Глава 9: «ДИВНЫЙ НОВЫЙ МИР»

«ДИВНЫЙ НОВЫЙ МИР»

– Этот Сёма… Самуил Клявер? Журналист? Внук того самого Клявера? Муж курит одну за одной. Лица его почти не видно за плотной завесой дыма – такого едкого, что Венере кажется, будто она не воздухом дышит, а глотает комья сухого песка. – Угу. Он вновь погружается в напряжённое молчание. Венерин разговор с Сёмочкиной матерью плодов так и не дал: из квартиры пришлось уйти, не солоно хлебавши. Вити Пчёлкина к тому моменту и след простыл, а дожидался Венеру во дворе высотки на Котельнической только его подручный, который довёз Венеру сначала до станции технического обслуживания на окраине города, а после – домой. – Я Пчёле… Виктору Палычу всё передам. Вопрос решим, – лаконично попрощался тот, под «вопросом» подразумевая упрямство Сёмочкиной матери, и Венере его интонация по душе совсем не пришлась: она уже бросила тешить себя иллюзиями насчёт методов, которыми эти люди «решают вопросы». Но подручный, спрятав руки в карманы кожаной куртки, под Венериным унылым взглядом побрёл в сторону метро, как нахохлившийся голубь. Уже смеркалось, Венере стало жалко человека, ничего, в общем-то, плохого ей не сделавшего; она было окрикнула и предложила подбросить на отремонтированном жигулёнке по нужном адресу; да подручный лишь махнул ладонью, размером превосходящей Венерину голову, и продолжил свой нелёгкий путь. – Денег она хочет в три раза больше, – обеспокоенно говорит Венера, дозвонившись, наконец, брату. – Иначе точно пойдёт в суд оспаривать Сёмочкины права на наследство. Тот отрешённо мычит в трубку. – У Пчёлы по-любому что-то припрятано, – прикидывает он вслух, – а вот Фила с Томкой сами только-только новоселье справили. Чуть не разорились. И мы им помогли. Общак тоже уже конкретно растрясли. Ситуация… Венера вздыхает и от усталости вытягивает гудящие ноги на оттоманке возле тумбы с телефоном. Голова тяжёлая-тяжёлая и бессилие одолевает дикое; она вперивает расфокусированный взгляд в плотно закрытую дверь мужниного кабинета. Для Бори, привыкшего работать до глубокой ночи, час ещё совсем ранний, в другой день он сидел бы сейчас в Доме Советов и выдвигаться к родным пенатам даже бы не собирался; но из-за всей этой квартирной канители и поломки “Жигулей” сына из яслей пришлось забирать ему. Венеру терзает чувство вины: это она отвлекла мужа от работы. Пока она невольно погружается в собственные мысли, трескучий голос брата в трубке продолжает бормотать. – …был бы в запасе месяцок-другой… у нас как раз дело одно выгорит… бабла будет – завались… пять таких квартир выкупим… хоть по тройной, хоть за сколько… но с другой стороны, такая квартира ещё подвернуться должна… Саня-то небось в осадок выпадет… высотка, в центре… ну нельзя упускать! – Мы с Борей тоже, – Венера зачем-то понижает тон голоса, – тоже можем вложиться. Космос присвистывает. – Не знаю насчёт всей суммы, конечно… – беспокойно накручивает она провод на палец, – но кое-что у нас отложено. И, раз уж нужно, есть, что продать… Космос… а что там с Сёмочкой? Они с Пчёлкиным пропали. Телефон на Котельнической не отвечает. Я, честно говоря, переживаю. Голос волнение выдаёт: Венера слишком ярко вспоминает, как ужасающе привычно сидел в руке Пчёлкина чёрный пистолет. – Всё у твоего Сёмы нормально, – отвечает брат. – Свозили его на консультацию к юристам. Бумажки проверить. – А сейчас он?.. – В добром здравии, – продолжает он уклоняться от Венериных вопросов. – Скоро будет дома. Попрощается с родными стенами. – Я могу с ним поговорить? – Вень, – нагоняет братец серьёзных интонаций. – Давай-ка теперь, это самое… Без самодеятельности. Спасибо тебе, что помогла. Насчёт денег мы подумаем. Надыбаем как-нибудь. Если будет уж совсем край – я ваши генеральские золотые запасы тоже на заметку взял. А, может, юристы и без этой тётки спокойно сделку провернут. У нас тут в подвязках такие золотые головы, ты бы знала! Ломоносовский с отличием оканчивали... Помнишь, ты говорила, что мне диплом МГУ в жизни ой как пригодится? Вот как в воду глядела, Вень! Только диплом, получается, не мой. Но это ж уже детали, правда, Вень?.. Так что давай впредь всё решать через меня. Договорились? За всеми этими многословными братцевыми репликами Венера чувствует сильную тревогу за Сёмочку. Но брату верит – не может не верить: Сёмочка им не чужой, бывал у Холмогоровых дома, водил на кинопоказы «для своих» и знакомил с заслуженным дедом… – И что, – допрос ей теперь устраивает муж. – Квартира уплыла? – Ну… Космос сказал, будут искать деньги. Или юристов. – Деньги… – эхом отзывается Боря. Взгляд у него делается туманным даже за дымовой завесой. – Деньги не всегда решают все проблемы. Вот что… Мне нужно с ним встретиться. Нет. Мне нельзя. Ты. Ты должна с ним встретиться. Венера, нахмурив лоб, переспрашивает, верно ли муж понял её просьбу. – Деньги вам не понадобятся, – скупо отмахивается он. – Квартиру без проблем перепишут на Ольгу. С дочерью Клявера разобраться несложно. – Она угрожает судом… Даже если у неё ничего не выйдет, разбирательства затянут весь процесс. Боря презрительно хмыкает в густые усы и мусолит сигаретный фильтр. Бездумно потянувшись к трубке для спецсвязи, он вдруг руку одёргивает и хитро щурит глаза: – Я ведь эту историю помню, Венечка, – тянет он с пространной улыбкой. – Дочь Клявера ведь была невозвращенкой. За границу её выпустили в составе делегации Госкино, представлять советский кинематограф на полях международных фестивалей, а она улучила момент и сбежала прямо из отеля. Просила политического убежища в странах капиталистического лагеря. Предала Родину, которая ей всё дала. И это ещё что! Ей хватило совести полоскать Союз в газетёнках всех пошибов. Уверен, она на этой клевете неплохо нажилась… А сейчас, значит, вернулась и требует восстановления своих гражданских прав? Ни один суд не встанет на её сторону. Я, Венечка, позабочусь. Но за это нам нужна будет от твоего Сёмы одна небольшая услуга… Пока Венера безмолвно слушает, Боря выдвигает ящик стола и кладёт перед собой простой бумажный конверт. Ни марок, ни адреса, ни хоть каких-нибудь опознавательных признаков – лишь плотная белая бумага. Венера теперь прекрасно знает: нутро таких безликих конвертов всегда таит в себе информацию самого деликатного толка. – Это… – подталкивает он к Венере конверт. – …должно попасть в посольство. – Посольство? – Да. В посольстве Союза в Вашингтоне. Венера только открывает рот: слова все разом из головы пропадают. Боря решительно снимает телефонную трубку и невозмутимо интересуется у оператора полным расписанием прилётов и вылетов московского аэропорта. – В Вашингтоне? – одними губами повторяет Венера и внимательно изучает лицо мужа: думает, что ей послышалось. Тихо щёлкает рычал телефона. Муж глядит на Венеру с прежним хладнокровием. – Не позднее утра послезавтрашнего дня.

