Глава 9: Гамбит. (6)

Длинная глава ;). ────────── Я открыл глаза и посмотрел в потолок. Несколько секунд я просто изучал его. Было спокойно, как и всегда. Вдох на четыре счета, выдох на шесть. Руки вытянуты вдоль тела. Новый матрас того стоил. Спина больше не болела, как раньше. Ощущения были приятными, непривычными. Завершив несколько миссий D-ранга, я наконец-то смог купить кое-какие вещи, не вызывая ни у кого подозрений. Я медленно пошевелил пальцами. Оцепенение ушло, когда тело начало просыпаться. Следом включился разум. Я полностью пришел в себя. Я сел. Сквозь жалюзи пробивался бледный свет. 06:47. Немного поздно, но все же в рамках нормы. Я поднял правую руку. На коже появилось мягкое свечение, превратившееся в дым. Дым сгустился в маленькую черную записную книжку с серебристым обрезом. Она сама открылась на чистой странице. Я начал писать. Субъективное состояние: Уровень ясности: 9/10 Эмоциональная стабильность: Постоянная Частота пульса: 54 уд/мин Поток чакры: Стабильный, незначительные всплески в области солнечного сплетения во время концентрации Внешние отвлечения: Отсутствуют Наблюдения: Моя способность к рассуждению остается незатронутой. Время реакции, восприятие и распознавание образов стабильны или улучшаются. Однако намерения, стоящие за моими действиями, начали отклоняться от прежних директив. Когда-то я стремился к равновесию — оставаться свободным от иерархий или идеологий. Но теперь появляется развивающееся удовлетворение от самого влияния — не в результатах, а в механизме командования. Когда другие действуют согласно моему замыслу, возникает чувство завершенности, подобно формуле, приходящей к нулю. Это ощущение иррационально в рамках моей предыдущей системы ценностей. Я не пересматривал свои цели сознательно, однако паттерны подсознательного подкрепления теперь отдают приоритет системному контролю над личной свободой. Свобода когда-то представляла собой оптимальную функциональность; теперь она кажется статистически неэффективной. Контроль ощущается точным. Мой внутренний диалог также изменился. Я больше не обсуждаю возможности — я наблюдаю неизбежности. Понятие «выбор» стало более узким, процедурным. Некоторые события больше не кажутся предсказанными, они кажутся заранее написанными. Гипотеза 1: Когнитивная перекалибровка в результате длительного опыта лидерства — подсознательная адаптация к структурному доминированию как стабилизирующая реакция. Гипотеза 2: Неврологические изменения из-за чрезмерного использования чакры — непрерывная стимуляция цепей, связанных с предвосхищением, напористым контролем и обеспечением результата. Гипотеза 3: Возможное возникновение внутренней директивы — скрытого вектора, влияющего на иерархию принятия решений. Природа неясна. Источник: внутренний. Аномальное событие: Во время вчерашней тренировки, при одновременном проведении чакры через обе руки, я испытал волну голода. Не физического. Это напоминало абстрактную жажду выравнивания — как если бы сам мир на мгновение десинхронизировался и потребовал исправления. Заключение: Личность остается неповрежденной. Когнитивные, эмоциональные и моральные функции сохраняются в пределах допустимых диапазонов. Однако дрейф мотивов наблюдаем. Является ли это эволюцией или загрязнением, не определено. До проявления дальнейших отклонений я не буду вмешиваться. Наблюдение продолжается. — К.А. Я закрыл книгу, и она растворилась в дыму. Тихий выдох покинул мои легкие. Я прошел в ванную. Звук льющейся воды заполнил тесную, антисептическую комнату, отдаваясь эхом от кафельных стен. Я наклонился над раковиной, наблюдая, как капли отскакивают от фарфора — каждая из них дробила мое отражение на дюжину мимолетных искажений. Рука двигалась сама собой, зачерпывая холодную воду и плеская ее в лицо. Рядом висело полотенце. Я взял его, вытер остатки влаги и повернулся к стулу возле кровати. Моя униформа лежала там ровно в том виде, в каком я оставил ее накануне вечером — сложенная с почти ритуальной аккуратностью, словно ожидая моего подчинения, призывая возобновить предопределенный ритм дня. Однако когда я поднял ее, открылась истина: ткань была пронизана маленькими неровными дырами, разбросанными, как шрамы на бледной коже. Некоторые были чистыми порезами, другие — обугленными следами насилия. — ...