Пролог

Мы с тобой не знали сами,

что же было между нами

Просто я сказал,

что я тебя люблю…

Что делает Витю Пчёлкина Витей Пчёлкиным? В машине у дома Холмогоровых Витя стоит уже минут десять и всё барабанит пальцами по оплётке руля – отстукивает жизнеутверждающий мотивчик в такт радио. – Просто ты сказала: “Я тебя люблю-ю”... – мурлычет он себе под нос. Решительность. Расчётливость. Да. Витя Пчёлкин умеет быстро принимать решения и претворять их в жизнь. Он этого делать совершенно не боится. Там, где Космос станет задумчиво чесать академическую репу, там Витя Пчёлкин быстро сосчитает риски, прибыли и убыли, прикинет, что ему дороже, и поступит в соответствии с составленной сметой. Витя Пчёлкин решительно выдыхает и хлопает дверцей машины. Хватит уже тянуть, он сюда не за тем приехал: планы сегодня наполеоновские, некогда рассусоливать. Нынешний баланс ему предельно ясен. Он может уехать. На месяц, два, полгода, год – неизвестно. Это первый убыток: время. Но времени у Вити Пчёлкина – целая жизнь, и вся распласталась длинной широкой дорогой возле его ног. Что ему месяц, два, полгода, год? Терпимая издержка. Он может не уехать, и тогда потеряет уважение друзей. Нет, они ничего не скажут, они поймут, Витя им объяснит, что кто-то должен остаться в городе и держать ухо востро, нос по ветру, чтобы к возвращению товарищей быстро обрисовать текущие расклады сил. И плацдарм для захвата мира, в конце концов, нужно будет подготовить: история с Мухой уляжется и снова можно будет идти на абордаж. А пока они всей бригадой тухнут на Урале, в Москве будет продолжаться яростная борьба за клочки земли под тусклым солнцем, и легко может так статься, что по возвращении домой им с пацанами уже ни метра столичной земли и не достанется. Это хорошая стратегия, её оценят все. Но трещинка наметится, никто Вите Пчёлкину потом не забудет, что он оставил пацанов в такой критический момент. А потеря уважения Белого, Космоса и Фила ему дороже всего: тут можно и вовсе обанкротиться. Так что Витя Пчёлкин уедет с ними, а там уж посмотрит – надо ему откисать за Уральским хребтом или без него обойдутся. Поезда, в конце концов, ходят в обе стороны, а у Вити Пчёлкина последнее время дела идут так, что он хоть раз по пять в месяц сможет брать авиабилеты в обе стороны. И на Урале он найдёт способ приумножить свои капиталы, тут и сомневаться не стоит. Деньги вообще для Вити Пчёлкина не имеют значения, что бы там Кос ни говорил. Нет, конечно, глобально – имеют, деньги – это инструмент, это ресурс, без денег возможности крайне ограничены. Но Витины пацаны – ровные ребята, не лохи и не фраера, которых с потрохами можно купить за вонючее бабло. Так что Витя Пчёлкин уедет с ними, иначе понесёт слишком большие издержки. Но тут-то во внутренней Витиной бухгалтерии и кроется дыра: при таком варианте он рискует потерять кое-что почти настолько же ценное. Эта их подвешенность с Венерой, наложившись на его длительное отсутствие у чёрта на куличиках, точно кончится тем, что старый хрыч с усами всё-таки подомнёт её под себя. Вот где Витя Пчёлкин понесёт большие убытки. Пока он тут, в Москве, можно позволить себе остыть, сделать паузу. Подумать, что к чему, взвесить и подсчитать. Правда, как ни подсчитывай, а складывается всё хреново – не та выходит сумма, на которую Витя рассчитывает, баланс не подбивается. Чего-то Витя Пчёлкин не учитывает. Он в несколько затягов скуривает сигарету возле подъезда Холмогоровых. В последний раз перепроверяет себя и свои расчёты – думает, готов ли он на всё, что задумал. На улице ясно и пахнет прелой травой и листвой; но воздух уже прохладный, осенний. Повсюду алеют налитые цветом рябиновые гроздья. Москву Витя Пчёлкин любит – большую, красивую, холёную, богатую. С Москвой расставаться ему жаль, пускай даже и не надолго. А на Урале вообще есть рябины? Он и знать не знает. Но деньжата там водятся, он уже поспрашивал у знающих людей. Уже