***

Дверь отцовской квартиры не открывается, а Венера уже битый час выжимает из звонка приглушённую трель и еле сдерживается, чтобы остервенело не заколотить каблуками туфель по кожаной обшивке полотна. Руки у неё заняты сыном. Неужто мачеха ускакала куда-то на ночь глядя, пока Венера добиралась сюда от Бори? – Ну что ты устраиваешь?! Венера едва успевает увернуться от резко распахнувшейся створки. – Ночь на дворе! Какая нелёгкая тебя… – чуть не вопит мачеха и запинается, глядя на ребёнка. Лицо её делается ещё сердитей. – …вас сюда принесла? – Мне нужно оставить у тебя Ростислава, – Венера стоически спокойна. Мачеха хлопает густыми ресничками, усеянными, будто бисером, комочками чернющей туши. Радости от встречи с падчерицей ничто в её лице не выражает; ещё меньше удовольствия приносит лицезрение Ростислава, приходящегося ей по документам внуком. – Вот ещё, – чиркает зажигалкой она и демонстративно закуривает. Мундштука, который мачеха любит по-буржуйски придерживать двумя пальцами, нет – это и бросается Венере первым делом в глаза. Сигаретка-то не тоненькая, как обычно, и дымок не мягкий, отдающий мятной нотой, а крепкий, резкий. С толстым оранжевым фильтром, который мачеха зажимает в оскале между зубов, впору по-крестьянски сквернословить и почёсывать неопрятную щетину, а не манерно выписывать тонкой мачехиной ручкой плавные дуги в воздухе. Короткие тёмные волосы взъерошены, нежно-лиловый атласный халатик, чуть съехавший набок, накинут словно в крайне спешке и наскоро подпоясан узлом – всё вопит о том, что Венера заявилась очень не вовремя. – Папа дома? Мачеха отвечает немного погодя: – Знаешь же, что в командировке. – Знаю, – вскидывает Венера бровь и вкрадчиво продолжает: – А ты? Одна? Обе щурятся с нескрываемым подозрением. Но мачеха, самодовольно сложив на голой под халатиком груди руки, первая делает выпад: – Что, муж тебя с твоим приблудышем из дома выгнал? А я говорила, что так и будет, – не скрывает злорадства она. – А ты не стала слушать. Родила. Теперь мыкайся. – Замолчи, – почти рычит Венера. – С какой это стати? – приваливается она к косяку и вальяжно скрещивает обнажённые коленки. – Если некуда пойти, отправляйся к его папаше. Я ему не бабка. Нянчить не стану. – Да будет тебе известно: я имею право здесь находиться. Венера, воспользовавшись неустойчивостью мачехи, оттесняет ту с прохода плечом и ступает в прихожую. Принюхивается: в густом дымном смраде растворяются примеси других запахов. Ясно слышатся ноты французских духов, которые отец возит жене из заграничных командировок, чуть тянет алкогольной кислинкой – Венера прошествует в гостиную и с удовлетворением обнаруживает, что не ошиблась: на кофейном столике распечатанная бутылка вина и дефицитные фрукты. – Ждёшь кого-то? – смеряет она взглядом открывшийся натюрморт, а затем пристально рассматривает мачеху. По смазанной помаде на губах, всегда аккуратно обведённых карандашом, кроме сегодняшнего судьбоносного дня, становится очевидно: тайная встреча уже состоялась. – Нет. И тебя тоже не жду. Так что… Венера рявкает: – Хватит. Это мой дом, – и садится на диван, покачивая на руках Ростислава. – Сына я в твоём вертепе не оставлю. Не волнуйся. Но будь уверена: расскажу обо всём отцу. А сейчас мне нужно позвонить. – Расскажешь? Ну и что же ты, милая моя… – гордо вышагивает мачеха по паркету в тапочках на изящных каблучках, – …что же ты ему расскажешь? – Что ты сюда кого-то водишь в его отсутствие. Мачеха с ехидством хмыкает. – Как бы я чего-нибудь кому-нибудь не рассказала… – многозначительно смотрит она на Ростислава. – Космос, я так понимаю, тоже уехал? – Венера делает вид, что откровенную угрозу небрежно пропустила мимо ушей. Мачеха согласно угукает, не разжимая губ. Ещё бы! Водила бы она любовников на глазах пасынка – так думает Венера, а злобное мачехино зырканье только убеждает её в собственной правоте. Отсутствие Космоса дома порядком разочаровывает. Она-то понадеялась, что брат воодушевится новостями о решённой проблеме с квартирой и тут же согласится препроводить Венеру к Сёмочке. А теперь и Космоса-то самого нужно разыскивать – мачеха о его местоположении не осведомлена. Или не делится братцевыми координатами Венере назло – тут уж не разобраться. Ситуацию эту – распутство и блуд, организованные в отчем доме Холмогоровых и совершенно оскверняющие семейную обитель – придётся с Космосом обсудить позже и вместе решить, как тут действовать. Попустительствовать и закрывать глаза на то, что эта пригретая на груди смрадная гадина обманывает отца, дело совершенно немыслимое, Венеру аж жжёт изнутри чувство праведного негодования. В квартире на Котельнической трубку снова никто не берёт: Сёмочку, видимо, обратно так и не привезли. Приходится, скрепя сердце, набирать номер Пчёлкина, но голос его матери сообщает, что “Витенька больше здесь не живёт”. – Не дадите его новый адрес? И номер? – с надеждой спрашивает Венера и аккуратно пишет под диктовку. – Только он обычно работает допоздна. Вряд ли до полуночи появится… – участливо прибавляет мать Пчёлкина. – Девушка, голос у вас такой знакомый… Венера сумбурно отнекивается, говорит, что это просто показалось, прощается и с упавшим сердцем вешает трубку. По новому номеру Пчёлкина никто снова не отвечает. День сегодня проклятый – к такому выводу вынуждена она, наконец, прийти. Позвонить больше некому – и Оля с Сашкой, и даже Фил с женой проживают по новым адресам, Венере неизвестным. Можно съездить на Цветной бульвар, по надиктованному матерью Пчёлкина адресу… и что? Прокуковать там полночи, пока он не объявится? С ребёнком на руках? А если Пчёлкин вообще там не ночует? И как Венера будет выглядеть в его глазах, когда он заявится туда под утро?.. Она с возмущением фыркает. Это неважно. Это совершенно неважно, что там этот человек может о Венере подумать. Венера, в конце концов, выполняет свой долг перед Родиной. По крайней мере, так заявил муж. Он же велел отправляться на ночь глядя в отчий дом – и непременно взять сына, которого Венера с тяжёлым сердцем будила от глубокого сна, вытаскивала из тёплой постели, одевала, слушала капризы, сажала в холодный салон жигулёнка и везла чёрт знает куда. – Так нужно. Чтобы не вызывать подозрений, – чмокнул её напоследок муж в нахмуренный лоб: чьи эти туманные подозрения и с какой стати Венера должна их вызывать, выходя из собственного дома, Боря не посчитал нужным объяснять, а Венера не решилась расспрашивать – привыкла, что о некоторых вещах он не может делиться даже с женой. Однако, сев в непрогретые “Жигули”, она бдительно пооглядывалась и пошарила глазами по тёмному двору – так надоумил Боря. Жёлтый свет фонарей выхватывал из московской ночи пустой асфальт да несколько фигур самых обычных советских граждан: кто с газетой, а кто – с собакой, и, в общем, каждый ошивался на улице небеспричинно; на том Венера и уняла внезапное беспокойство. Возле телефона она сидит ещё десяток минут, размышляет над складывающимися обстоятельствами, думает, кого искать в первую голову – Сёмочку, Космоса или Пчёлкина, и вздрагивает, когда тишину нарушает телефонный звонок. Воздух вокруг вибрирует. – Доехала? – раздаётся в динамике тихий голос мужа. – Да. Всё хорошо. Ростик уснул. Просил рассказать сказку про разведчиков… – выучено чеканит она. – Отлично. Спокойной ночи, Венечка. Я пока поживу на даче. Передай Ростиславу, что завтра вечером я позвоню и расскажу сказку, – мягко откликается он, и Венера с облегчением выдыхает. Это – тоже шифр, и Боря так тоже даёт понять: Венере нечего бояться, она свободна в своих действиях и “никаких подозрений не вызывает”. Она кладёт трубку на рычаг и задумчиво позвякивает ключами от жигулёнка. Ребёнка и в самом деле предполагалось оставить здесь, у мачехи, а потом отправиться за Сёмочкой, о чьём местоположении должно было быть известно Космосу; и если бы не открывшаяся Венере мизансцена, так бы и пришлось поступить – не мотаться же ей по Москве ночью с годовалым сыном на руках. Но и оставлять маленького Ростислава на распутную и не краснеющую от своего бесстыдства бабу, какой сейчас видит Венера жену отца, она точно не собирается. – Так