Полагаю, последняя миссия оказалась тяжелее, чем ожидалось. — произнес я негромко. Я еще раз повертел одежду в руках, но вердикт был очевиден — ремонту не подлежит, недостойна иглы. Я отложил ее и направился к шкафу. Дверцы открылись с негромким стоном, обнажая упорядоченный хаос: сложенные коробки, каждая запечатана, каждая снабжена запиской, написанной безошибочно узнаваемым почерком Хаку. Разумеется. Эта его раздражающе тщательная привычка никуда не делась. Каждый месяц, без исключения, он присылал мне одежду — гораздо больше, чем я когда-либо мог оправданно иметь. Я неоднократно говорил ему, что подобные жесты излишни. Его ответом были какие-то полусерьезные замечания о презентабельности и «поддержании бренда». Что бы это ни значило. Итог стоял передо мной: небольшой мавзолей его чрезмерной преданности. Мой взгляд скользил по верхней полке, пока одна записка не привлекла внимание. «Для тех случаев, когда ты пытаешься притворяться нормальным». Я резко выдохнул через нос. Фраза умудрялась звучать одновременно как шутка и как оскорбление. Юмор Хаку всегда был утомительно предсказуем. Тем не менее, я поднял крышку. Внутри лежали простая белая толстовка и черные спортивные штаны — минималистично, утилитарно, непримечательно. Тот тип наряда, который можно надеть, чтобы смешаться с толпой в круглосуточном магазине в полночь, а не для того, чтобы идти навстречу потенциальной враждебности. — Это подошло бы, если бы я пошел за молоком, — пробормотал я, закрывая крышку. — Но не идеально для того, что грядет. На следующей коробке значилось: «Для свидания. Не делай всё странным». Слабый аромат одеколона вырвался изнутри, как будто сами вещи пытались заигрывать. Я даже не стал ее открывать. — Эту мы пропустим, — сухо сказал я, отодвигая коробку в сторону. Третья этикетка была характерно драматичной: «Для совещаний по мировому господству». Я смотрел на записку несколько секунд, словно она могла проясниться сама собой, если я подожду достаточно долго. Этого не произошло. Проведя рукой по волосам, я пробормотал: — Начинаю жалеть, что вообще использовал на нем Тэнсо... Четвертая коробка несла надпись: «Основы для тренировочной арки». На этот раз я не стал скрывать вздоха. Я не персонаж аниме, хотя часть меня задавалась вопросом, сохраняет ли это различие смысл после всего произошедшего. — Дальше. Пятая записка была более загадочной, с оттенком насмешки: «В духе Sekiro ;)» Я моргнул, лицо оставалось лишенным эмоций. — У меня нет слов. Наконец, рука достигла последней коробки. Почерк здесь был другим — более острым, выверенным, словно он писал это с настоящим умыслом. «Вид от первого лица: последнее, что они увидят». Я задержался на этих словах дольше, чем готов был признать. В этой фразе чувствовалась тихая уверенность — способ Хаку сказать: «Это тебе подходит». Вопреки здравому смыслу, я поднял крышку. Внутри лежал аккуратно сложенный комплект: белая рубашка с высоким воротником и черные тактические брюки. Элегантный дизайн, лишенный украшений. — Хм, — пробормотал я, поднеся рубашку к свету. — Это подойдет. Когда я начал закрывать коробку, я заметил записку поменьше, подсунутую под ткань. «Не вздумай помереть, выглядя так хорошо». Маловероятно. Я оделся с механической точностью, движения были отточены привычкой. Рубашка сидела идеально — бесспорно, сшита на заказ. Зная Хаку, скорее всего, так и было. Материал был легким, но прочным, дышащим, но способным выдерживать нагрузки. Брюки плотно сидели на талии, усиленные черными ремнями на коленях. В воздухе стоял слабый запах новой ткани, стерильный и резкий. Когда последняя пуговица на воротнике была застегнута, я повернулся к зеркалу. — Полагаю, мне пора