ГЛАВА 8. «Правда»

«ПРАВДА»

– Я говорю ещё раз, – повторяет Пчёлкин размеренно. – Ты заводишь свой жигуль и проваливаешь. – Он не заводится, – цедит Венера. Она смотрит прямо перед собой. Там, за лобовым, пчёлкинский подручный изучает внутренности жигулёнка. Венере неприятно: слишком уж по-хозяйски тот виснет над капотом. – Ща заведётся, – тем временем уверенно обещает подручный своему шефу. – До нашей точки доедем, там ребята карбюратор почистят. И поскачет коняшка, – парнишка довольно хлопает жигулёнок по крыше. – Как жеребёнок. Ваша машина, девушка? Венера с недюжим усилием растягивает уголки губ, но мельком замечает собственное перекошенное лицо в отражении зеркала заднего вида. – Видишь, – криво ухмыляется Пчёлкин. – Василий тебя прямо до сервиса сопроводит. – Какого ещё сервиса? – Моего, – безучастно отзывается он. Венера насмешливо хмыкает и молчит. Ей вдруг вспоминается тёмный зимний вечер, который она провела в подвале дома пионеров в компании с Хрящом и его Клопом, одноглазым, тихим и страшным. Хрящ и Клоп называли Пчёлкина Пчёлой, человеческие имена в этих кругах не жаловали; и вот – теперь перед Венерой сидит этот самый Пчёла.А Пчёлкина, Вити Пчёлкина, которого Венера знала и любила со школы, его и след простыл.Сейчас она сидит в одной машине с чужаком и совсем не знает, чего от того ждать.  – Я расскажу Космосу, что ты вытворяешь, – идёт в ход последний её козырь.– Расскажи, – нисколько не впечатляется он. – Расскажи, как тебя хотели облапошить на кругленькую сумму, а Витя Пчёлкин тебя от этого спас. – Никто не хотел меня облапошить… – спорит она без особой надежды его переубедить. Пчёлкин громко гогочет. Но резко замолкает и склоняется всем телом к Венере. Она ощущает дух табака и шипра: – Я таких, как этот тип, насквозь вижу. Сама заметила, как его от моей зелени перекосило. И нахрен ты ему с твоим Минкультом не сдалась. Если б ему ничё не мешало, он бы уже баксы эти пересчитывал и слюнями капал. Но со мной он не поехал. А знаешь, почему? Потому что знает, что меня не надует. А тебя – пожалуйста. Короче, Веня, потеряйся. А Космосу привет. Давненько не заглядывал. Он покидает несчастный Венерин жигулёнок и как бы невзначай отодвигает полу тёмно-зелёного плаща. Венера с ужасом косится на мелькнувшую у ремня кобуру.Она хочет и сама выскочить из салона вслед за Пчёлкиным, но на плечо ей тяжело и предупреждающе ложится чья-то ладонь: на заднем сиденьи уже умостился пчёлкинский подручный. Венера пару секунд разглядывает его в зеркале. С Клопом тот похож разве что габаритами, а в остальном доверия благодушно-румяным видом вызывает чуть больше. Но и это не воодушевляет. – Не надо, – тепло предостерегает он. – Пчёла разберётся. А вы попробуйте завестись ещё разок. Я там поколдовал… Сейчас не заглохнет. В его пальцах звенят протянутые ключи, а в голосе – недвусмысленный намёк. Венера стискивает дёргающиеся губы. – Это просто возмутительно, – сквозь зубы шипит она, а парнишка простодушно пожимает плечами. Он снова встряхивает Венерины ключи и безропотно ждёт, вытянув руку между сиденьями, пока она послушается. Всё наталкивает Венеру на мысль, что выбора не остаётся, и она решает-таки действовать согласно дважды озвученным инструкциям; однако ключи вырывает слишком уж рьяно, затем с силой вставляет в замок зажигания и до корчей в пальцах сжимает руль. – Вы поаккуратней, – замечает сопровождающий. – Не то до сервиса толкать придётся. Венера стискивает зубы, и мотор начинает недобро ворчать за неё. Педаль газа от нахлынувшей злости хочется вдавить до самого пола, но она сама себя одёргивает: пчёлкинский сопровождающий в самом деле прав. – Куда ехать, подскажу, – свободно откидывается парнишка на спинку сиденья. – Меня, кстати, Вася