что? – звенящим голосом интересуется мачеха. – Выгнал он тебя всё-таки? Венера равнодушно накидывает светлый плащ, методично застёгивает каждую пуговку и смеряет мачеху презрительным взглядом. – Смотри, как бы тебя не выгнали, – выплёвывает она и берёт на руки сына. – Ты не посмеешь! – бросается за ней на лестницу мачеха. – Не посмеешь ничего никому сказать, иначе я ославлю тебя на всю Москву, всем расскажу, как ты ложилась под уголовника, под настоящего бандита, и что ты от него... Мачеха вдруг захлёбывается своими угрозами и смолкает. Легонько приоткрывается дверь напротив их квартиры, а из-за неё выглядывает сморщенная старушачья голова с белыми волосами, безукоризненно зачёсанными в старомодный пучок. – Венерочка, здравствуй, деточка, давно не заходила… – дребезжит голосок соседской экономки. Она слепо щурит блёклые глаза и с опозданием замечает мачеху в неглиже. – Ох, милостивый господи, Надежда, в каком же вы виде! Вас ограбили? Нужно срочно звонить милиции! – Что вы, не нужно милиции, Элеонора Павловна, – улыбается Венера с тихим злорадством и обводит глазами мачехину фигуру от растрёпанной макушки до пят в изящных тапочках. – Тут уже нечего красть. Давно всё продано. А всё тайное, кстати, всегда становится явным, – добавляет она уже в лифте. – Почаще об этом вспоминай, – кричит ей вслед мачеха. У Венеры бешено бьётся сердце. То ли от ярости, а то ли от дурных предчувствий. Но чего ей, в самом деле, бояться? Муж ведь твёрдо уверил, что нечего…

***

Дорогу до станции техобслуживания, куда днём её возил пчёлкинский подручный, Венера припоминает смутно. Ростислав безмятежно спит в прилаженном к заднему сидению детском стульчике: кажется, сына не трогает ни ночное рандеву без внятной цели, ни неприятная ссора с Венериной мачехой – ему достаточно лишь знать, что мать рядом. Венера время от времени кидает взгляды в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться: сын цел и невредим. Тогда привычная тревога, давно отягощающая мысли, ненадолго унимается. Большой ангар, обитый металлическим профлистом, стоит на отшибе, но добирается Венера сюда по пустынным дорогам быстро. Вокруг, куда ни глянь, никого; и только простираются заболоченные зловонные поля: ещё днём она едва не лишилась чувств от отвратительного запаха нечистот. Ночью, принёсшей прохладу и порывистый ветер, амбре только сгущается. Сына приходится оставить в жигулёнке: нельзя ему этим дышать. Венера колотит в закрытую дверь ангара, пока не появляется кряжистый мужичок в спецовке. – Мне нужен… – напряжённо перебирает она имена в голове. – Валера?.. Вова?.. Вася?.. Да, кажется, Вася. Василий. Высокий такой, крепкий… Большая натруженная ладонь мужичка вертит гаечный ключ. – Вася? Гнедой? – Наверное… У него ещё стрижка короткая. Ну, под ноль. Вы меня не помните? Я с ним сегодня приезжала. На красных “Жигулях”. Вы чинили мне карбюратор. Она тычет пальцем в послушно ожидающий в паре метров жигулёнок и жмурится от яркого света включённых фар. Мужичок глядит Венере в лицо, трёт на подбородке короткую щетину с проседью, сопит и мотает головой. – Вас, барышня, не помню, – отрезает он к Венериному разочарованию. Но дверь не закрывает, а без слов шагает к жигулёнку и осторожно стучит своим инструментом по окошку пассажирского сиденья. – А машину помню. Вы, барышня, совсем без царя в голове? Ребёнка сюда зачем притащили? Тут воздух вон… Венера и мужичок синхронно морщатся: к едкому духу принюхаться и привыкнуть, наверное, вовсе невозможно. – Полигон мусорный, – взмахом руки указывает он куда-то вдаль, – и станция очистная недалеко. Детям этим ядом дышать, барышня, противопоказано. – Я не надолго, – оправдывается Венера, выступая из круга света, бьющего сквозь удивлённо-круглые фары жигулёнка. – Так… Вася. Его же вы помните? Человек, с которым я приезжала… – Ну, наверное, приезжали, – презрительно хмыкает он и с любовью похлопывает авто по блестящему капоту. – Карбюратор, масло, свечи… Всё вам по высшему разряду сделали. Жалобы какие-то? Вы бы днём в рабочее время приезжали, что ж на ночь глядя… – Нет, что вы, какие жалобы! Только благодарность. Мне просто нужно найти человека… Добродушная улыбка резко исчезает с его лица. – Нет здесь уже никого, кроме меня, – скупо отрезает мужичок и, закинув на плечо свой ключ, шагает обратно в ангар. – Уезжайте, барышня. Мы закрыты уже. До свидания. – Стойте! Стойте! Мне правда очень нужно… Может, вы знаете Витю? – Вить у нас вообще нет, – безразлично взмахивает он ключом, точно отмахивается от Венеры, как от надоедливой мухи. – Виктор, – поправляет себя она. – Виктор. Пчёлкин. Виктор Павлович. Он тут у вас… Я даже не знаю… Н-начальник, наверное? Мужичок вновь меняется в физиономии и пару секунд изучает Венеру сызнова. Теперь, кажется, в его тёмных глазах мелькает интерес – почти такой же живой, с каким он смотрел на жигулёнок. – Начальник тут я. Венера в опаске делает шаг назад. – Он просто… Виктор. Павлович. Он меня к вам днём и направил. Вместе с этим самым Василием. Вы должны их знать. Может… Пчёла! Его так называют некоторые… – Венера сдавленно кашляет, – друзья. Мужичок от этих слов только мрачнеет. – Пчёла тут… – делает он небольшую, но выразительную паузу, поигрывая гаечным ключом. – Не трудоустроен. И начальства у меня тоже нет. Я частный кооператор, понимаете, барышня? До свидания, говорю. Маленького своего пожалейте, а то надышится и будет тоже… Таким же, как ваш Пчёла и его «друзья». Даже в полумгле неосвещённого ангара Венере делается ясно: собеседник с Пчёлкиным знаком – и далеко не шапочно. Но пока мысли в её голове снуют яркими быстрыми вспышками, мужичок со своим чванством и тяжёлым инструментом грузно шагает прочь вглубь бескрайнего помещения. – Подождите, подождите! – вновь прибегает Венера к мольбам. – Вы не понимаете, он очень мне нужен, он должен… У нас дело. Общее. Нам надо немедленно встретиться. – А я-то тут причём? Венера, моргая ещё не привыкшими к полной темноте глазами, впопыхах следует за ним едва ли не на ощупь и умудряется схватить мужичка за край рабочей спецовки. Вязкое масло пачкает пальцы, но он всё-таки останавливается и глядит, как Венера прячет ладонь в карман и украдкой вытирает о носовой платок. Странная ухмылка кривит его тонкий рот. – Дело… Это оно, что ли, в машине сопит? Дело ваше общее? Венера напряжённо сглатывает слюну. – Если вы знаете где его найти… Мужичок тихо посмеивается: – Откуда мне знать, – и вновь идёт прочь. – Но он ведь тут у вас… Я не очень поняла, но он здесь… Он работает, наверное. Раз отправил меня к вам, чтобы… – Работает? – замирает мужичок на месте чёрной внушительной тенью. – Барышня, работаю тут я. Венера подавляет раздражённое фырканье. Далась же ему эта его сермяжная пролетарская гордость! – Я понимаю-понимаю, вы главный и всё такое. Я же ведь не спорю. Но вы ведь тут не один, верно? Днём здесь были другие люди. Василий, опять же. И Витя… Виктор Павлович тоже здесь как-то… – она сама до крайней степени не уверена в том, что говорит, но других-то версий совсем нет, – …как-то работает? – А как по-вашему, барышня, сами мне скажите: деньги вымогать – это работа? Венера медленно моргает в недоумении. А мужичок вопреки своей просьбе отвечает за неё сам: – Нет, барышня, это паразитирование. Обогащение за счёт труда честного пролетариата. Тунеядство. Статья такая была. А теперь, говорят, её отменили. – Что значит “вымогает”? – опешивает Венера. Он тяжко-тяжко вздыхает и отбрасывает гаечный ключ на землю. Венере уже удаётся различать во тьме силуэты: вот рядом авто с распахнутым капотом, а ключ, скорбно звякнув, упал где-то возле его колеса. – Машина у вас на ходу? – устало спрашивает мужичок. – На ходу, – кивает она растерянно. – Жалоб нет? – Нет… – Тогда идите себе по добру по здорову. Вам тут сейчас… – Чё тут за гости? – гулко раздаётся позади. – Слышь, мы же договаривались: всех сегодня гонишь взашей… Мужичка очередной полуночный визитёр в восторг не приводит. Он смотрит Венере за спину с неприятной гримасой, и она из инстинкта самосохранения тоже оглядывается: от входа, сунув руки в карманы объёмной кожаной куртки и больше всего напоминая взъерошенного