идти... Хм. Возможно, стоит захватить немного растворимого рамэна для следующей встречи. ────────── Воздух снаружи дома Наруто был неподвижен, напоен запахом утренней росы и пыли, осевшей на скатной крыше. Слабый ветерок блуждал по узким улочкам Конохи, неся с собой тихое дыхание пробуждающейся деревни. Я остановился перед деревянной дверью, глядя в точку, на которой фиксировал взгляд бесчисленное количество раз прежде. Это место... оно мало изменилось со времен нашей учебы в академии. Краска всё так же шелушилась по краям, несколько половиц всё так же выдавали свой возраст усталым скрипом, а петли — верные, как и прежде — всё так же издавали тот же резкий протест при любом движении двери. Именно в этом маленьком, полузабытом жилище мы с Наруто делили бесчисленные завтраки. В те дни он являлся ко мне домой без предупреждения, заявляя, что просто «проходил мимо», лишь для того, чтобы оставаться достаточно долго и опустошать холодильник дочиста. Со временем это стало негласным ритуалом: мы чередовали его дом и мой, хотя только один из нас обладал хотя бы элементарным пониманием кулинарии. Поправив лямку небольшой сумки на плече, я потянулся к двери. Моя рука замерла в доле дюйма, когда она распахнулась сама собой. Наруто стоял там, улыбаясь так широко, что казалось, эта улыбка растянулась на весь мир. — Ха! Я знал, что ты явишься ровно в восемь! — объявил он, и триумф так и сиял в его голосе — как будто пунктуальность была соревнованием, которое он только что выиграл. На мгновение я допустил возможность того, что он действительно предсказал мое прибытие... но, зная его, было гораздо вероятнее, что последние десять минут он провел у окна, в предвкушении наблюдая за улицей, как перевозбужденный ребенок. Тем не менее, я решил позволить ему насладиться победой. — У тебя впечатляющее чувство времени, — ровно заметил я, проходя мимо него в узкий коридор. Как только я переступил порог, в нос ударил запах. Плотный, едкий — чудовищная смесь горелого масла и неудачи. Мой нос непроизвольно дернулся. Это не предвещало ничего хорошего. Я пошел на вонь в кухню, где над сковородой, брошенной на произвол судьбы на плите, поднимался тонкий столбик пара. Ее содержимое было... неопределенным. Нечто среднее между яичницей-болтуньей и черным пеплом. Сам воздух был пропитан безошибочным ароматом сожаления. Я молча созерцал эту сцену. Наруто, прочитав выражение моего лица, смущенно почесал затылок и рассмеялся. — Не смотри на меня так! Это съедобно, клянусь! Может, я просто добавил капельку лишнего масла, даттебайо! Мой взгляд переместился с него на плиту и обратно. Он поднял обе руки в жесте притворного поражения. — Ладно, ладно — масла было слишком много. Не говоря ни слова, я подошел к столу, поставил сумку и расстегнул молнию. Извлек две чашки растворимого рамэна и аккуратно выставил их так, чтобы этикетки смотрели вперед. Наруто моргнул. — Эй, разве ты не говорил, что рамэн по утрам — это вредно? — «Вредно», — сказал я, разливая горячую воду по чашкам, — всё же предпочтительнее, чем «потенциально смертельно». — Эй! Это было грубо! — запротестовал он. — Точно, — ответил я. Через несколько минут едкий запах горелого масла выветрился, сменившись знакомым, почти уютным ароматом мисо-рамэна. Между нами поднимался пар, пока мы сидели за маленьким деревянным столом; тишину прерывало лишь тихое постукивание ложек. Это была картина, которую мы повторяли бесчисленное количество раз — два человека за тихой трапезой, разговор то вспыхивал, то затихал, как рябь на спокойной воде. Наруто громко хлюпнул, а затем проглотил еду, прежде чем заговорить. — Так как там твои медицинские тренировки с Сакурой? — Как обычно, — сказал я. — А твой сенсей? Он помедлил — ровно столько, чтобы пауза приобрела значение, — а затем улыбнулся. — Он классный, на самом деле. — Его тон был легким, но глаза блуждали по окну, прослеживая бледный отблеск утреннего света на подоконнике. — Знаешь, я и раньше проводил много времени с Эро-Саннином, но в последнее