ГЛАВА 1. «ДЕМОКРАТИЯ»

март, 1990 Венера мучалась без малого шестнадцать часов к ряду, чтобы встретиться со светло-голубыми глазами того самого оттенка, каким окрашивается небо в пору первой весенней оттепели. И вот они – эти глаза: смотрят на мир слепо и недоверчиво. – Где Боря? – вопрос почти неслышно слетает с сухих и искусанных в схватках губ. Говорить сложно: голосовые связки совсем ослабли. Венера сглатывает колючий ком и покачивает свёрток с новорожденным. – Звонил, – мягко отвечает Оля. – Сказал, что как только станут ясны расклады, он сразу вырвется к тебе из избирательного штаба. Венера слабо качает головой и откидывается на подушку. Странным образом всё её измученное тело полнится счастьем; становится легко, спокойно, безмятежно. Дня сегодняшнего она отчаянно ждала и опасалась одновременно: тридцать с небольшим недель представляла, каково это – стать матерью? И вот – стала. Она рассматривает по-младенчески расплывчатые черты круглого розовотого личика, торчащего из-под края белого одеяльца. У сына огромные щёки, и это кажется таким смешным – несуразно и неуместно смешным, недостойным пафоса момента; но Венера теперь не способна думать ни о чём кроме того, какие они бархатистые, эти щёки, какие мягкие и вздутые, будто сын ужасно на неё рассержен. А ещё какие-нибудь неполные сутки назад мысли в голове роились грозовыми тучами: а если не выйдет из неё хорошей матери? а если Боря передумает и не примет Венеру с чужим ребёнком? а если она всё-таки ошиблась? а если это всё пронзительно нечестно по отношению к Вите Пчёлкину? а если это сделало Венеру ужасной матерью ещё до рождения сына? а если она вообще не справится – как не справилась с Космосом? А если… а если… В голове пусто. Венера благостно щурится и прижимается губами к тёплому и чуть влажному лбу. Ей больше нет дела до всяких “если”, сколько бы их там ни существовало. И до Бори с Витей Пчёлкиным – тоже дела нет. – Ох, Вень… – выдыхает Оля, и в её ясных глазах тоже стоят слёзы. – Крошечный какой! Ничего себе… Она склоняется ближе и робким просит разрешения прикоснуться к пахнущему молоком ребёнку. Тот сопит, а Венера теперь чутко прислушивается к каждому его звуку. – Вот так, головку придерживай, – руководит она Олиными трепетными движениями. Ей и самой всё в новинку, она мучительно боится допустить какую-нибудь ошибку; но Оля сосредоточенно внемлет каждому Венериному слову и впадает в лёгкое благоговение, когда ребёнок у неё на руках сонно смеживает веки. – А Сашка предложение мне сделал… – тихо-тихо шепчет она и умиляется, глядя в лицо новорожденному. – Вот увидишь, скоро и у меня такой же будет. Вень, а вдруг они подружатся? В школу будут вместе ходить… А если девочка? Венера освободившейся рукой тянется к тумбочке и залпом осушает стакан воды и настораживается: – Что значит “предложение”? Вы же виделись последний раз… – она смотрит на сына, забавно скрючившего крохотную ручонку, и ощущает приятное тепло в груди. – Полгода назад, Оля. – Он написал, что аж в Свердловск за кольцом ездил. Купил, представляешь?.. И на какие только деньги! Приедет и сделает предложение. Так и написал в последнем письме. Вот. А я соглашусь, Вень, я так решила, – с невесть откуда взявшейся сноровкой покачивает она младенца и тихонько хихикает. – Оль… В зелёном Олином взгляде сверкает непреклонность, какую в ней сложно заподозрить при поверхностном наблюдении. Обычно мягкая и податливая, понимающая и деликатная, она теперь демонстрирует её всегда, если разговор заходит о Сашке. Их это роднит – Олю и Сашку. Оба внутри куда крепче, чем может показаться. Венера ни раз уже пыталась уговорить Олю проявить благоразумие, не бросаться в омут с головой – одним словом, подождать, чем Сашкина уголовная история закончится. Но та лишь отмахивалась с показной беспечностью, а смотрела – напротив, всегда так строго, так серьёзно, что Венера вопреки здравому смыслу теряла уверенность в своих доводах. И вот Оля снова глядит. Секунду, другую, третью. Не глядит – сверлит взглядом. Молчит, и молчание это говорит само за себя. Младенец на её руках, будто почувствовав занявшееся, словно электрическая искра, напряжение в воздухе, начинает сдавленно покряхтывать. Оля тут же оттаивает, улыбается ему счастливо и нежно, вновь рассматривает щекастое