нахохлившегося голубя, бредёт пчёлкинский подручный – очень уж характерный у него силуэт, чтобы даже в ангарной полутьме его не признать. – Вы-то мне и нужны! – в смешанных чувствах, но с долей облегчения шагает она ему навстречу. Но за руку её вдруг хватает своими пальцами, вымазанными в вязком масле, мужичок. – Стой, дурёха… – свистящим шёпотом одёргивает он её. – Слышь, – панибратски обращается к нему пчёлкинский подручный. – Там подвезли уже тачку. Давай, как всегда, номер сними и… – тут он кидает на Венеру цепкий взгляд. – Сам, короче, всё знаешь. А вы чего тут? С тачкой что? Недосмотрели? – Отпустите, что вы вцепились! – рывком освобождается Венера и отчаянно трёт своим белым платочком чёрный отпечаток пролетарской натруженной руки. Делу это не помогает. – Василий, как хорошо, что вы зашли... С машиной всё замечательно. Мне нужен Виктор. Вы-то уж не будете делать вид, что его не знаете! С улицы доносится звук автомобильных клаксонов. Тревога за оставленного в “Жигулях” сына начинает активнее ворочаться у Венеры в груди. Какие же все тут таинственные, какие несговорчивые и вместе с тем ужасно напыщенные! Будто местонахождение Виктора Пчёлкина – это, в самом деле, тайна государственной важности, и никто Венере не выдаст ни крупицы информации, пока она не покажет им какой-нибудь спецпропуск… Может, и впрямь сунуть им в нос корочку депутатской помощницы? Но Венера смутно догадывается, что на этой стороне жизни – плохо освещённой и таинственной – подобными документами никого не вразумишь, потому с корочкой она решает повременить. – Случилось, что ли, что? – переспрашивает подручный, чем сильнее выводит Венеру из себя. От раздражения она сбивается с мысли: – Да. Нет. То есть… На самом деле мне очень нужен Сёма. Виктор его куда-то увёз, а дело срочное. Это касается квартиры. Если вы знаете, где найти хоть кого-нибудь из них… не представляете, как я буду вам благодарна. – Прямо-таки срочное? – Очень. Пойдёмте, пожалуйста, к машине, там ребёнок, я не хочу его надолго оставлять. И я всё объясню. А вы мне поможете… вы ведь поможете? Но Венериных мольбы поторопиться ни на кого впечатления не производят. Подручный продолжает медлить, погружённый в собственные размышления. – Ты меня не услышал, а? Уши тебе прочистить? – с обманчивым равнодушием обращается он к мужичку. Но тот делает несколько решительных шагов и становится перед Венерой, что в первую секунду кажется ей даже комичным, потому что она имеет над ним явное преимущество в росте и на лысую макушку смотрит сверху вниз. – Барышне дай уехать. И к делам приступим. Пчёлкинский подручный недоброжелательно щурится. – Барышню я щас сам в офис отвезу, – однобоко улыбается он. – В Бутырке ваши офисы. В следующий миг всякая комичность испаряется, как не бывало, и Венера вскрикивает, едва успев зажать рот рукой и отскочить в сторону, потому что пчёлкинский подручный молниеносно обрушивает пудовый кулак на лысую голову. – Чё вякнул, скотина? – за шиворот спецовки встряхивает мужичка подручный, будто веса в грузном толстом теле не больше, чем в годовалом ребёнке: – Повторишь? Его нечленораздельное мычание поглощает мрак. От страха у Венеры зашкаливает пульс и ей начинает казаться, что из этой темноты, растёкшейся вокруг, вот-вот полезут какие-нибудь чудовища – клыкастые, кровожадные, охочии до человечины. Она слышит лишь собственное оглушительное и рваное дыхание. – Будешь знать, – голос пчёлкинского подручного не теряет спокойствия. – Завтра заеду за тачкой и баблом. А за оскорбление ставим тебя на штраф. Плюс пятьдесят процентов от нашей обычной таксы. Понял меня? Он отшвыривает мужичка в сторону, словно набитый песком мешок, а тот едва поднимается на четвереньках и ничего не отвечает. – Бегом, блять. Не хватало ещё, чтоб тачку кто здесь заметил, – мучитель отвешивает тяжёлый пинок по рёбрам, выбив из толстого грузного тела сдавленный хрип. Венера цепенеет. Замирает, расстаётся с собственным сознанием, окунается в небытиё. Если она и шевелится, передвигается, куда-то идёт, невпопад отвечает и произносит слова, то происходит это как-то помимо её собственной воли – по чему-то стороннему принуждению. Всё происходит одновременно невыносимо долго и стремительно быстро. Хрип превращается в затяжной приглушённый аккомпанемент, Венера слышит его и слышит, точно зажёванную граммофоном пластинку, которую никак не выключить; неприятный звук, с которым здоровенный кулак впечатывается в лицо, тоже тянется за нею шлейфом. Но вот картина, только что на её глазах случившаяся, уже мутнеет, теряет детали и общие очертания, будто ветер сдувает песок, будто снег тает на ярком солнце, будто чернила выцветают от скоротечности лет – будто ангарная мгла и ядовитое зловоние пожирают собственные творения. Отмереть ей удаётся по меньшей мере полчаса спустя, когда они уже находятся в машине – пчёлкинский подручный снова ведёт Венерины жигули в неизвестном направлении, а она послушно сидит рядом. Глядит, как загипнотизированная, на огромные обезьяньи кисти, по-хозяйски сжимающие руль её любимого жигулёнка. Костяшки их пестрят багрянцем и пурпуром. Венера днём не заметила, не сделала выводов, а сейчас – цепенеет от страшного озарения. – Вы простите, что я при вас, – говорит он таким тоном, что сомнений не остаётся: ему, в сущности, наплевать. – Работа такая. Венера нервно хмыкает. Язык слушается плохо: – А этот человек… не спросила его имени… Он сказал, что вы там не работаете. – Он вообще много говорит. Сами слышали. Даже видели. Венера косится на крепко спящего Ростислава в креслице на заднем сиденьи. Затем шепчет: – Он сказал, что вы вымогаете у него деньги. Пчёлкинский подручный усмехается. – Вымогаю? – Вымогаете. Так этот… гражданин мне сказал, – широко распахнутыми глазами смотрит она на квадратное лицо подручного. – А я, между прочим, должностное лицо… Подручный недовольно двигает массивной челюстью. Венера улавливает резкий лимонно-мускусный аромат “Тройного” одеколона: должно быть, едким спиртовым раствором он обильно смачивает не только щёки, но и сероватый на месте состриженной шевелюры скальп. Быть может, им же промывает ссадины на здоровых обезьяньих кистях. – Гражданин всего-навсего застрял в прошлом. Не понимает новых реалий. – Вот как? – Вот так. – Объясните. – Пожалуйста. Вымогать, Венера Юрьевна, это значит отбирать за просто так. Ничего не давать взамен. А если брать мзду за честно предоставленные услуги, как сплошь и рядом принято при развитых рыночных отношениях, тогда это называется комиссия, – терпеливо втолковывает он. – Мы и берём с него комиссию. За то, что защищаем от неприятностей. С клиентами помогаем, туда-сюда, наводки даём, вступаемся перед нужными людьми… Все от такого сотрудничества выигрывают. Он человек старой закалки: привык на заводе от звонка до звонка по приказу начальства горбатиться и два раза в месяц получку из кассы забирать. Вроде как все взятки гладки, ничего от него больше не просят. Но завод-то крякнулся, а человек в кооператоры подался. Сам. Заставлял его разве кто? Нет, его личное решение. А тут правила игры-то другие. Тут капитализм. Он никак всё этого в толк не возьмёт… – в притворной досаде раскачивает подручный пахучей головой. – Иногда и приходится объяснять. Уж как умеем. Для его же блага. Другие бы его, Венера Юрьевна, сразу и… Он театрально замолкает. – Защищаете, говорите… – со скепсисом повторяет Венера. – Судя по тому, что я видела, защищать его нужно от вас. То ли подручный Пчёлкина подолгу болтать не привык и диалог с Венерой даётся ему с трудом, то ли общение не доставляет ему никакого удовольствия, но он после этого надолго замолкает. Венера уже успевает решить, что беседа окончена, как тишину нарушает вполне миролюбивая декламация: – А я считаю, Венера Юрьевна, что с людьми общаться надо с уважением. Что на этот счёт скажете? Венера напряжённо сглатывает и с завидным тщанием трёт носовым платочком измазанные в чёрном масле пальцы. – Конечно. Это… Тут глупо спорить. Конечно, нужно с уважением… – А разве ж он меня уважает? Я с ним работаю. Взаимовыгодно сотрудничаю. Благодаря мне он многое имеет. А он меня не уважает. Венера