прикинул, как бы так с пользой провести там время, чтобы и в Москве потом не с нуля начинать. Витя размазывает окурок подошвой по асфальту; и там, где носок фирмовых кед елозит туда-сюда, остаётся тёмно-серый пепельный след. Он ныряет в прохладный подъезд. Ещё Витю Пчёлкина Витей Пчёлкиным делает абсолютная преданность своим. В категорию “своих” при этом для Вити Пчёлкина входит очень ограниченный круг лиц: пацаны – все трое: Саня, Кос и Фила – да родители. А Венера… Венеру он хочет своей сделать. А она упорно не желает своей становиться. Зато вот если бы… Если бы Венька сейчас была ему кем-то даже вроде Космоса или Сани, которого Витя Пчёлкин пёр на себе через тёмный лес с дырявой бочиной под лихими ментовскими пулями… Тогда бы всё складывалось иначе. По пути к квартире Витя Пчёлкин считает ступени лестницы и всё гадает: как же она может не видеть всех выгод? Почему не оценивает по достоинству то, как самозабвенно Витя Пчёлкин готов в лепёшку расшибиться, лишь бы решить любую её проблему; как не может взять в толк, что жизни, которую ей устроит в ближайшем будущем Витя Пчёлкин, позавидует любая дочка академика? А Витя Пчёлкин жизнь собирается устроить – ой-ёй-ёй. И себе, и пацанам, и даже Венере; потому что Витя Пчёлкин цель видит чётко. Он видит, как живут некоторые старшаки: катаются на иномарках, жрут от пуза в ресторанах, людьми, типа Вити Пчёлкина, помыкают, как игрушечными солдатиками. И он сам так же будет жить, и всё это у него будет. И у Веньки. Если, наконец, она перестанет ерундой страдать. Только у Веньки в голове-то все набекрень. Она-то их не видела, Витиных старшаков, не знает, какая у них жизнь-малина. Она Хряща одного встретила и уже все выводы сделала; а что тот Хрящ? Шобла он, а не старший. Такой же “принеси-подай”, только со стажем больше Витиного. Зато на плешивых генералов она ой как насмотрелась за свою жизнь, и теперь думает: вот с кем у неё всё будет тип-топ! вот с кем всё устроится по высшему разряду! И Витя Пчёлкин никак не может доказать упрямой Венере Холмогоровой, дочери профессора астрофизики, что это ей только так кажется. Что это всё понятия из прошлого. Что время изменилось. Что это с ним, с Витей, у неё будет всё и даже больше, а не с плешивым генералом, надо только дать ему годик-другой... Витя Пчёлкин уверен: Венера поэтому всё никак до конца ему не поддаётся. Она ведь тоже подсчитывает издержки, соизмеряет выгоды и убытки. Кому ж охота из просторной хаты в центре столицы перебираться в Витино заводское Бирюлёво? Нет, Витя её и не думает обвинять в корыстности или, там, продажности... Да он и сам на Венькином месте так же бы рассуждал. А что поделать? Бабы. Тут взять хоть Санину Ленку: базара нет, авторитетный Муха на фоне Сани с его наивными планами поступить в горный институт по многим пунктам выигрывал. Дело ясное, что девчонка к нему и ускакала; тут Саня должен был понимать, что если аж на два долгих года пропадёт из Ленкиного поля зрения, то все его достоинства выветрятся у неё из головы, а Мухины бабки и влияние – вот они, тут, сами в руки плывут. Витя вот знал, что так и будет. Так и было. Но Саня-то гордый, и это ещё полбеды: у него в голове много чуши. Потому и закусился на ровном месте. А Витя ей-богу не понимал, где в этом простейшем уравнении место для гордости: ладно ещё к нормальной девчонке претензии предъявлять, но шлюха, она ж и есть – шлюха. Сегодня с тобой, завтра – с Мухой, послезавтра хоть с чёртом лысым. Она не своя. Она залётная. Витя по большому счёту, если судить здраво, в этом их с Саней конфликте даже был на стороне Мухи, потому что Мухе было что защищать: у него-то на кону стоял авторитет перед своими пацанами. А у Сани – шлюха, которую он по собственной наивности принял за нормальную. Ё-моё, и ради неё башку класть. Цирк, да и только. Нет, Витя, конечно, за Саню встал и всегда встанет горой, даже если тот дурака валяет. Но по уму – неправ он был. Неправ. Витя