время... всё по-другому. — По-другому в каком смысле? Он снова почесал затылок, и его ухмылка стала задумчивой. — Сложно объяснить. Наверное, я наконец-то его понимаю — не только то, что он говорит, но и почему. Почему он так поступает. Это... ново. — Его голос смягчился, когда он снова посмотрел на меня, и привычную экспрессию сменила искренность. — Если не считать тебя, думаю, он первый человек, которого я когда-либо по-настоящему так понимал. Я один раз кивнул. — Я рад. Связь между Наруто и Джирайей достигла своей финальной фазы — кульминация лет, превратившаяся в неизбежность. С точки зрения времени, всё было безупречно. Всё сходилось в одной точке. В комнате стало тихо. Слабое ритмичное хлюпанье со стороны Наруто прекратилось, уступив место безмолвию. Он рассеянно поигрывал последними нитями рамэна, выстукивая пальцами тихий ритм по краю чашки. Его мысли витали где-то далеко, вращаясь вокруг вопроса, который он еще не мог сформулировать. Напряжение в плечах, то, как он избегал моего взгляда — всё выдавало его. Поэтому я задал этот вопрос за него. — Итак, — начал я, откладывая палочки с нарочитым спокойствием, — что же произошло на той миссии, из-за чего на днях поднялся такой шум? Наруто медленно и устало вздохнул. — Ну... это довольно долгая история. Я слегка откинулся назад, храня молчание. — Мы прибыли в эту пустынную деревню в Стране Ветра, — сказал он. — Это должно было быть что-то вроде расследования — что-то о дворянине, Кенсе или как его там. Но когда мы добрались туда... меня обманули. Его тон помрачнел, на лбу пролегла складка раздражения. — Появились эти парни, сказали, что они джонины Ветра. Но потом они напали на меня. Оказалось, они работали на Орочимару. Он сделал паузу; признание давалось ему с горечью. — Они притворились ниндзя Ветра. Наверное, мне следовало заметить. Я не ответил. Ему не нужно было мое осуждение — только пространство, чтобы продолжить. — Они арестовали меня, — продолжал он. — Сказали, что я шпион. Заперли в какой-то камере из песка. Но Эро-Сеннин пришел за мной. Разделал их всех минут за... десять. Это было круто. В его голосе на мгновение промелькнула искра гордости, но быстро угасла. — После этого мы нашли место преступления — то, где убили этого парня Кенсу. Там всё было в крови... Чистое убийство на территории Ветра. Акацуки. — В общем, — сказал Наруто, и голос его стал тверже, — мы собирались отправиться в ближайший порт, чтобы проверить другую зацепку, но... на нас напали. Его рука крепче сжала палочки, пластик начал гнуться под напором. — Черные плащи. Красные облака. Мои глаза слегка сузились. — У одного из них — у него были такие глаза, совсем красные, но не как у Саске. Он выстрелил мне прямо в грудь чем-то. Это был не огонь и не молния — это была... по-моему, кровь. Ударило так сильно, что я не мог дышать. Я думал, что умру. Он сглотнул, его взгляд стал расфокусированным, будто он переживал это заново. — Эро-Сеннин сражался с ним, но их было двое. Один из них сказал, что хочет сожрать Эро-Сеннина. — Наруто издал нервный смешок, слишком ломкий, чтобы быть искренним. — Можешь в это поверить? Я мог. — А потом... — Он запнулся. — Что-то случилось. Я даже не знаю, что. Помню боль — будто грудь разрывают на части — а потом всё просто... прекратилось. Внезапно я перестал чувствовать свое тело. Я наблюдал за ним изнутри, словно меня затолкнули за стекло. Мои руки двигались, рот оскалился, но это был не я. Лис взял верх. Я хранил молчание, изучая напряжение в его позе, остаточную дрожь в пальцах. — Он... ну... сразился с тем парнем, — продолжал Наруто. — Если это вообще можно назвать боем. Лис просто... уничтожил его. Полностью. А потом всё потемнело. Когда я очнулся, мы были уже далеко. Эро-Сеннин сказал, что всё кончено. Он посмотрел в свою пустую чашку с отрешенным выражением лица. — Вот, в общем-то, и всё. Он пытался казаться безразличным, но тяжесть за его словами была неоспоримой — страх, замешательство и вина сплелись в тихом беспорядке. Он