косо смотрит на усыпанные пурпурными пятнами кулачища, сжимающие руль. – Это не повод… – А вы? – резко перебивает подручный. – Что? – Вы. Вы сидите тут, ручки свои измазанные вытираете. Плевать вам на этого гражданина, хоть вы и должностное лицо. Вы его не уважаете. Вдобавок взрослому человеку морали собрались читать. Что повод, что не повод… Голосом ещё таким – точь-в-точь как у моей школьной училки. Считаете, значит, что я недалёкий, а вы должны меня уму-разуму научить. Хотя в моём деле вы ничего не понимаете, что у нас за бизнес – тоже не представляете. Так вот: вы меня разве уважаете? – Ну вы меня ещё за это ударьте, – несмело блеет она и на самом деле вжимается спиной в мягкую спинку пассажирского кресла. – И вообще: говорите тише, пожалуйста. Ребёнок спит. Подручный только пожимает плечом, лениво придерживает руль и улыбается. – То-то и оно, – тихо резюмирует он. – Ещё ни одна школьная училка меня ничему полезному не научила. – Н-да? А про капитализм и комиссии это вы где ж тогда понабрались? – Из собственного горького опыта, – бодро чеканит подручный. – Жизнь – лучший учитель. Такие, как вы, её совсем не знаете. Потому и учите всякой ерунде. Если по вашим правилам жить, ломанного гроша не заработаешь. Только вам-то хорошо: вы ж должностное лицо, всё у вас уже пучком. А другим что делать, если иначе – никак? Снова воцаряется молчание, после которого Венера осторожно интересуется: – Значит, этим вы и занимаетесь у Пчёл… у Виктора Павловича? – Немного этим, немного тем… – вновь отчего-то теряет своё красноречие подручный. Венера делает вывод, что и ему самому больше охота поучать да наставлять, чем отвечать на конкретные вопросы касательно своей – несомненно, преступной и неблаговидной – деятельности. Сбитые костяшки вновь приковывают её взгляд: она самостоятельно прикидывает, что её собеседник подразумевает под “тем” и “этим”. Слепому ясно – ничего путного. Но язык на этот раз она держит за зубами. Жигулёнок замедляет ход, и вдоль узкой московской улочки поначалу тоненьким ручейком, а затем тесной непрерывной колонной начинает тянуться народ. Час поздний, ночь – тёмная, и что здесь позабыли как на подбор плечистые бритые ребята, по чьим силуэтам равнодушно скользит ореол фар “Жигулей”, неясно. Неизвестность заставляет Венеру нервничать. – Когда мы приедем? – мажет взглядом вокруг себя она: люди стоят по обе стороны улицы. – Здесь какое-то мероприятие? Чего это они собрались?.. – Угу, мероприятие, – с насмешкой мычит подручный и, притормозив, небрежно кидает в приоткрытое окно: – Открывай, мы к Пчёле. – Космос тоже здесь? – встревоженно уточняет Венера и оборачивается назад, когда они проезжают мимо кованых ворот под длинным арочным сводом. – Скажите, мой брат тоже здесь? Пальцы крепко стискивают мягкое сиденье, а машина тем временем заезжает в круглый внутренний двор двухэтажного здания. Здесь тоже кишит толпа. – Не знаю, Венера Юрьевна, вы просили привезти вас к Пчёле, – глушит подручный мотор жигулёнка. – Я привёз. Венера об этой просьбе уже жалеет: обстановка вокруг ей совсем не по душе. Пчёлкинский подручный предлагает оставить ребёнка с кем-нибудь из заполонивших двор амбалов и клянётся, что знает тех как облупленных и как свои пять пальцев, кто-то из массы людей тут же басит ему в унисон: “солдат ребёнка не обидит!” и раскатисто хохочет, от чего у Венеры по спине бегут мурашки, и она отказывается от сомнительного предложения настолько вежливо, насколько позволяют взвинченные донельзя нервы. В подобном обществе и милый сердцу жигулёнок-то страшно оставлять без присмотра – не то что малолетнего сына. – Что это за место? – шепчет Венера в вестибюле здания – вполне, отмечает она про себя, приличном: облицованном светлым камнем и утыканным кадками с цветами. Суета царит и здесь. Из одного конца в другой, хлопая дверьми и стуча подошвами, снуют люди: кто с коробками, кто с пачками бумаг, а кто просто так – вроде как и без дела, но в строгом костюме и при галстуке; а объединяет снующих одно бросающееся в глаза обстоятельство – лицо каждого выражает ужас и некоторую долю смирения, как бывает у глядящих в бесконечное небытие людей на смертном одре. За ними со скучающим видом наблюдают всё те же бритоголовые плечистые амбалы, рассосавшиеся по углам или прячущиеся за пальмами в кадках; лица у них порозовей, попроще и не пропитаны экзистенциальным пафосом. Иногда они – видимо, разгоняя тоску – припугивают костюмов громким улюлюканьем из-за спины, а костюмы, ожидающие подлостей, но не готовые к ним, всполошенно подпрыгивают, что-то тараторят и почему-то извиняются; амбалов это изрядно веселит, они хохочут и перемигиваются, вслух подводя общий счёт – у них тут, кажется, нечто вроде соревнования. Венера с сыном на руках лавирует между костюмами, пальмами и амбалами, стараясь не терять из вида пчёлкинского подручного, а тот даже не думает оборачиваться или предлагать Венере свою помощь. Вслед за ним приходится подниматься по длинной лестнице, устланной ковром, зато наверху её встречают относительные тишина и сравнительный покой. Амбалов тут немного – человек семь, лица у них выглядят даже самую малость интеллигентнее, чем у тех, что толкутся внизу. – Пчёла в кабинете, – отвечает один из них на вопросительный кивок Венериного сопровождающегося. – У них там серьёзный разговор. Кровожадные ухмылки, которыми обмениваются амбалы, хоть сколько-нибудь серьёзным и самую малость уважительным разговорам совершенно не под стать. Приходится сделать вывод: эти амбалы, должно быть, в своих подходах к подобным беседам мало чем отличаются от пчёлкинского подручного, которого Венера имела честь увидеть в действии. Разве что руки у них цвета более однородного, да вот оскалы на лицах такие же плотоядные. – Да ты знаешь, что за люди меня!.. – раздаётся истеричный мужской возглас из-за двери, в которую сразу же стучит подручный Пчёлкина. Не дожидаясь ответа, он заглядывает внутрь. – Виктор Палыч… к вам тут пришли. – Занят, – лениво звучит голос Пчёлкина. – Артурчик, да сколько ж можно объяснять: нет у тебя выбора, дорогой… Ты отсюда либо через дверь и с подписью, либо – через окно. И всё равно, Артурчик, подпись твоя у меня будет. – Виктор Палыч, – с нажимом повторяет подручный. – Вроде важно. После недолгой паузы Пчёлкин, не выдавая интонацией ни раздражения, ни досады, говорит невидимому для Венеры собеседнику: – Артурчик, ты пока успокойся. Подумай, поприкидывай. Это я сейчас у тебя алюминий свистнул, между прочим, очень легко, это косяк твоих людей… А завтра – что? Долго ты так ещё работать сможешь, если я тебе контракты срывать начну? Не козлись, дорогой. Пойдём лучше с тобой на компромисс… Всем же лучше станет. Пчёлкин выплывает из-за двери и улыбается, как чеширский кот; улыбка эта, однако, сползает тут же, едва он видит перед собой Венеру. Тогда он достаёт из кармана пиджака сигаретную пачку. – Не нужно при ребёнке… – робко просит она. Зажавший в зубах сигарету Пчёлкин нервно дёргает губой, но не прикуривает. – Это чё? – с вызовом обращается к своему подручному он. – Мне нужен Сёма, – тут же выступает вперёд Венера. Подручный только разводит руками. – Понятно, – выплёвывает Пчёлкин вместе с неподпаленной сигаретой, которую швыряет прямо на пол, а затем берётся за ручку только что закрытой двери. – Домой езжай. Без тебя дурдом вокруг. – Нет! – звонко и категорично восклицает Венера, поймав на себе блеснувшие неприятным интересом взгляды всех собравшихся. – Мне нужен Сёма. Без него я не уйду. От возмущённых нот в материнском голосе сын, снова успевший впасть в дремоту, вскидывается и принимается плакать – поначалу тихеньким, но с каждой секундой нарастающим рёвом. Пчёлкин с силой жмурится и массирует ладонью висок. – Нахрена ты его притащила? Вась, будь добр, день их куда-нибудь, щас башка треснет… – Я никуда не уйду, пока не встречусь с Сёмой, – щетинится Венера и переходит на мелодичное мычание, которое обычно действует на сына умиротворяюще. Легонько покачивая ребёнка на руках, она мурлычет заученную наизусть колыбельную и украдкой посматривает на мрачно молчащего Пчёлкина. А тот от Венеры взгляда в странном оцепенении