жмёт на кнопку звонка и докучи барабанит в толстую дверь холмогоровской квартиры. Открывают ему не сразу. – Космоса нет, – лениво говорит жена Холмогорова-старшего и смотрит на Витю Пчёлкина неприветливо. Да она никогда приветливо и не смотрит – даже на мужа своего, Витя это всегда цепко подмечал. Вот мадам Холмогорова тоже залётная, одна у них с Ленкой Елисеевой натура. Только десяток лет назад Ленки Елисеевы с академиками якшались, а сегодня – с Мухами, да суть-то одна и та же осталась. – А чё тачка его у дома? – лениво спрашивает Витя. – У него потом и спросишь, – огрызается мадам Холмогорова и хочет захлопнуть дверь у Вити перед носом. Но Витю Пчёлкина Витей Пчёлкиным делает то, что уходит он только тогда, когда сам того захочет. – Спрошу. А сейчас мне Венька нужна, – говорит он, схватив и потянув дверь квартиры академика на себя. Мадам Холмгорова кривит вымалёванную в яркой косметике мордашку и цедит: – Её тоже… – Дома она, я звонил, – Витя беззастенчиво врёт. – Слушайте, я ж не уйду. Космосова мачеха закатывает глаза. Витя в иной ситуации был бы с дамой послаще и поласковей, это у него вроде привычки; но от мадам Холмогоровой за километр разит брезгливостью, и Вите с ней миндальничать совсем даже не в кайф. Так что обойдётся. Свою падчерицу – Витя уверен, что нелюбимую – она всё-таки зовёт, правда с явно выражаемой неохотой. А Вите что – он покорно ждёт у порога, знает: самое трудное ещё впереди. Веньку он не видел уже много дней, но лица её, конечно, не забыл. Сегодня оно особенно бледное, появляется выцветшим призраком в дверной щели, и тогда Витя глядит в него, пытаясь уловить, решила ли Венька для себя, что всё между ними кончилось ещё несколько дней назад возле царёвской дачи, или нет. Витя вот решил. То есть считал, что решил. Потом передумал. Но она, кажется, ждёт, как он будет действовать теперь. Витя видит в этом добрый знак. По крайней мере, никто взашей его не гонит и вроде даже готов выслушать. Плешивого генерала тоже рядом не видно. Значит, открытого сражения пока не предвидится. А Витя нервничает. В самом деле нервничает. Потому что выход, который он нашёл, помимо всей его решительности, какая только есть, требует от него ещё и храбрости. Но Витя Пчёлкин иных путей попросту не видит. Ситуация не предполагает долгих и душевных бесед; на выяснение отношений у него тоже не хватит ни времени, ни духу: ему нужно сделать один молниеносный марш-бросок. Венька не очень сопротивляется, когда он тащит её за руку к своей машине, купленной совсем недавно из зависти Космосу, в чём Витя Пчёлкин себе откровенно признаётся. Откладывал деньги на съезд с родительской квартиры и всякие удовольствия помельче, но не удержался, тоже разжился бэушной девяткой. И чувствует теперь себя почти королём мира. Девятка в отличном состоянии, бегает быстренько, не барахлит – Витя её проверил в паре знакомых автослесарок, которые отстёгивают им в общак долю. И рулить ему тоже нравится. В голову ненароком закрадывается лихая мысль: может, до самого Урала так и махнуть на своей тачке – чего в поезде-то трястись?.. Витя, ощутив подъём духа, берётся за подсчёт издержек такого путешествия, пока они с Венькой едут в молчании к месту назначения. Космос свой понтовый “Линкольн” решил оставить в Москве – оно и верно, чёрт его знает, что с ним там за Уралом сделают. А Витина девятка вряд ли будет бросаться нехорошим людям в глаза. Бензину бы только вот хватило – в стране с этим напряг, чуть из столицы нос сунешь – и топлива днём с огнём не сыщешь. Встанут они где-нибудь посреди трассы – и чего? – Мы далеко? – отвлекает его Венька от серьёзных размышлений. – Щас приедем, – флегматично отвечает он и возвращается к расчётам: прикидывает цены на бензин в отдалённых уголках Союза. Да, дорожка выйдет наверняка дороже билетов на поезд. Но зато там всегда будут на колёсах, а это при любом раскладе хорошее преимущество… Надо будет с Саней обсудить. Он