зовут. – Венера. Веня. – Красиво, – оценивающе цокает он языком. – Признайтесь, Вася, – трогается Венера с места, чуть усмирив пылающий в груди гнев. – Это вы… Ваш шеф надоумил вас что-то сделать… Как-то повредить мой автомобиль? – Венера, – вздыхает он с неясной интонацией. – Не задавайте глупых вопросов. Она с тихим смешком кивает. – Имейте в виду, Вася. Василий, – подчёркнуто вежливо произносит она. – Мой муж очень большой человек. Он... Он состоит в Верховном Совете. Если вы что-нибудь мне сделаете… – Если я вам что-нибудь сделаю, Венера, – перебивает ей он. – Ваш муж даже не успеет до меня добраться. Он многозначительно косится на оставшуюся позади девятку и дежурящего возле неё Пчёлкина. К выезду из двора на шоссе приходится тащиться с черепашьей скоростью, поэтому, когда по скованному стенами высотки пространству разносится громкий крик, а за ним и грузный топот, Венера по-прежнему видит Сёмочкин подъезд. Оттуда-то, из-под козырька, пулей вылетает он сам, а за ним – чья-то грузная приземистая фигура. Сёмочка, не останавливаясь, рыщет глазами вокруг и ищет Венерин жигулёнок, а попятам за ним бежит, истошно голося и размахивая собственной сумкой над головой, дородная женщина средних лет. – Езжайте-езжайте, – напрягается пчёлкинский сопровождающий и нетерпеливо похлопывает ладонью по подголовнику водительского сиденья. – Не могу быстрее, – твёрдо отвечает Венера. – Здесь двор. Люди ходят. – Нет никого, – заметно раздражается сопровождающий и переходит на “ты”: – Газу подбавь. Венера шумно выдыхает и продолжает еле плестись, наблюдая за приближающимся в зеркале заднего вида Сёмочкой. Атлет из него ещё в институте был никакой, но ноги у долговязого секретаря комсомольской ячейки длинные, что шпалы, шаг на бегу равняется добрым метрам трём, если не больше – так что Венере остаётся надеяться на это его неоспоримое преимущество. Надежда, как выясняется, не напрасна: Сёмочка успешно нагоняет жигулёнок, распахивает дверцу и почти успевает завалиться на сиденье, крикнув Венере “газуй”. Венера не медлит ни секунды: до выезда остаётся каких-нибудь два таких же жигулёнка, если мерить в длину, а там уже и шоссе, и свобода выбора пути; она решительно прибавляет скорости. Сопровождающий на заднем сиденьи громко негодует и велит опомниться, но Венера уже сама думает, что ничего-то он ей не сделает; а если сделает – Космос этого так не оставит. Но уже на самом последнем рывке перед жигулёнком вырастает вишнёвая девятка и визжит шинами об асфальт. Венера вынуждена ударить по тормозам, чтобы не впечататься в девятку, а ещё через пару смутных мгновений Сёмочка на пассажирском сидении сбоку от неё повисает в воздухе. – Чё, чёрт, смыться решил, а?! – слышит Венера хриплый голос Пчёлы, а за ним – жалобное Сёмочкино пищание: – Уберите оружие, уберите, я вас христом богом прошу… – Ты у меня сейчас и христа, и бога забудешь, ты понял, ушлёпок?! – вновь трясёт Пчёлкин Сёмочку, выдёргивает из салона и бросает прямо на асфальт. Венера видит пистолет, направленный на распластавшегося по земле человека, и пистолет этот сидит в руке Пчёлкина влитым продолжением его звериной натуры. Но прежде, чем она успевает предотвратить трагедию, раздаётся истошный вопль, на который подаются все: и Сёмочка, и пчёлкинский сопровождающий, и Венера, и даже сам Пчёла, который тут же прячет оружие куда-то под полу тёмно-зелёного плаща. – Держите его! Держите гада! Так его! – исходится благим матом тётка, добирается до валяющегося на асфальте Сёмочки и колошматит того своей увесистой сумкой. Сёмочка закрывает голову руками, весь сжимается, опасаясь нападения сразу с двух сторон, подтягивает к груди ноги и продолжает пищать и увещевать: – Мама, вы всё не так поняли… Мама! Мама, перестаньте, вы позорите нас