не отводит: стоит, расправив плечи, и мнёт своего нарисованного верблюда пальцами, подносит к губам новую сигарету и опять бросает, неподкуренную, на пол, ничего не говорит, не моргает – может, вовсе даже не дышит. Выражение смятого усталостью лица такое непроницаемое, будто только что из самой глубины его души на свет вынырнуло нечто так надёжно там спрятанное, так давно зарытое, с таким рвением позабытое, что Пчёлкин и сам не чаял в себе это нечто обнаружить живым и невредимым. Так и тянутся долгие минуты, пока плач сына не сбавляет обороты, окончательно утихнув и растворившись в мелодичном Венерином напеве. На всём этаже нет ни единого звука, кроме перелива её голоса, и нарушать установившуюся тишину не решается никто из присутствующих – даже кровожадные амбалы сидят, почтительно сливаясь со стенами. Тогда Венера, в ласковом поцелуе прижавшись губами к пахнущим шампунем волосам, требовательно вскидывает брови: напоминает о цели своего визита. Пчёлкин, точно очнувшись от сна, едва заметно смягчившего черты его лица, нетерпеливо выплёвывает: – Блять, да угомони его, а, – запоздало реагирует он. – Чем ты думал, когда их сюда волок? Соображаешь вообще? У меня сейчас проблем мало? Нам тут всю текучку перелопатить, этому, – он кивает на закрытую дверь, – доходчиво обрисовать расклады… – Мне нужен Сёма. Скажи, где он. И мы сразу уйдём, – смело вмешивается Венера. – Он не может разговаривать, – сухо отвечает он. – Квартира будет наша, если я с ним сейчас поговорю, – объясняет Венера медленно. – Хоть завтра. И за деньгами дело не встанет. – Да что ты? – скептично цокает Пчёлкин языком, но в его глазах мелькает слабый интерес. Он приваливается спиной к стене и чуть вскидывает подбородок, чтобы получше рассмотреть Венеру с высоты собственного роста. – Я договорилась, Боря… – Ах, Боря… – разочарованно хмыкает он и трёт пальцами смежившиеся веки. – Иди отсюда, здесь и без вас сплошной балаган. Вась, отвези их от греха подальше и не делай больше ерунды. Люда, да ё-моё, я час назад просил документы нам принести! – Никуда я не уйду, – стоит на своём Венера. – Я сказала, что мне нужен Сёма. Где он, знаешь только ты. Нет, дослушай! – прикрикивает она, когда Пчёлкин порывается вновь скрыться за дверью. – Дослушай! Я приехала сюда сама только потому, что иначе здесь требования предъявлять буду не я, а милиция. Вы незаконно удерживаете человека, вы его, можно сказать, похитили, и если мне не удастся с ним поговорить, то мой муж… Тишина вокруг устанавливается гробовая. Пчёлкин стоит к Венере спиной, но она видит, как крепко стискиваются его пальцы на ручке двери. – Пчёл… – медленно привстаёт один из амбалов и пристально следит за Пчёлкиным. Тот лишь вскидывает ладонь: запрещает остальным вмешиваться. Венера чувствует, что переборщила, что так опрометчиво угрожать, быть может, вовсе не стоило – по крайней мере не тогда, когда она в меньшинстве и на чужой территории. – Витя. Пожалуйста, – почти шепчет она одними губами в слабой попытке исправить свою ошибку. – Я… С квартирой вопрос действительно почти решён. Не будет ни судов, ни бумажной волокиты. Всё оформят на Олю. И криминала тоже не нужно. У них ведь свадьба, Вить. Нельзя же строить семью на чужой крови… Пчёлкин клонит голову набок и медленно шагает к Венере, спрятав руки в карманах свободных брюк. – Муж похлопотал, говоришь? – Нет… То есть… – снова теряется от волнения Венера. – Там такая ситуация, что, в общем, и без него бы решилось. Он просто может ускорить, а у нас, сам ведь знаешь, времени в обрез… – А Сёма тебе зачем? – Ну… – она нервно облизывает сухие губы и отводит глаза. – С ним надо уточнить кое-какие нюансы. Пчёлкин делает ещё один плавный шаг и низко опускает подбородок. Всё вокруг напитывается запахом опасности: слишком уж близко подбирается хищник, а бежать совсем некуда. Инстинктивно выдвинув вперёд плечо, она сутулится, прикрывая ребёнка. – Виктор Палыч, вот… простите, что долго… там такая неразбериха, а ваши люди, они… – вдруг нарушает сгустившуюся тишину сбивчивое щебетание. Внимание Пчёлкина тут же переключается с Венеры на тонкую запыхавшуюся блондинку с охапкой бумаг в руках. Та изумлённо хлопает глазами и, остановившись как вкопанная в коридоре, задыхается и хватает воздух ртом. – Вот, как вы просили… – неуверенно произносит она. Пчёлкин неспеша шагает к ней, забирает бумаги и мимоходом кивает на Венеру. – Посиди с пацаном. Только где-нибудь подальше отсюда. Венера крепче стискивает сына и прижимает хрупкое тельце к себе, всем видом демонстрируя, что ребёнка отдавать непонятно кому не собирается. Блондинка, правда, вызывает у неё больше доверия, чем бритоголовые амбалы: всё ж таки женщина, тоже до кучи напуганная толпой бритоголовых дикарей. – Да не сожрёт она его… – добавляет Пчёлкин, не отрываясь от изучения принесённых блондинкой бумаг. Минуту-другую он молча вчитывается в их содержимое, чинно расхаживая взад-вперёд по небольшому предбаннику перед кабинетом с золотой табличкой на двери, затем замирает, самодовольно ухмыляется и озвучивает по слогам собственное имя: – …учредитель ООО “КурсИнвест”... ясно вам, опричники? Не Пчёла, а господин со-учредитель. Осмыслили? Пчёлкин торжественно поправляет пёстрый галстук под одобрительное гиканье амбалов, а те награждают его громкими аплодисментами и свистом. – Артурчик, ты тут почитай пока наш новый устав. В тишине, чтоб никто не отвлекал, – заглядывает он внутрь кабинета, повиснув на деревянном косяке; Венера слышит, как увесистая стопка бумаг шлёпается на стол. – Подмахни бумажки без меня, будь добр, а потом я вернусь и мы с тобой отметим закрытую сделку по алюминию, как два равноправных соучредителя. А, Артурчик, всё понял? Давай, дорогой, я вернусь минут через… Впрочем, не стану тебя торопить. Ребята тут, если что,. Ты не переживай. Подскажут, где закорючку ставить, если надо… Дверь он резко захлопывает за секунду до того, как раздаётся приглушённый звон разбитого стекла. Пчёлкин качает головой и с досадой цокает уголком рта: – Сложно у него с компромиссами... Ну, будем учиться. Вы всё поняли? – внушительно глядит на амбалов он. – Из кабинета его не выпускать, пока не подпишет. Остальной народ не из наших выгоняйте, нечего им тут внутри ошиваться. А у меня пока дела… Санина свадьба на носу, а подарка всё нет. Не дело, да, пацаны? Ну, сейчас Виктор Палыч разберётся. Амбалы в ответ согласно улюлюкают. – Так ты дашь мне с ним поговорить? – едва поспевает Венера за размашисто шагающим прочь Пчёлкиным. Он не отвечает. Венера выскакивает следом за ним на улицу, озираясь по сторонам: амбалов тут меньше не стало. Пчёлкин, гордо выпрямившись на верхней ступени крыльца, раскидывает в патетическом жесте раскидывает в стороны руки и объявляет: – Всё ровно! Пока дежурим тут. Часик-другой, и можно по коням. Шмидт! – К нему подскакивает один из толпы – не бритый даже, а лысый начисто. – Где наш гаврик? Веди к нему. Лысый кивает куда-то в темноту двора и впотьмах уверенно идёт по неизвестному пути. За ним вереницей следует Пчёлкин, плетётся Венера, следом пчёлкинский подручный, решивший, видимо, что его долг – не отлипать от неё, и с каждым шагом вокруг становится всё темнее. Процессия останавливается на далёких задворках комплекса зданий, сгрудившихся на огороженной забором территории. Фонарей тут нет, ни зги не видно, и даже в окнах света не горит: так и не скажешь, что они по-прежнему находятся почти в самом центре столицы. Венера в тысячный раз проклинает себя за то, что вообще сюда приехала, что не дождалась Космоса, что пошла на поводу у мужа и взяла с собой ребёнка. Чёрт с ней, с квартирой, с Бориным государственной важности заданием, с Пчёлкиным – тоже, он-то и вовсе пускай провалится в геенну огненную; только вот неизвестность Сёмочкиной судьбы мучает и терзает Венерину душу. Но тут неожиданно вспыхивают фары автомобиля, ослепив глаза до болезненной рези и выхватив из тьмы уже знакомую Венере алую девятку. – Давай, – скупо распоряжается Пчёлкин в адрес их лысого провожатого. Тот открывает багажник девятки, а Венера, ужаснувшись, делает несколько шагов назад и прижимает лицо сына к груди, чтобы тот ненароком