по-своему тоже прикинет и скажет, что на этот счёт думает. – У меня времени в обрез, – Венька сухо ставит его в известность и с тихим недовольством вздыхает. Витя Пчёлкин глядит на неё краем глаза. О чём она там думает – даже отдалённо не представляет, но и догадываться уже не старается: давно это дело бросил. Он принимается за ней исподтишка наблюдать. Венька сидит, нахохлившись, кусает губы, оттягивает рукава мешковатого свитера. Обижается. Нет, всё-таки не надо было так нелюбезно её отшивать. Витя никогда с девчонками так не обходился – неприятно же потом, если вдруг судьба снова сводит. А Веньке вот зачем-то и лишнего сказанул, и вообще грубо по ней прошёлся, и как-то контроль над ситуацией потерял, забылся. Всё Космос и его болтовня виноваты! Неделю по ушам Вите ездил, такое кого хочешь обозлит донельзя... А женщины ведь такого не любят совсем, Витя прекрасно понимает. Уж лучше неплести им всякого с три короба; они всегда поймут, что это всё враньё сивой кобылы и сказки, но выслушают же и зла потом держать не станут. Он тихо хмыкает и ласково кладёт ладонь Веньке на колено. – Да всё успеем, – широко улыбается и ждёт, что в её синих глазах блеснут привычные тёплые искорки. Но глаза остаются тусклыми. Руку его она не убирает, но делает вид, что жеста этого совсем даже не замечает. – Постарайся побыстрей, – бесцветно произносит она и отворачивается к окну. – Я правда спешу. Её дурное расположение духа Витя принимает за недобрый знак и подбивает в уме общий счёт: два хороших, один плохой. Не всё пропало. Что на такой важный шаг Витя пойдёт в их с пацанами беседке, он придумал заранее. И Венька это место любит, всегда делается тут особенно уступчивой, и для Витиных целей тут всё замечательно подходит. Нет ни лишних глаз, ни ушей, а поговорить им нужно – так, хотя бы по верхам пробежаться, не углубляясь в детали. Обсудить все условия. Чтоб не вышло, как у Сани с его Ленкой Елисеевой. Первое Витино условие – он Веньке доверяет. То есть, говорит, что доверяет. На самом деле Витя прикинул и решил, что Космос, конечно, брат ему и уважением его Витя дорожит, но видел-то он не больше, чем Витя видел сам: ну, был хрыч у Холмогоровых на квартире той ночью. Так мало ли, зачем? И что там у Веньки с ним было и не было, Космос на деле понятия не имеет. Значит, слову его грош цена, и если Витя закроет на это всё глаза, уважения среди пацанов не потеряет: он-то им всё объяснит, как и что. А они и лезть не будут, не их это дело. Космос тоже побеснуется и охолонётся. Венька ведь ему сестра, а не абы кто. Простит в конце концов. Ему самому вряд ли хочется, чтобы плешивый генерал стал членом семьи. А он станет, если вовремя его не опередить. Венька, опять же, оценит благородство Витиной души, если он скажет, что обо всём подумал и доверяет только ей. А Вите это только на руку. Значит, тему с генералом они просто закроют. Проедут. Вроде как и не было его. Тут главное, чтобы больше и не предвиделось. Ну да Витя выставит это вторым своим условием. А третье условие само собой вытекает из второго: Венька таки станет своей. То есть семьёй. Витя над этим долго размышлял. Одно дело – оставить дома залётную Ленку Елисееву, у которой сегодня Саня, а завтра – Муха. Другое дело – оставить дома жену. Нет, жёны, конечно, тоже разные бывают. Но Витя Пчёлкин рассудил, что Венера не из тех, кто станет предавать своего законного мужа. Нет, Венька уж если согласится выйти за него замуж, то будет покорно ждать, пока Витя на Урале разберётся и в спокойной обстановке решит, когда и как скоро ему возвращаться в Москву. Вот при таких раскладах Витя Пчёлкин не потеряет ни уважения друзей, ни Веньку; потеряет он только кое-какие деньги на дорогу да время, которое в Москве на вес золота. Но тут уж он смирился, тут уж ничего не поделаешь. Старые половицы беседки поскрипывают под Витиными ногами знакомым жалобным голоском. Венька тихо и послушно сидит рядом, на