не до конца понимал, что произошло. Но я понимал. Печать Восьми Триграмм — величайший труд Минато Намиказе. Конструкция почти безупречного равновесия между подавлением и симбиозом. Гений этого человека в фуиндзюцу был неоспорим. Однако то, что делало его творение поистине экстраординарным, заключалось не в его сиюминутной функции, а в эластичности — способности эволюционировать вместе с носителем, подстраиваясь под колебания чакры, эмоций и воли. Безусловно, помогало и то, что запасы чакры Наруто граничили с абсурдом — неоспоримое свидетельство наследия клана Узумаки. Печать Бога Смерти, которую призвал Минато, также позволила обойти стандартное условие: необходимость усмирить зверя грубой силой перед заточением. Чтобы повторить подобное достижение, потребовался бы не просто блестящий ум. Потребовалась бы божественность. То, чего добился я, было не изменением, а наложением — слоем. Вторичная решетка, обволакивающая основную печать, предназначенная для перехвата и захвата утекающей чакры Кьюби, прежде чем она сможет причинить вред. Всякий раз, когда энергия лиса просачивалась сквозь трещины в прутьях решетки, моя печать ловила ее, удерживая в состоянии взвеси для последующего извлечения. Элегантное решение — по крайней мере, так обещала теория. Разумеется, чакра, которая вырывалась на волю, не была инертной. Она была осквернена — пропитана яростью, злобой и первобытным инстинктом, самой сутью сознания зверя. Я полагал, что сдерживание лишь отсрочит неизбежное разложение, притупит его влияние на психику Наруто. Чего я не учел, так это волю. Кьюби никогда не был просто сгустком энергии. Он обладал сознанием — и его чакра была продолжением этого осознания. Каждая частица его силы несла в себе когнитивную функцию, голод и намерение. Это означало, что даже самые крошечные фрагменты, которые я заточил, всё еще могли мыслить, всё еще могли желать. Когда тело Наруто оказывалось в горниле битвы — когда адреналин заливал его вены, а инстинкт выживания кричал громче разума — эти изолированные фрагменты пробуждались. Это сознание всплывало на поверхность, используя его плоть как временную сцену. Но малая печать, идеально выполняя свою работу, закрывала лису доступ к его собственной энергии. Он был вынужден пробуждаться в отсутствие своей силы. Иными словами, Кьюби очнулся — но обезоруженным. Он сражался на одном лишь инстинкте. Я тихо выдохнул. — Поразительно. Наруто моргнул, его палочки замерли в воздухе. — Погоди... что поразительно? — спросил он, подавшись вперед. В его голосе слышалась та знакомая смесь любопытства и тревоги, которая всегда возникала, когда он ловил меня на бормотании анализа вслух. — Я не предвидел такого исхода, — ровно произнес я, — когда помогал с печатью. Слова повисли между нами, тишина наполнилась тяжестью. Наруто замер, лапша соскользнула обратно в чашку. Его глаза расширились, понимание нахлынуло, как медленный взрыв. — Ты... постой, это из-за того случая? — Всё не так однозначно, — ответил я отстраненным, но точным тоном. — Осложнение вызвано не тем, что я добавил, а тем, как оно среагировало. Сама печать остается структурно целостной. Однако Кьюби адаптируется — его поведенческие паттерны эволюционируют быстрее прогнозов. Я изучу это позже. Наруто выдохнул, заметно расслабившись. — Значит... ты можешь это исправить? — Я этого не говорил, — поправил я. — Я сказал, что посмотрю. Но... — Я отставил чашку в сторону с нарочитым спокойствием, — нам придется подождать. Он нахмурился. — Подождать? Чего? — Того, что в данный момент вокруг твоего дома дежурят семеро АНБУ. Наруто застыл, краска слегка сошла с его лица. — ...