не увидел происходящего. – Что вы наделали?! – выдыхает она, а губы у неё едва шевелятся и сердце колотится бешено. – Так за тебя вступились, Вень, – лукаво подмигивает ей Пчёлкин, не скрывая удовольствия в голосе, и бесцеремонно хлопает по крыше девятки. – Давай, аферист, вылезай! Вылезай, кому говорю! Наотдыхался, хватит! Пора серьёзно разговаривать. – Развяжите руки… вы же видите, что я не могу… – слышит Венера слабый Сёмочкин голос и едва не задыхается от обуревающей смеси страха, гнева и жалости. – А ты попробуй так, без рук. Вдруг у тебя их потом вовсе не будет, – цинично насмехается Пчёлкин и любуется мучениями сложившегося пополам человека со связанными за спиной руками в багажнике машины. – А как ещё с ворами поступать? Руки им отрывать, всё по справедливости… – Венер Юрьевна, пацану-то, наверное, не надо на это смотреть… – тянет Венеру за локоть пчёлкинский подручный. – Поедемте. Виктор Палыч велел вас увезти… Она смотрит в его лицо, выражающее искреннее беспокойство, и от шока насилу собирается с мыслями. И что ей теперь делать? Минуту назад можно было уйти, как и хотел Пчёлкин. Можно было плюнуть на всё и поехать к мачехе, заночевать там, утром отправиться на Борину дачу – сообщить, что ей жаль, но ничего не вышло. Что задания государственной важности Венере не по плечу, что Боря в ней ошибся, что лучше он найдёт другой способ передать своё чрезвычайное сообщение в Вашингтон. А лучше было вовсе честно и сразу заявить мужу: Венера не знает, где искать Сёмочку… Сёмочка. Венера мелко шагает, едва не срываясь на бег, обратно по тёмному двору за пчёлкинским подручным и оглядывается. Мельком, но ведь она успела увидеть залитое красной кровью лицо… Оставаться здесь с ребёнком невозможно ни при каких условиях. Но и бросать Сёмочку… Он ведь бывал у Холмогоровых дома, водил на кинопоказы, знакомил с заслуженным дедом… Она слышит циничный хохот Пчёлкина позади, гулко отскакивающий от невысоких каменных стен. – Давай-давай, тебе сегодня повезло, что у меня хорошее настроение… Может, даже жив останешься, Самуил Валерьянович. Но я тебе этого не обещаю… В том самом круглом дворе, где Венера с пчёлкинским подручным оставляли жигулёнок, происходит заметное оживление: из распахнутых дверей по одному выпускают напуганных людей в строгих костюмах. Каждого на выходе осматривают и ощупывают бритоголовые. Особую ретивость те проявляют в отношении немногочисленных женщин. Венера замечает знакомую светловолосую голову с изрядно растрепавшимся пучком на макушке. – Люда! Людмила… – сквозь гул зовёт она так громко, что голосовые связки вот-вот грозят надорваться. По-варварски ощупанная блондинка вырывается, наконец, из лап гогочущих амбалов, стянувшихся к крыльцу при виде симпатичной и бесправной жертвы, и быстро идёт к кованым воротам, плотно запахнув на груди плащ и затравленно сгорбившись. – Людмила, подождите, подождите, пожалуйста… – догоняет её Венера. – Прошу, помогите, помогите мне, умоляю… – Что вам нужно? – останавливается блондинка под сводом арки на выезде к городской дороге. Из-за низко нависающих сводов здесь, кажется, ещё темнее, и Венера вынуждена изо всех сил напрягать зрение. – Пожалуйста… знаю, просьба странная, но я вас умоляю: посидите с моим ребёнком… – Простите. Мне нужно домой. Не могу вам помочь – Стойте, я вас прошу… В машине. В моей машине, не здесь. Посидите, пожалуйста, с сыном в машине, – Венера, выудив из кармана ключи, трясёт перед её лицом бряцающей связкой. – У вас есть дети? Вы ведь должны меня понять. Эти люди… Блондинка хмурит лоб и глядит туда, откуда только что опрометью убегала прочь. В её глазах мелькает искра понимания. И даже сочувствия – хотя тут Венера не уверена: слишком уж плохо из-за темноты видится узкое белое лицо в полуметре от себя. – Там, у них, один мой друг. Если я его не выручу, понимаете… Вы сами видели, что это за люди… Я должна попытаться ему помочь, но ребёнок… – Уезжайте отсюда, раз вы на машине, – почти шепчет Люда. – Тем более, с ребёнком… Уезжайте. Венера бы и рада – вот так бросить всё, сбежать, спастись. Но Венера ведь будет помнить и о Сёмочке. – Я не могу его так оставить. Друга, – проникновенно глядит на блондинку Венера. – Я вернусь через… через десять минут, вот увидите. Всего лишь десять минут… Что вы хотите? Я вас обязательно отблагодарю… – Венерина рука вновь ныряет в карман и нащупывает корочку: теперь обстоятельства располагаюь, – вот, видите, я помощница народного депутата. У меня есть связи, и любая ваша просьба… Удостоверение и обещание блата работают лучше женской солидарности. Спустя всего лишь несколько минут Венера велит привычно усевшемуся за руль пчёлкинскому подручному тормозить, а затем выгоняет того из машины: – Дальше я сама. Спасибо, что проводили. Больше не отвлекаю, – безапелляционно заявляет она ему, он сопротивляется и спорит, но вяло и больше для виду: вряд ли самому большая охота тащиться сначала по Венериному адресу, а потом – обратно, ещё и под самое закрытие метрополитена. Венера ликует. За углом здания “Жигули” останавливаются, и в салон запрыгивает озирающаяся по сторонам Людмила. – Дайте-ка данные перепишу! – внимательно изучает она Венерино удостоверение, сверяет со снимком в паспорте и разглядывает её саму. – Вроде вы! Нет, удостоверение оставьте мне. Если не вернётесь… – косится она на притихшего Ростислава и мотает головой, – я к вам на работу приду. Пообещав захныкавшему Ростиславу быстро вернуться обратно, Венера торопится к кованым воротам. С десяток амбалов по-прежнему слоняются из стороны в сторону возле них. – Венер Юрьевна, – удивляется пчёлкинский подручный, дымящий в компании двух других бритоголовых. – Вы ж уехали. – Я кое-что забыла, – решительно стискивает зубы она. – Забыла передать Виктору Павловичу кое-что очень важное. Амбалы озадаченно переглядываются. – Он вас велел увезти. И обратно не привозить. – Так вы не увозили. Следовательно, и не привозили. Я сама пройду, если не отведёте. А не пустите – сами знаете, что я сделаю, – вновь намекает на вызов правоохранительных органов она. Венерин знакомец удручённо вздыхает и вновь ныряет в туннель арочного свода. – Странная вы, Венера Юрьевна. Ей-богу, странная. Но на кошмарные тёмные задворки послушно провожает. Алая девятка с чёрной иномаркой, фары которой по-прежнему разрезают тьму лучами яркого света, всё ещё тут и к Венериному облегчению, смешанному со страхом, никуда не исчезли. Пчёлкинский подручный аккуратно стучит в окно девятки и склоняется к съехавшему вниз стеклу. Полминуты спустя из машины появляется Пчёлкин. – Ну? – спрашивает он раздражённо. – Говори. – Я уже сказала: дай мне увидеть Сёму… – Ты сегодня моё терпение решила испытывать? – Дай его увидеть. Пчёлкин кривится, но возразить не может. Распахнув дверцу авто, он взмахивает рукой в пригласительном жесте, а Венера не медлит: тут же заглядывает на заднее сиденье девятки. Внутри горит тусклый жёлтый свет и Сёмочка глядит заплывшими глазами, жмётся к противоположному углу, беззвучно шевелит губами, будто молится – или молит о пощаде. – Я его увезу, – решительно говорит Венера, выпрямившись. – Щас мы по-людски поболтаем, и вези его, куда хочешь. Вернее, то, что от него останется… – криво ухмыляется Пчёлкин и перемигивается со своим подручным. – Ты вообще понимаешь, о чём говоришь? – руки у неё инстинктивно сжимаются в кулаки. – Отпусти его. Это уже… уже статья. Уголовная статья. – Запе-ела старую песню… – мягко тянет он и опирается локтем на крышу девятки. – Зачем он тебе? Я ведь сказала: квартира наша. Он не… – Он меня на бабки чуть не кинул, – голос Пчёлина отдалённо напоминает рык. – Ты его за это теперь убьёшь? – Венера все силы бросает на то, чтобы голос ни в коем случае не дрогнул. – Убьёшь? Таким мерзавцем ты стал? Или ты им был всегда? Я просто этого не замечала? А? Скажи мне! Она срывается на надрывный хрип. – А ты, Вень, – хищно склабится он, – ты всегда была ментовской подстилкой и крысой? Или что-то изменилось? Так я бы тоже хотел знать, в какой момент. А вообще, Вень… Как думаешь, что хуже: справедливо наказывать врагов или предавать своих друзей? – Хуже быть не человеком… – цедит