перед соседями! – Я позорю?! Это я нас позорю?! Где отцовские картины, паршивец?! Где мебель?! Сервиз?! Всё нажито трудом! Потом и кровью! Как же посмел, паршивец, как только рука поднялась… – Вы так говорите, мама, как будто то были ваш пот и ваша кровь! – отчаянно визжит Сёмочка. – Да как ты смеешь, подлец!.. А это… – тётка уже замахивается ногой, чтобы пнуть его в бок, но внезапно обрывается и замечает Венеру с её жигулёнком, из которого Пчёлкин и выволок несчастного Сёмочку. – Это твоя подельница? Вы с ней вывозите моё наследство?! – Оно такое же моё, как ваше, мама! – продолжает отстаивать себя Сёмочка. Венера медленно огибает капот жигулёнка и останавливается за спиной притихшего Пчёлкина, рассудив, что даже его спрятавшееся где-то в складках плаща оружие беспокоит не так сильно, как тётка с её сумкой и острыми носками туфель – их, в отличие от пчёлкинского пистолета, уже пускают в ход. – Самуил Валерьяныч, – всё-таки подаёт голос Пчёлкин, – потрудитесь объяснить нам происходящее. Сёмочка приподнимает растрёпанную голову и смотрит на возвышающуюся фигуру Пчёлкина со смесью ужаса и надежды в глазах. Венера делает крохотный шаг в сторону: пчёлкинское плечо загораживает ей обзор.Повисает напряжённая тишина, от которой в голове Венеры громче звучат мысли о металлическом и смертельном продолжении руки Пчёлкина. Берёт паузу и тётка, она тяжело дышит, поправляет короткий кучерявый волос, вытравленный в желтовато-белый цвет, и затем стискивает чёрную лакированную сумочку длинными пальцами, совсем непропорциональными остальным её коротеньким конечностям. – А вы, собственно, кто такой? – приосанивается она и строго смотрит на Пчёлкина. – Мадам… – сочится его голос елеем. Он небрежно перешагивает через Сёмочку, почти насильно выхватывает тёткину руку, коротко прикладывается к ней губами и активно источает обаяние, ядовитые пары которого Венера чувствует кожей и неприятно ёжится. – Виктор Павлович. Пчёлкин. Коммерсант, – представляется он серьёзно, отпустив длиннопалую тёткину руку. – Вы, должно быть, сестра Самуила Валерьяновича? Он равнодушно пинает севшего на колени Сёмочку носком блестящих кожаных ботинок. Сёмочка тихо ойкает, прижимает к груди руку, по которой пришёлся удар, и отползает от Пчёлкина. Венера бросается ему на помощь, подставляет локти, помогает встать. Ей тошно от вида униженного и растоптанного человека; лицо Пчёлкина лоснится и сияет: он упивается своим несправедливым превосходством. Тётку тем временем перестают интересовать и Сёмочка, и Венера: она берёт паузу, чтобы разглядеть “коммерсанта”, недоверчиво щуря густо подведённые чёрным углём глаза. – Я мать этого недоразумения, – выплёвывает она с презрением к согнувшемуся пополам, но всё-таки вставшего на ноги Сёмочке. – И дочь Клявера, Самуила Валерьяновича. Единственного мужчины, достойного носить это имя и эту фамилию. Заслуженного деятеля культуры, между прочим. – Мама, какая вы дочь, если вы не жили с нами последние пятнадцать лет, – сквозь одышку сипит Сёмочка. – Сёма, считай не мои года, считай свои! И сколько из них ты проведёшь за решёткой, Сёма! – звонко одёргивает его тётка. – Обокрасть собственную мать! Это же надо! Это же неслыханно! – Собственная мать и не думала сомневаться, когда бросала собственного сына и уж тем более собственного отца, заслуженного деятеля культуры, когда он был тяжело болен! – кроет эту карту Сёмочка. – А если подсчитать ваши, мама, года отсутствия, так может быть получится, что все эти вещи даже больше мои, чем ваши, мама, это если вести строгий бухгалтерский учёт… – Поганец, я тебе покажу… – решает прибегнуть к прежней тактике тётка, исчерпав, видимо, все аргументы, и снова норовит поколотить Сёмочку, замахиваясь тяжёлой на вид лакированной