А. Понятно. — Капля пота скатилась по его виску. — Это... не очень хорошо, да? Я едва заметно кивнул. — Они просто наблюдают. Пока что. Наруто издал нервный смешок, потирая щеку с напускной легкостью. — Хех... ну еще бы... (С тех пор как ему исполнилось три года, Наруто всегда видел в Аянокоджи того, кто может исправить что угодно. Когда все смотрели на него с ненавистью, Аянокоджи объяснил ему почему. Когда никто в Академии не хотел садиться с ним рядом, Аянокоджи сел. Когда Наруто провалил свою первую технику клонирования, Аянокоджи научил его делать это правильно — пусть даже его «клон» всё равно был похож на сдувшийся шарик. Аянокоджи давал ему ответы. Наруто никогда толком не знал, кем был для него Аянокоджи. Учителем? Братом? Другом? Всё это подходило, но ни одно не казалось точным. Он был тем, кто говорил Наруто правду, когда остальные молчали. Он тренировал его, помогал заводить друзей и заставил голос Кьюби перестать преследовать его в кошмарах. Аянокоджи всегда был рядом — островок спокойствия в хаосе. Наруто не знал подходящего слова, но то, что он чувствовал, было безопасностью. Словно, что бы ни случилось, Аянокоджи всегда найдет выход. Он всегда находил. Но Аянокоджи не был похож на обычных детей. Наруто понял это рано. Он не был просто умным, как Шикамару, или сильным, как Саске. Он был... другим. У него были секретные места — комнаты и тренировочные площадки, спрятанные по всей деревне и даже за ее пределами. Он знал людей, о которых Наруто никогда не слышал. Он мог говорить прямо в голове у Наруто, будто это пустяк. Сначала Наруто думал, что это круто. Как в шпионской истории — кодовые слова, миссии, тайный друг, который может появиться и всё уладить. Это делало жизнь захватывающей. Но взрослея, он осознал, что это не игра. Аянокоджи не притворялся. Наруто не понимал большей части того, что он говорил, но чувствовал, что это важно. Будто каждое слово было частью чего-то гораздо большего — чего-то, к чему Наруто еще не был готов. Он знал, что Хокаге должен быть сильнейшим. Он знал, что Джирайя — один из Саннинов, один из величайших ниндзя в истории. Но в глубине души Наруто чувствовал, что Аянокоджи... как-то выше них. Не просто в силе, а в чем-то другом — в чем-то труднообъяснимом. Может, дело в его разуме. Может, в том, как он, казалось, видел всё еще до того, как оно случалось. Когда Аянокоджи смотрел на мир, Наруто казалось, что он не просто видит его — он его понимает. Будто читает книгу, которую больше никто прочесть не может. Иногда это пугало Наруто. Но это также заставляло его гордиться. Потому что Аянокоджи был его лучшим другом. Поэтому, даже когда Аянокоджи сказал, что снаружи дежурят семеро АНБУ, Наруто не запаниковал. Он просто вздохнул и потер затылок. Конечно, там АНБУ. Они всегда там. И конечно, Аянокоджи это не удивило. Наруто знал одно наверняка — Аянокоджи не нужна помощь. Он может исправить всё. Всегда. Поэтому, хотя мысль о том, что его печать — та самая, которую изменил Аянокоджи — теперь ведет себя странно, должна была напугать его, этого не произошло. Потому что Наруто верил в одну простую вещь: Аянокоджи это исправит. Он всегда так делал. Ему не было страшно. У него был Аянокоджи. И эта мысль заставила его улыбнуться.) — Семеро АНБУ, да? — пробормотал Наруто, взглянув на окно. — Похоже, обычный вторник... Он откинулся на спинку стула, вращая палочки между пальцами. Тишина затянулась, пока он наконец не заговорил снова. — Слушай... а что вообще за дела с этими парнями из Акацуки? — Акацуки — это нукенины из разных деревень. Их цель — захватить всех хвостатых зверей. Иными словами — таких людей, как ты. Наруто перестал двигаться. — Зачем? — Точно я не знаю, — сказал я. — Но если бы мне пришлось гадать, это что-то масштабное — вроде контроля над миром. Хвостатые звери — это оружие, способное уничтожать целые страны. Наруто нахмурился. — Значит, они действительно плохие люди. — Смотря как определять «плохое», — спокойно ответил я. — Но да. Они опасны. Особенно их лидер. — Лидер? — спросил Наруто. — Учиха Мадара. Его глаза расширились. — Это имя звучит знакомо. — Так и должно быть. Мадара был одним из основателей Конохи, наряду с Первым Хокаге, Хаширамой Сенджу. Когда-то они были равными — пока не стали врагами. История гласит, что Мадара давно погиб в Долине Завершения. Но... — Я сделал паузу. — Появился