она, и губы от отвращения кривит судорога, – …а не… предводителем стаи бандерлогов. Имей в виду: если с Сёмой что-нибудь случится, тебе это с рук не сойдёт. Я лично сделаю всё, чтобы тебя, именно тебя за это посадили. – Давай, – ни на толику не пугается Пчёлкин. – А муженёк твой наверняка и смертную казнь выхлопочет. Так, Вень? Ты крепко спать-то потом будешь? Гробовая тишина, воцарившаяся после его слов, делает воздух густым и ядовитым. Венера точно наяву чувствует омерзительный запах, что совсем недавно вдыхала возле ангара на окраине Москвы, и потому машинально морщит нос, не пряча брезгливости. Ей кажется, что Пчёлкин этим ядом сам пропитался до нитки, до последней клеточки тела, до полной необратимости. Она не знает, как с этим быть; она смотрит в его глаза – и к своему ужасу вдруг видит глаза своего сына. С губ срывается слабый тонкий крик, который сдержать она не успевает; Венера пятится от Пчёлкина назад и прижимает ладонь ко рту. – Пчёл… – вдруг кладёт ему руку на плечо подручный и что-то шепчет на ухо. Тот молча слушает, а затем просто кивает. Подручный испаряется в чёрной темноте задворков. Венера силится унять бегающую по телу дрожь. – Слушай, – меняется вдруг интонация Пчёлкина со звериной на вполне даже человеческую, будто он решает её задобрить и приманить. – А на кой чёрт ты его искала-то? – Кого? Радостно хохотнув, Пчёлкин ударяет кулаком по крыше девятки и заглядывает внутрь салона с таким интересом, будто собирается найти там нечто ранее невиданное. – Так Самуил Валерьяныча, – поясняет он. – Ты же от него чего-то хотела. Венера, сбитая с толку внезапной метаморфозой, поджимает губы. – Хотела… – судорожно соображает она, – хотела… с ним побеседовать. – Побеседовать? – с деланным изумлением поднимает Пчёлкин брови. – Угу. – Так давай. Беседуй, – кивком головы указывает он на Сёмочку, сжавшего голову ладонями будто в ожидании готовых в любой момент посыпаться на него ударов. – Обстановка не располагает, – возражает Венера неубедительным писком. – Да что ты? – Я предпочла бы разговаривать в более… подходящих условиях. – Условия уж какие есть, Вень. Так будешь? Беседовать? Он смотрит на неё с искренним любопытством. Венера долго сверлит осоловелым взглядом его лучезарный лик. Приходится предпринять очередную попытку собраться, и она напоминает себе, что Сёмочку больше некому спасти. – Теперь я хочу его отсюда увезти, – без особой надежды повторяет Венера. – Тут уж тоже извини, но ничем, как говорится, не могу… – Я не шучу…. Если с ним что-то… – наирается она храбрости и красноречиво замолкает, – …я пойду в милицию. Я добьюсь, чтобы тебя… – Я понял. Болтать будешь или наконец-то уберёшься восвояси? – Наедине. – М-м? – Я поговорю с ним наедине. Пчёлкин, звонко причмокнув, с деланной задумчивостью барабанит кулаком по металлической крыше. Сёмочка внутри девятки по-мышиному попискивает и вздрагивает от громкого стука. Пчёлкина это только веселит. – Так уж и быть, – резюмирует он. – Постою снаружи. Внутри салона стоит плотное табачное амбре, к которому примешивается запах крови, страха и кислого пота. Венера, больше от собственного отчаяния, пытается успокоить Сёмочку, потому что сделать больше ничего не может, и даёт ему зарок: она костьми ляжет и вытащит его отсюда. Тот лишь нечленораздельно мычит в ответ, плачет, хлюпает носом и растирает по лицу сопли вперемешку с коричневой в тусклом свете кровью. Связана ли потеря дара речи с полученными травмами, Венера не понимает, но чувствует большую долю собственной вины за всё случившееся. – Извини, извини, извини… – единственное, что удаётся ей разобрать в Сёмочкином блеянии. Сердце больно сжимается в груди. Крошечная часть её натуры по-детски уверена: лишать Сёмочку жизни Пчёлкин не станет. Не потому, что Венера угрожает ему милицией, а потому… …потому, что она только что видела в его глазах глаза своего сына, не способного вершить зла. Ведь не может же человек пропитаться этим омерзительно смердящим ядом насквозь? Остаётся же там, внутри, хоть что-то хорошее? Хоть крупица невинной человечности? – Я тебя вытащу, – тонким дрожащим голосом говорит Венера, когда снова распахивается пассажирская дверца, Сёмочка подпрыгивает и съёживается, а в салоне становится холоднее. – Ну? – бодро спрашивает Пчёлкин, повиснув на локтях и заглядывая внутрь. – Кто на кого в этот раз переписал квартиру? Она резко выскакивает из машины, отпихнув Пчёлкина в сторону. – Я не понимаю, – решительно выдвигает подбородок вперёд. – Зачем тебе это нужно? Всё равно ведь дело не в нём, а в его матери. Он сейчас сделает всё, что ты скажешь. Чёрт возьми, да я тебе говорю: проблем с квартирой больше не возникнет. Он тебе не нужен. Зачем ты измываешься над человеком? Пчёлкин нарочито громко хлопает дверью. – Не люблю обманщиков, Вень. Они, как по мне, ничего другого не заслуживают. Внутри у Венеры что-то обрывается: говорит Пчёлкин, исподлобья буравя её тяжёлым взглядом, совсем не о Сёмочке. – Поехали, – вдруг меняется он в лице и коротко кивает на иномарку, припаркованную возле девятки. – Куда? – Отвезу тебя домой, – беззлобно улыбается Пчёлкин. – Или ты сразу в ментовку хочешь, а? Так давай вместе. Я тоже показания дам, чтоб два раза не вставать. Венера, в недоумении постояв секунду-другую, бестолково отвечает: – Не стоит беспокоиться. Я на машине, – она хмурится и, опомнившись, добавляет: – И вообще, я… Никуда я не поеду. Мне нужен Сёма, я его так не оставлю… Ты слышишь, что я тебе говорю? Улыбка у Пчёлкина становится шире и самую малость коварней. – Да? Видишь ли, Вень, тут какое дело… – Пчёлкин вынимает из кармана своего зелёного плаща флажок с Олимпийским Мишкой. Точно такой же флажок – дорогая Венериному сердцу реликвия из совсем другой беспечной жизни – висит в “Жигулях” на зеркальце у лобового стекла. Она инстинктивно тянется за ним, чтобы отобрать у Пчёлкина и рассмотреть, удостовериться: ей просто показалось, почудилось, он не способен, он не такое чудовище; но тщетно – пальцы хватают лишь прохладный ночной воздух. Пчёлкин поднимает флажок у себя над головой так, что Венере вовсе не достать, и галантно открывает дверцу иномарки. – Давай-ка, Вень, уговор, – теряет всякий намёк на дружелюбие его тон. – Ты спокойно сваливаешь в свои генеральские хоромы и больше не отсвечиваешь, в наши квартирные вопросы не лезешь, бизнесу не мешаешь, а взамен… – он почёсывает щёку и театрально возводит вверх глаза, – взамен машинка твоя преспокойненько возвращается по тому же адресу. Со всем содержимым. Целым и невредимым. – Там мой ребёнок! – бросается на него Венера и остервенело тянет на себе ворот зелёного плаща. – Я же говорю: целым. И невредимым, – повторяет он по слогам, не теряя спокойствия. Никаких усилий ему не стоит оторвать Венеру от себя и крепко сцепить вместе её запястья всего лишь одной рукой. – Договорились? – Я напишу заявление в милицию, – иступлённо повторяет она, как мантру, отчаявшись в своей беспомощности. – Не стоит. – Верни ребёнка! – Потому и не стоит путаться с ментами, Вень. Подумай своей головой. – Мразь… Я расскажу всё Космосу, он… – Устроит очередную херню в своём стиле? – натянуто улыбается Пчёлкин. – А твой пацан только лишний раз испугается. Зачем тебе это, Вень? Садись. И всё нормально закончится. Рук он не отпускает. Венера, совсем перед ним бессильная, стоит почти прижавшись к его телу и даже чувствует тепло, но внутри у неё всё ледяное от ужаса. Из-за навернувшихся слёз перед глазами лицо Пчёлкина плывет пятнами, но она слышит его шумный протяжный выдох. Хватка на запястьях становится легче. – Твоего Сёму к утру тоже отпустим. Живым. Если хочешь, прямо к тебе домой и привезём, отмоешь его там, выходишь. Всё? Его пальцы разжимаются. Венера закрывает лицо ладонями и плачет, пока Пчёлкин в очередной раз не произносит тихо, почти над самым ухом: – Не реви. Поехали, – и слегка подталкивает к машине. Она оглядывается на красную девятку, в которой так и остаётся запертым запуганный, избитый, ни в чём не виноватый Сёмочка, и уповает на ту последнюю детскую надежду, что Пчёлкин пропитался смердящим ядом не насквозь – что-то в его нутре осталось человечным.