личико, заботливо поправляет край одеяльца, присюсюкивает, а Венера давит тяжкий вздох: не хочет лишний раз раздражать подругу. Наблюдает только со спокойствием на сердце – вот из неё-то, из Оли, мать, наверное, выйдет всё-таки замечательная. – Любовь – страшная сила… – философски изрекает Венера вместо всяких увещеваний, забирает из Олиных рук сына и прикладывает его к груди. – А по-моему, просто прекрасная. Сама посмотри!.. А имя? Венера пожимает плечами: – Боря предложил… – Дай угадаю! Венера поднимает к Оле рассеянный взгляд. – Веня, это глупость и цирк, – недовольно скрещивает та руки на груди. – У них в семье всех так называли. Прадед был Борис Борисыч, дед был Борис Борисыч, его сын был Борис Борисыч, и Борин сын тоже должен быть Борис Борисыч… – Вот пусть своего сына твой Боря так и называет. Ой! – Оля спешно прикрывает ладошкой губы и, потупившись, извиняется: – Я не хотела. – Да ладно уж, – взмахивает Венера головой и берёт небольшую паузу. – Ростислав. Слава. В честь моего дедушки. Ростислав Борисович. По-моему, хорошо! Оля опускается плечи и, закусив губу, печальным эхом вторит: – Борисович… Они понимающе переглядываются, но ничего больше не говорят. Ростислав Борисович, загулив, хмурит белёсые бровки, и Венера ласково поглаживает его мягкую ладошку. Сын в ответ сжимает целым своим кулачком Венерин палец, а у неё проступают слёзы. Сердце сжимается и щемит от радости пополам с горькой обидой. Оля, расцеловав Венеру в обе щёки и снова малость всплакнув, упархивает по своим делам, а Венера остаётся наедине с сыном, которого вскорости уносят на осмотр. И тогда, оказавшись в безмолвной пустоте палаты, в голове снова начинают гудеть нехорошие мысли. Венера принимается расхаживать от стены к стене; пространства между ними тут хоть и метра три в лучшем случае, а каждый шаг всё равно даётся с трудом. Но лежать и глядеть в потолок – того хуже. Наконец, привалившись к подоконнику, белая краска на котором идёт серыми трещинами, Венера прижимается лбом к холодному стеклу и всматривается в свинцовое небо. За окном середина марта, промозглого и снежного, очень неуютного. Венера думает о прошлом лете, жарком и солнечном, и, нервно отковыривая бумажный скотч от сквозных щелей в раме, силится убедить себя, что полгода – срок вполне достаточный, чтобы забыть кого-нибудь. Кого угодно. Кроме, видимо, Вити Пчёлкина. Медсестра возвращает сына после осмотра, и дурные мысли испаряются тот же час. Через пару часов заезжает Боря, и сияет он, так, что даже унылым серым мартом в палате послеродового отделения становится светло. Венера сообщает, что придумала для сына имя. Боря берёт короткую паузу, недолго над её выбором раздумывает, но споров не начинает – его синие глаза полнятся счастьем, и ничто не может омрачить ему день. – Ростислав. Ростик… – с трепетом перекатывает он имя на языке и впервые берёт ребёнка на руки. – Отец у тебя теперь народный депутат РСФСР. А! Ну каков богатырь! Не подведёшь меня, а, Ростислав? Ростислав Борисович? Не подведёшь папку, вырастешь молодцом? Боря с напускной суровостью хмурит брови; сын тихо гулит и как будто подтверждает, что весь тяжёлый груз возложенных надежд непременно оправдает. А Венера пристально следит за новоявленным отцом: ищет малейшие признаки отчуждённости к неродному сыну. Но поводов сомневаться в себе Боря не даёт, как Венера ни силится их обнаружить: прижимает ребёнка к сердцу трепетно, глядит на него долго и с особой нежностью. Даже сиять, кажется, начинает ещё сильнее. Венера мельком замечает, как Боря украдкой смахивает влагу в уголках глаз. – Я уже не думал, что… – говорит он приглушённо и поднимает к ней взгляд. – Думал, детей мне бог уже не пошлёт, Венечка. Никогда. А ты… спасибо. С рассеянной улыбкой Боря вновь смотрит на младенца и от распирающей эйфории разве что конституцию вслух не зачитывает. А тот слушает упоительные рассказы о будущих депутатских обязанностях так внимательно, будто боится пропустить какой-нибудь важнейший юридический нюанс – будто и впрямь преисполнен решимости не подвести Бориса Борисовича, чьё имя у него, Ростислава, серьёзного малыша двух дней от роду, гордо значится на бланке свидетельства о рождении в графе “отец”. Только Венера остаётся к этой идиллии непричастна. Недоверие всё равно покалывает