость в теле. Мельком скользит взглядом по его голому торсу, рукам — и, не удержавшись, притирается бедром, чуть подныривая под одеяло. — Думал, ты сбежишь, — сонно хрипит Костя, с закрытыми глазами лениво толкаясь ближе. — Хотела, но нашлись дела поинтереснее, — выдыхает она, когда тот подминает её, тёплую, разнеженную после сна, под себя. Потом — скрип кровати, стоны, засос на шее и чай с лимоном из кружки с отбитым краем. Потом — допросы от Марго: «тут и слышать не надо — все написано на тебе». И зависть — чуть колючая, как укол ногтем под рёбра. Лета отвечает ей вполголоса, не глядя в глаза, уместившись на краю кухонной тумбы. Болтает ногами, одёргивает подол чужой футболки, скрывая синяки на бёдрах. — Ты только аккуратнее там, — говорит Марго. Она жмет на кнопку старой кофемашины, предварительно по ней стукнув — та в ответ гудит, пуская в кружку тонкую кофейную струю. Добавляет с иронией: — Не хочется потом собирать тебя по кусочкам по всему подъезду. Лета беззаботно кивает и думает, что обязательно заглянет к нему ещё. Разумеется — чтобы вернуть футболку. Где-то на грани зрения, в стеклянной дверце шкафа, отражается кукла. Но это всего лишь она сама.