скамеечке, сложив руки на стиснутых вместе коленках. Ждёт, пока он объяснит, чего такого важного Вите от неё понадобилось. Интересно, она хоть приблизительно догадывается? Или, может, надеется?.. Витя с нарочитой досадой объявляет о своём отъезде. Она принимает это равнодушно, чем его даже удивляет; но он списывает Венькино равнодушие на её заблаговременную осведомлённость: Космос, проще говоря, уже всё растрепал. Равнодушие Витю едва ощутимо задевает. Он-то рассчитывал надавить на её чувства: шутка ли, неизвестно сколько и где Витя будет пережидать устроенную Саней бурю. – Я не хочу вот так, чтоб мы... Чтоб мы так по-идиотски расставались, – честно выдаёт он, наконец, и вновь следит за реакцией. В Венькином лице мало что меняется; глаза только становятся ещё тусклее. Бледная, нервная, какая-то измотанная – Витя только сейчас это подмечает. – А как ты хочешь? – поднимает она свой испытывающий взгляд, от которого у Вити Пчёлкина со школьных времён так и не выработалось иммунитета. Заминка длится несколько мучительных минут. Витя хочет, чтобы между ними всё с самого начала было гладко. Вот как у Сани с его Ленкой… Он сдавленно хмыкает себе под нос. И что у Сани с его Ленкой вышло? А гладко ведь было, ни в чём не упрекнёшь. Витя точно не хочет, чтобы у него с Венькой вышло так же. Он замирает в центре беседки и изучает её так, словно видит впервые. Она всегда казалась красивой. Но только сейчас Витя смотрит, будто раньше её ни разу не видел, и в толк никак не возьмёт: из-за того ли, что Витя с самого детства её знает и каждая чёрточка ему родная и знакомая, или есть в Венькином фарфоровом личике что-то эдакое? Вот, например, у Ленки Елисеевой фигурка куда точёней и даже, уж чего греха таить, заманчивей. Тут Витя в глаза правде смотрит прямо: вешалкой, как Ленку, Веньку Холмогорову никто бы брать на работу не стал. Но отчего-то же Витю это никогда не волновало? Улыбка зато вот всегда у Веньки была особенной, лучше елисеевской: тёплая, как майское утро перед летними каникулами, она расцветала и светилась так ярко, что нельзя было не улыбаться самому. И глаза ещё – огромные, синие-синие, два океана, то предвещающие бурю, то безмятежные, спокойные. Вите Пчёлкину эти глаза не оставили ни единого шанса, когда он семилетним пацаном в них впервые на свою беду посмотрел. Что-то кипело у него в груди каждый раз, когда приходилось её видеть. Что-то сбивало Витю Пчёлкина со счёту. Или снимало со счетов? Чёрт его знает… Витя над этим не то чтоб долго, но раздумывал – так, время от времени, когда нечем больше было заняться и нечего становилось подсчитывать. И лишь совсем недавно, изнурённый полной невозможностью выкинуть Веньку – то ли красивую, то ли нет – из головы, он пришёл к единственному выводу, который всё бы ему объяснил: это всё потому, что Венера Холмогорова должна стать своей. Должна стать кем-то вроде Коса, кем-то вроде Сани, которого он без лишних вопросов протащит на себе по лесу под лихими ментовскими пулями ещё раз, или ещё десяток, или сотню раз. Какая, к чёрту, разница, красивая она при этом или нет, если она – своя? Да никакой. Нет, всё-таки красивая – так он решает, словно бы оценивая незнакомую симпатичную девчонку своим намётанным глазом. Только грустная, не улыбается, поэтому что-то неуловимое, но придающее ей особое очарование меркнет и вводит Витю Пчёлкина в необъяснимый ступор. – Я подумал и я… – вот теперь Витя начинает нервничать по-настоящему и прикуривает. – Я тебе верю. Тебе, Вень. То есть мне… Да наплевать, что Кос наболтал. Откуда ему вообще знать? – Ладно, – отвечает она не по Витиному сценарию и поднимается. – Домой? На такую нерушимость линии Венькиной обороны он точно не рассчитывал. – Нет, стой! – спешно подскакивает Витя к ней и усаживает обратно на посеревшую от времени скамеечку. И повторяет, будто всерьёз надеется, что она его просто не поняла: – Я тебе верю. Ты слышишь? – Слышу, Вить. Хорошо. Нутром