материнское сердце, а звериное чутьё твердит, не замолкая: Боря сыну – чужой, Боря его отнимает. Только вот у кого?.. И не сама ли Венера прикладывает к этому злодеянию руку? Не она ли отняла сына у настоящего отца? – Квартира останется за нами. Переезжать не придётся, – тем временем умиротворённо объясняет муж. – А тебя я возьму себе в помощницы, Венечка. Мне же положено будет иметь помощников, у меня в Совете столько будет дел – одному никак не справиться. Пойдёшь, Венечка? А Ростику я место в яслях тоже уже, что называется… Выбил… Венера вдруг настораживается. – Какие ещё ясли? Она, всё ещё ослабшая, медленно поднимается с постели и забирает у Бори малыша. Носом утыкается в покрытую почти прозрачными волосами макушку. – Ведомственные, – в ответ шепчет Боря. – При министерстве. Принимают с трёх месяцев, я узнал… – Ты сошёл с ума? Боря от её грубого тона делает маленький шажок назад, точно боится, что Венера с грудным младенцем на руках готовится к атаке на боевого генерала. Черты его лица на миг искажает страх и непонимание. – Мне сказали, что детям там обеспечивают лучший уход и… – Может, мы его прямо сейчас туда и сдадим? – напирает Венера. – Я же говорю, принимают только с трёх месяцев… Венера уже едва не рычит; если бы не Ростислав, мирно сопящий у груди, она непременно швырнула бы в Борю чем-нибудь потяжелее. В повисшей на минуту тишине слышится лишь её тяжёлое дыхание. – Венечка, я просто подумал, что тебе так будет легче, – пытается оправдаться Боря и по-прежнему пятится назад. – Ты ведь всегда горела общим делом, я только поэтому… подумал, что сидеть дома тебе не… Венера мысленно считает до десяти и приходит в себя – медленно и не без волевых усилий. Лёгкие покачивания малыша, которые тело и руки совершают уже машинально, и её саму вводят в лёгкий транс, и клокочущая ярость в груди оттого постепенно растворяется. Боря растерянным движением стирает проступившую на лбу испарину и устремляет на неё умоляющий взгляд. – Я всего лишь предложил. Хотел как лучше. Если ты не хочешь – я не стану тебя ни к чему принуждать, ты ведь знаешь. Венечка, послушай, вы со Славиком в любом случае ни в чём и никогда не станете нуждаться. Слышишь? Он приближается и осторожно накрывает своей ладонью кисть её правой руки, с безымянного пальца которой Венера так и не снимала подаренного Борей кольца. – Прости. Просто… Я сейчас сама не своя, – снова аккуратно опускается на постель она, ощутив в ватных ногах слабость. – Поговорим об этом потом. Присев рядом, Боря легонько приобнимает её за плечи, и Венера вместе с малышом обессиленно приникает к нему. – Надо же… Он твоя копия, Венечка… – тихо произносит ей в макушку Боря и выдахает. Венера до боли закусывает губу, потому что слышит ясно скользнувшее в его словах облегчение. Недоверие вновь неуютно ворочается у неё в сердце. Должно быть, самым большим предательством Ростислава Борисовича по отношению к человеку, названному в соответствующих документах его отцом, может стать лишь сходство с тем, от кого он на самом деле и был рождён. Но в этом вопросе, кажется, Ростислав если кого и подвёл, то только Витю Пчёлкина, с которым Венере не удавалось обнаружить в сыне ни малейшего внешнего сходства. Радостно от этого или грустно – разобраться она тоже пока не способна. – В общем, в Хабаровск нас с тобой теперь не сошлют, – меняет Боря тему разговора, вернувшись к обсуждению насущных вопросов. – Должность зампреда комитета по вопросам правопорядка в Верховном Совете предполагает моё постоянное нахождение на рабочем месте. Стало быть, здесь, в Москве. И место службы за мной обязаны сохранять – по закону. Так что из органов тоже не уволят, пока я исполняю депутатские полномочия. Боря стянул с носа очки в тонкой оправе и, едва сдерживая ликующую улыбку, протёр стёкла треугольным краем галстука. – Хорошо получилось, Венечка. Как думаешь? И волки сыты, получается, и овцы целы… Министр меня теперь, даже если очень захочет, а не сковырнёт. Нет, Венечка… С народным избранником уже так просто не повоюешь. За мной люди. Понимаешь? Демократия. Очки возвращаются на Борин орлиный нос, и синие его глаза в изломе линз становятся больше, ярче, искристей. Венера соглашается немым кивком и проглатывает вполне справедливое замечание о том, что эту самую демократию, на