сумочкой, однако путь ей уверенно преграждает Пчёлкин. Он бесцеремонно хватает её руку и не позволяет сдвинуться с места; беспомощная теперь, та, глядя не на Сёмочку, а на Пчёлкина, с жалостливыми нотками восклицает: – Где видано такое отношение к матери?! Кто воспитал из тебя такого неблагодарного зверя?! Венера чувствует подёргивание барабанных перепонок от звона неприятного голоса. – Не вы, мама! – похожим голосом вторит ей Сёмочка. – Это я уж вам точно говорю: не вы! Тётка хлопает измазанным в ярко-алой помаде ртом, а Пчёлкин лишь томно вздыхает. – Самуил Валерьяныч, – снова обращается он к Сёмочке тихо и даже понимающе, но ни на секунду в мелькнувшую на его лице человечность Венера не верит. – Вы нам про мадам-то ничего не рассказывали. Ведь не рассказывали? Он вопросительно глядит на Венеру. Она мотает головой в подтверждение сказанного: как ни гадко соглашаться с Пчёлкиным, а о существовании Сёмочкиной матери, претендующей на квартиру в высотке, ничего-то она не знала до этого не вполне приятного знакомства. – Мама, вы не имеете никакого права… – начинает он. – Как может дочь усопшего не иметь прав?! – гаркает тётка, глядя на Пчёлкина, видимо, уразумев, кто владеет ситуацией в полной мере. – Это где ж так бывает, ответьте мне, Виктор… Простите, забыла от нервного напряжения ваше… – Павлович, – любезно улыбается Пчёлкин. – И правда. Может, где так и бывает, но не у нас. – Вот именно, Виктор Павлович, нигде так не бывает. Даже здесь. Даже у нас. Даже в такие, прости господи, туманные времена. Я приехала сюда из-за границы, когда узнала о смерти отца. Я имею самое законное право, – расправляет она плечи и принимается говорить хорошо поставленным голосом диктора советского телевидения, – на оставшееся после него имущество... На квартиру... Я была сегодня в жилищном комитете, а мне заявили, что жилплощадь-де записана теперь за моим сыном и что он вообще собирается её продавать… какова наглость! Каков беспредел! – Что же вы не говорите, мама, что вы в своей загранице только и делали, что ожидались смерти деда! – взвивается Сёмочка праведным негодованием. На этих словах Пчёлкин многозначительно смотрит Венере в глаза. – Сёмочка, – с горечью выдохнув, вкрадчиво говорит она. – Вот оно, то обстоятельство, из-за которого мы вынуждены спешить с приватизацией? Тот затравленно поднимает к Венере косой взгляд и поджимает губы. – Товарищ позвонил, – угрюмо отвечает Сёмочка. – Предупредил, что она… Что надо оформляться как можно скорей. Пчёлкин смотрим хитрым прищуром. – А потом? – бесцветным голосом вопрошает Венера. – Что потом? – отворачивается Сёмочка. – А потом, – вмешивается Пчёлкин, – Вите Пчёлкину пришлось бы разруливать все проблемы, а этот… – он раздражённо сплёвывает себе под ноги. – А этот бы смотал удочки. Верно я говорю? Ве-ерно… Куда ты там намылился? В Штаты? Доставай этого утырка оттуда потом. Но я, знаешь… Тут Пчёлкин делает два широких шага и резко хватает Сёмочку за грудки, отпихнув Венеру локтем в сторону, и прижимает его к пугливо качнувшемуся жигулёнку. Венера едва не рушится на асфальт, вовремя ухватившись за боковое зеркало. – Но я тебя бы нашёл. Из-по земли бы достал. Усёк, чудила? – слышит она низкое рычание. Между их лицами не больше сантиметра. Сёмочка становится бледен и растерян, рот его распахивается в немом крике о помощи, а голубые глаза Пчёлкина поблёскивают звериной жестокостью. Венера цепляется за рукав тёмно-зелёного плаща, чуть влажного от мелкой мороси, и глазами умоляет остановиться, образумиться; Пчёлкин, повернув к ней лицо, по-собачьи вздёргивает верхнюю губу и обнажает зубы. Смотреть на это неприятно до ледяной оторопи. – Юридически я являюсь нанимателем, – находит смелость в себе Сёмочка и объясняется тонким дрожащим