Витя Пчёлкин понимает, что после таких безучастных ответов никто не делает предложений руки и сердца – идиоту ясно, что обстановка не располагает. Тем не менее никакого другого плана у него попросту нет: по его-то соображениям к этому самому моменту Венька уже давно должна была проникнуться возвышенными словами и заявлениями. Может, даже всплакнуть, хоть это и не обязательно – Витя сырости не любит; но уж точно напрочь забыть раздор и броситься ему в объятья… Венька бросаться в объятия не планирует. Она всё поглядывает на часы – норовит убраться восвояси. Витя начинает нервно метаться по беседке от незнания, как себя вести дальше. Что-то, кипящее в груди каждый раз, когда Витя Пчёлкин видит Венеру Холмогорову, сбивает его со счёту. Наконец, быстро раскурив ещё одну, он набирается духу, присаживается перед Венькой на корточки и выпаливает: – Давай поженимся? Он тянет ей колечко – какое нашёл, обычное, без изысков. Если б Витя Пчёлкин имел в запасе достаточно времени, он бы подыскал что поинтересней, с камушком – может, даже с бриллиантом. Но имей Витя Пчёлкин в запасе достаточно времени, он никакого предложения вовсе так и не надумал бы делать. Колечко не меняет Венькиного настроения; потому ли, что нет камушка, или дело вовсе не в кольце, Витя Пчёлкин уже не задумывается – тут дорога каждая секунда, и он начинает на ходу импровизировать: – Мы же уедем чёрт знает на сколько, Вень. Вдруг на… Неизвестно, короче, когда вернёмся. Вообще ничего сейчас неизвестно. Я не хочу, чтобы ты… Чтоб тут без меня… Короче, когда я приеду, мы всё начнём по-нормальному, Вень. С чистого листа. Идёт? Поженимся только. Чтоб наверняка. Я с людьми договорился, нас могут расписать прямо сейчас. Он только после понимает, что импровизация эта не сделала ему чести. Витя Пчёлкин, в общем, не большой знаток того, как нужно говорить с девчонкой о любви до гроба. Он всё чаще говорит о том, что ничего не обещает, а тут чёрт его вообще знает, где такому учиться. Может, книжек надо было почитать девчачьих. Там же, на даче Царёвых такие водились. Может, у Сани надо было спросить – он-то на Ленке обещал жениться перед уходом в армию… Но Витя видит, что дров он наломал. Венька без всякого воодушевления уточняет, правда ли их могут расписать прямо сейчас, а Витя, конечно, бодро её в этом уверяет. Но руку свою у него из пальцев она всё-таки забирает, потому что он, идиот несчастный, разневрничавшись, схватил левую, а надо – правую. – Давай я сначала расскажу тебе кое-что очень важное. А потом мы поговорим вот об этом. Она встаёт и, кинув взгляд на Витино простенькое колечко без камушка, сама теперь проходится по беседке. Витя с корточек не поднимается. Слушает её, как идиот. Не верит. Думает, как может своя вот так… Он-то и впрямь наивно полагал, что Венька из кожи вон лезла, пытаясь вытащить его из-за решётки, по единственной очевидной причине: Витя Пчёлкин по-настоящему дорог Венере Холмогоровой и у неё тоже внутри что-то кипит, когда она его видит. И он тоже для неё почти свой, хоть она и не подпускает его ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Это ж просто натура у Веньки такая, осторожная. Остальных она держит ещё дальше. А она просто… Совесть у неё взыграла, вот и всё. Плевать ей было на Витю Пчёлкина. Никогда он не был для неё важнее её плешивого генерала, с которым она неизвестно чем занималась той ночью на своей квартире, когда они выручали Саню, и той ночью, когда Витя Пчёлкин тащил на себе Белого с дырявой бочиной через тёмный лес, а вокруг свистели ментовские пули… Не сказать, что Витя Пчёлкин идиот, который с самого начала не понимал, что кто-то их действительно заложил в той истории с бабой Космоса. Но Витя Пчёлкин, подсчитав все вероятности, ещё тогда решил: это был его напарник, с которым они вместе и забрались в злополучную квартиру, попав к органам в лапы. Чёрт знает, чем менты его прижали, но факты-то были налицо: кто