которую Боря так сейчас уповает, он же сам костерит при любом удобном случае – тогда, разумеется, когда она выходит ему боком и не так уж полезна. Тем не менее с души у Венеры сваливается тяжкий груз: места себе она не находила с тех самых пор, как над Борей дамокловым мечом навис перевод для службы на Дальний Восток. Хотел этого аж сам министр, чрезвычайно обеспокоенный ростом организованной преступности: он лично отдал указание командировать Борю через всю страну на другой конец Союза – туда, где преступность в силу удалённости от центров управления бушевала с особым размахом. Других кандидатур для отправки на бой с асоциальным элементом за тридевять земель не подыскалось в целом министерстве: уж слишком хорошо зарекомендовал себя Боря в войне со столичным бандитизмом. Так он сам Венере и объяснил, вместе с тем серьёзно заметив, что информация о разгуле преступности – государственная тайна, в которую Венеру посвящать было нельзя, а он нарушил должностную инструкцию из большой к ней любви. Венера ощутила в груди отголосок благодарности за то, что с ней считаются даже в вопросах такой важности; но радости в сложившейся ситуации это всё равно не прибавило. Ехать на сносях или уж тем более с грудным ребёнком чёрт знает куда не хотелось. Этого даже не пришлось объяснять: Боря понял всё по Венериному лицу. Тогда же он и проявил неожиданную изворотливость, уже на следующий день озвучив свой амбициозный план по уклонению от служебного долга, требовавшего вопреки собственным желаниям взять под козырёк и беспрекословно выполнить приказ вышестоящего начальства. Боря был человеком служилым до мозга костей, и с погонами он сросся намертво, а потому открыто наплевать на священную свою обязанность не мог и не хотел, вот и придумал кое-что похитрее – как и положено искушённому в своём деле разведчику. Венера, которой внутриаппаратные интриги были чужды и незнакомы, предложенный замысел тут же окрестила лихой авантюрой. Боря собирался не осуществить какой-нибудь бюрократический трюк, как она ожидала: сослаться, к примеру, на будущую свадьбу и скорое пополнение в молодой семье, чтобы воззвать к начальственному милосердию и поставить под вопрос дальние командировки. Нет. Боря задумал нечто куда более амбициозное. Творящиеся в стране социальный разброд и политическое шатание вдохновили его на мысль стать представителем власти от лица балансирующего на краю пропасти советского народа. Крайние сроки выдвижения на избрание в Съезд народных депутатов их родной российской, а вместе с тем и федеративной республики были уже на носу, принимать решение об участии приходилось быстро. Венера высказывала резонные сомнения в успешности предложенного предприятия, но у Бори, как он твёрдо её уверил, во власть предержащих кругах имелись все нужные подвязки и место заместителя председателя в профильном комитете Верховного Совета – так Боря сказал – было ему в случае победы на выборах обеспечено. А победу ему, герою войны в пёстром от орденов парадном кителе, прочили безоговорочную. – Борьба с преступностью, Венечка, – так он тогда сказал, – требует сейчас подхода систематического. Я не побоюсь этого слова – стратегического. Государственного. На уровне, понимаешь… – и выразительно скосил к потолку глаза, прицокнув языком. Венера, конечно, всё понимала. С зампредом одного из комитетов Верховного совета вынуждены считаться не только профильные министры – даже сам только что изобретённый президент всего Союза не имеет теперь над Борей той власти, что заставит до мозга костей служилого человека брать под козырёк и беспрекословно исполнять начальственный приказ. Отныне – и, как обещал в своих речах кандидат в нардепы Борис Борисович, навсегда – начальством его является огромный и многонациональный советский народ. А лёгкий росчерк казённого пера под министерским указом утратил для него всякую свою силу. Демократия – вот он, Борин нынешний непробиваемым иммунитет. – Да, Ростислав Борисович… – довольно протягивает Боря и оставляет на Венериной макушке осторожный поцелуй. – Мы с тобой такую страну построим! Будущее, Венечка, теперь только в наших руках.

💖СПОЙЛЕР К СЛЕДУЮЩЕЙ ГЛАВЕ:

...– Ростик не глупость, а… – Я не про него. Я про то, что его отец о нём даже не знает. – Его отцу самому ещё надо вырасти...