голоском. – У меня есть ордер. Официальный… с печатью… я имею все права… – Я тебе таких бумажек к завтрашнему дню целую стопку напечатаю, – цинично усмехается Пчёлкин, а затем кивает на Венеру: – Ты бабки у неё уже взял, а? Говори! Он встряхивает несчастного Сёмочку, тот жмурится от страха и судорожно мотает головой. – Ничего он у меня не брал, – бросается к ним Венера, отчаянно пытаясь протиснуться между Пчёлкиным и Сёмочкой. – Прекрати сейчас же. Да прекрати же! Она хватается за всё, до чего удаётся дотянуться: за ворот рубашки, за полы плаща, за галстук, за руки, за плечи и за шею; от этого у Пчёлкина заостряется и розовеет лицо, и главным объектом раздражения становится не Сёмочка, а сама Венера: он стискивает её в железной хватке рук, выпустив Сёмочку, протаскивает на несколько шагов вперёд и прижимает к мокрому капоту жигулей. Венера чувствует стылый холод металла щекой, но сдаваться не собирается и пихает Пчёлкина ногой в колено. Из его рта вырывается крепкое и сдавленное ругательство, а Венера тут же ощущает пронзающую боль в заломанном за спину локте. – Пчёл, ну ты чё, – слышит она над собой голос парнишки, которому так и не удалось сопроводить её к автосервису. – Космоса заденешь, разборки начнутся. Всему движению жизнь испортишь. Венеру спустя несколько безмолвных мгновений отпускают, и она, тут же обернувшись к главной опасности лицом, исподлобья буравит глазами тяжело дышащего Пчёлкина. Тот отточенным движением приглаживает растрепавшиеся волосы и поправляет съехавший на сторону галстук – бордовый, цвета запёкшейся крови. – Во что ты превратился? – выдыхает Венера с отвращением и ужасом, не видя ни грамма сожалений на его лице. Ответить он не успевает, потому что в происходящее уже спешит вмешаться тётка, решившая ни в коем случае не упускать собственной выгоды: – Позвольте уточнить: о каких деньгах идёт речь? Предупреждаю, молодые люди, любые денежные вопросы в обход меня решить не выйдет, я вам этого не позволю… Сначала мы выясним в суде, кто и на что имеет тут права… потом будем обсуждать, за какие деньги я соглашусь вам это передать… если вообще захочу связываться с такими людьми… – Ч-чёрт, судов нам не хватало, – шипит в сторону Пчёлкин и обращается к парнишке: – Ну-ка, покарауль этих двоих. Тот послушно кивает и приближается к снова сцепившейся в словесной перепалке парочке, поигрывая мышцами рук и разминая кулаки. А Пчёлкин вновь хватает Венеру за локоть и тянет в сторону. От его хватки тут же хочется избавиться, но как Венера ни выворачивается – всё бестолку. – Надо их развести, – сдавленно говорит он. – Чего? – хмурится она, выдернув из его пальцев локоть. – Не буду я никого разводить, за кого ты меня держишь… – Да тихо ты! – сжимает он обеими руками её плечи так, что становится тяжелее дышать. – Не развести, а развести! Ну то есть, да что ж ты будешь делать, стой спокойно! – Пчёлкин прикрывает глаза, медленно выдыхает и шёпотом считает до десяти. Лицо его, принявшее розоватый оттенок, становится белее. Он снова смотрит Венере в глаза, а взгляд уже спокойный, ясный. Совсем как тот, которым он когда-то смотрел на неё без капли ненависти и неприязни. – По сторонам развести, понимаешь? Обработать. По отдельности. Дошло? Надо только… Надо только решить, кому кто достанется… – тянет Пчёлкин задумчиво, а затем оценивающе пялится на Венеру. – Этот хмырь-то уже готовый, ему только кэш покажи – и он на всё согласен. Надо только доходчиво объяснить, что попытка обмана чревата последствиями… – он хищно скалится, а у Венеры по загривку бегут мурашки. – Видела я, как ты объясняешь, – едва шевеля губами от сковавшего после стычки оцепенения, осуждающе замечает она. Пчёлкин в ответ только громко хмыкает и, кажется, вполне собой гордится. – А