ещё мог знать о планах Хряща? Не сам же он себя ментам сдал. Потому-то и не дрогнуло у Вити Пчёлкина ничего внутри, когда он поддался на уговоры Коса и остался за решёткой. Витя получил своё условное, а напарник – короткий миг свободы и заточку в бочину за то, что всех предал. Важно было только устроить так, чтобы на Витю никто не подумал, мол, это он Хряща с пацанами заложил. И тут Венькины хлопоты замечательно сгодились. Только подтачивал всё-таки вопрос: почему генерал своего информатора в каталажке до конца не дожал? Почему вместо этого он на Витю с Косом так наседал? Витя остановился на том, что это план такой был у генерала: чем больше людей Хряща расскажут, что им известно – тем ментам лучше, тем легче будет всю структуру вскрыть, они же потом группировку почти подчистую извели. Но всё оказалось куда проще: это Венька всех подставила. И в глаза потом смотрела. Развела Витю Пчёлкина, как пацана… Все его расчёты сбила. Вот что Витя Пчёлкин упускал. Вот где дыра в балансе всё это время пряталась. Но одного этого ей мало. Она продолжает втаптывать Витю Пчёлкина в землю: – Это ещё не всё, Вить. Боря сделал мне предложение. Очень давно. Ещё когда мы были с тобой. Я тебе не рассказывала. Но мы с тобой… Сам знаешь. В общем, я согласилась стать его женой. Прости, Вить. Тут ему становится совсем гадко; в груди гремит радиоактивный взрыв не меньше чернобыльского. Простое золотое колечко жжёт руку, а взгляд ловит яркий отблеск прозрачного камня на Венькином указательном пальце. Радиация пожирает душу Вити Пчёлкина. Такой ярости, которая клокочет в груди, он не ощущал в своей жизни ещё ни разу; Вите становится трудно дышать. И это жгучее, испепеляющее, невыносимое чувство в нём будит она – синеглазая девчонка с тёплой улыбкой, от которой на румяных щеках всегда появляются крошечные ямочки? Как же это может быть? Разве свои так поступают? – Ты даже хуже Елисеевой, Вень. Хуже настоящей шлюхи. Та хоть… ай! – он швыряет своё убогое колечко в некошенный бурьян возле беседки: там ему и место, а не на пальчиках подлых дочек всяких академиков. Он говорит с ней честно: если Ленку Елисееву Витя может понять, потому что Ленка Елисеева просто шлюха, подсчитывающая свои издержки, то вот Венька… Ленку Елисееву можно просто забыть, а Веньку, которая взяла и подставила своих, Веньку нельзя забыть, Веньку нельзя простить. А Витя ведь жилы рвал, Витя из кожи вон лез, Витя всё делал, чтобы она его увидела. И она с ним, со всеми его усилиями и стараниями – вот так, цинично и бесчувственно... Пожелав ей и её плешивому генералу на прощанье сгинуть и больше не попадаться Вите Пчёлкину на глаза, он прыгает в свою новую девятку и ударяет по педали газа, а потом мчится куда-то, не разбирая дороги – то ли на Урал, то ли домой, то ли в самое адово пекло. Но останавливается почему-то на Ленинских горах. Там же, отдышавшись наконец и выкурив последнюю сигарету в пачке, он выходит из машины и шагает по смотровой площадке взад-вперёд, туда и обратно, и снова – из одного конца в другой. Витя Пчёлкин ничего и никого не ждёт, он размышляет, подсчитывает и прикидывает: ехать ли ему до Урала на машине или на поезде, где по прибытии раздобыть деньжат, как не растерять весь свой уже имеющийся авторитет на московской криминальной арене, где бы им с пацанами подготовить плацдарм для абордажа столицы, когда история с Мухой совсем уляжется?.. Ноги начинают гудеть. Он устав метаться, садится на парапет и смотрит вниз. Хочется курить. Витя Пчёлкин с разочарованием хлопает себя по пустым карманам. На асфальте, пепельно-сером от пыли, алеют раздавленные ягоды рябины; они напоминают Вите Пчёлкину пятна крови под подошвами его ботинок. Сколько их ещё будет? Витя Пчёлкин все подсчитает. Витя Пчёлкин размышляет на перилах смотровой площадки ещё долго – на Москву успевают опуститься первые сумерки – и приходит к самому важному для себя вопросу. Что делает Витю Пчёлкина Пчёлой?