баба противная. Вот с ней как раз проблем не оберёшься. Голубые пчёлкинские глаза ставноятся узкими-узкими, как щель для денег в под завязку набитой монетами копилке. – Тебя он обует снова – как пить дать. Ты ему ещё и “Жигули” свои отпишешь… Сёму твоего, значит, я на себя беру. Пока официально хата завязана на него, он – наш главный ключ. Я разберусь с его ордером, поспрашиваю, покатит ли вообще эта бумажка хоть где-нибудь и как избавиться от его припадочной мамаши, чтобы она не могла свои права на жилплощадь предъявить. А ты попробуй с ней общий язык найти. Так, по-своему, по-женски. Вы с ней из одного теста, это за километр видно. Интеллигентки, мать вашу… Всё, решили? Вопрос его носит характер исключительно риторический: Венериных подтверждений Пчёлкину совсем не требуется. Он уже шагает обратно к Сёмочке, посчитав дело решённым, но Венера, до боли закусив губу от смеси обуревающих чувств, тянет его за эполету плаща. Пчёлкин недовольно фыркает и смахивает её руку, разглаживая складки ткани по шву. – Подожди! Я… – больше всего на свете ей сейчас не хочется просить у него советов. Но Венера опускает глаза и нехотя проговаривает: – Я же не знаю, что делать. Что мне ей говорить?.. Пчёлкин задумчиво шевелит губами, а затем начинает вдумчиво разъяснять: – Глобально задача одна: нам нужна эта хата. Согласна? Венера поднимает глаза к окнам квартиры и кивает. – Вариант хороший, другого так быстро всё равно не найти. Значит, в первую очередь нельзя допустить, чтобы кто-то из этих двух соскочил и тем более нашёл другого покупателя, – продолжает разжёвывать он. – Мамаше я сейчас скажу, что мы с Сёмой поедем по юристам выяснять, что за бумажки он нам с тобой подсунул. Со всем, дескать, к ней уважением, не хотим обижать порядочного человека, если уж она наследница, то с ней и будем дела иметь… С ней пока, мол, ты побудешь. Она почувствует, что мы на её стороне и начнёт цену набивать, понимаешь? А ты со всем соглашайся, не спорь. Пусть она думает, что мы готовы отвалить ей любые бабки за её драгоценную халупу. Вопросы ей позадавай: про квартиру, про неё, про их этого заслуженного, который приставился… И главное, Вень: дай понять, что мы деньгами не обидим. Она тогда сама решит, что суд этот ей не сдался, и воду лишний раз мутить не будет. А то мало ли, поднимет ещё кого на уши – мы вообще сделку не проведём. Венера недолго размышляет над сказанным, вникая в суть отданных инструкций, и задаёт последний вопрос: – А дальше? – косится она куда-то в область пояса, где заметила кобуру под плащом у Пчёлкина. Совсем уж не хочется, чтобы он вновь решил прибегнуть к этому аргументу. – А дальше поглядим, – напряжённо двигает плечами он. – Я у опытных людей узнаю, как нам лучше действовать. Чтобы потом комар носа не подточил. – Вить! – делает Венера шаг к нему. – Это подарок на свадьбу. – Без тебя знаю. – Нельзя, чтобы это… Чтобы кого-то… Тут не должно быть крови, ты понимаешь? – спрашивает она в робкой надежде увидеть тёплый блеск в льдистой голубизне глаз. Он молчит – секунду, другую, третью. Мажет взглядом по её лицу из стороны в сторону: губы, лоб, скулы, подбородок. Венере кажется, что Пчёлкин всеми силами избегает зрительного контакта, что ему всё-таки стыдно стоять перед ней после всего, что произошло пару минут назад. – Угу, – наконец, мычит он, не размыкая губ, и идёт к машинам. Венера смотрит в широко развивающуюся спину плаща и думает, что ничего об этом Пчёле не знает. Ни где он живёт, ни как у него дела, ни о чём он думает, когда вот так уверенно и чеканно шагает к безропотно исполняющему его приказы парнишке, поигрывающего мускулами и разминающего кулаки. Венере кажется, что дела у него на самом-то деле неважные – хоть и создаётся совсем обратное впечатление.