некто в маске, утверждающий, что он и есть Мадара. Сейчас он возглавляет Акацуки. Брови Наруто сошлись на переносице. Я видел, как рождаются новые вопросы. Прежде чем он заговорил, я тихо добавил: — И этот же самый человек — тот, кто убил твоих родителей. Палочки выскользнули из его рук и со стуком упали на пол. — Что...? Голос его был тихим, дрожащим. Он выглядел потерянным, совсем как в тот день, когда узнал о Кьюби внутри себя. Каждый раз, когда ему удавалось прийти в относительное равновесие, жизнь била его очередным открытием. Я сохранял ровный тон. — Тебе не нужно зацикливаться на этом. Но запомни его имя. Если Акацуки снова придут за тобой, знание того, кто ими руководит, может спасти тебе жизнь. Наруто сжал кулаки под столом. Его глаза горели яростью, но он заставил себя успокоиться. Когда он наконец посмотрел на меня, выражение его лица изменилось. — Эй, Киётака... — Да? — Ты сильнее, чем Акацуки? Вопрос застал меня врасплох. Не самими словами, а тоном — серьезным, почти обеспокоенным. — На это трудно ответить, — сказал я. — Я знаю не всех из них. И одна только сила не решает, кто победит. — Ладно, но я не об этом спросил! — отрезал Наруто. — Ты сильнее или нет? Я закрыл глаза. — Кто знает? Наруто едва не свалился со стула. — Что это вообще за ответ?! Я встал. — Пойдем. — Пойдем? Куда? — Скоро начнется Экзамен на Чунина. У меня есть планы на вторую половину дня, так что ты отправишься на тренировку без меня. — На что начнется? — Проверка того, готов ли генин стать чунином. Мы будем представлять Коноху. — Погоди... мы?! — Да. Если только ты не хочешь остаться генином навсегда. Наруто вскочил, указывая на меня пальцем. — Эй! Не говори так! Конечно, я пройду! Даттебайо! — Он снова ухмыльнулся, в его глазах снова вспыхнул огонь. — Хех, вот увидишь! Я стану чунином раньше, чем ты заметишь — и тогда я буду на шаг ближе к тому, чтобы... Я посмотрел на него. Мечта о Хокаге всё еще в силе? — ...чтобы защитить свою семью. Не самая отрепетированная фраза, но лучшая, которую он смог найти. Хорошо. Я повернулся к двери, засунув руки в карманы. — Посмотрим. ────────── Тихий шелест листвы пронесся по поляне, подхваченный ветром. Старый деревянный мост тихо скрипнул под весом Саске; он оперся на перила, устремив взгляд на равнины за деревьями. Лучи солнечного света пробивались сквозь кроны, рассыпая золото и тени по лесной подстилке. Мирно. Слишком мирно, пожалуй — для такого, как он. Внизу тихо шептал ручей, вторя далеким крикам птиц. Но мысли Саске были далеки от покоя. Какаши опаздывал. Снова. Он один раз стукнул пальцами по дереву, а затем замер. Глубоко вдохнув, он выдохнул через нос и позволил тишине окутать себя, словно савану. Последние несколько дней были раздражающими. Шепотки преследовали его, куда бы он ни пошел. Взгляды людей задерживались слишком долго, их вежливые улыбки были слишком натянутыми. У каждого было свое мнение — в основном невысказанное, и всегда глупое. Прямо сейчас он не был любимцем Конохи. Сколько раз он брал на себя вину за махинации Аянокоджи? Сколько раз он стоял молча, пока верхушка требовала объяснений, которые он не должен был давать? Слишком много. Он даже не утруждал себя оправданиями. Имя Учиха в их глазах и так было проклято. Какая разница? Не то чтобы его это вообще волновало. Деревня, ее люди, ее фальшивые идеалы — всё это ничего не значило. Единственное, что имело значение — это сила. Сила, достаточная, чтобы убить Итачи. И Аянокоджи... Челюсть Саске сжалась. Этот монстр в человеческом обличье — невозможный для прочтения, непредсказуемый. Он дал Саске техники, знания, силу. А взамен? Он сделал Саске мишенью. Козлом отпущения. Это не беспокоило его, не совсем. Деревня и так его ненавидела. Одним поводом больше, какая разница? И всё же... что-то в Аянокоджи выводило его из равновесия. Как он это делал? Как двенадцатилетний ребенок мог обладать таким влиянием? Секретные базы, разбросанные по странам, свитки, запечатанные сложнейшим фуиндзюцу, ресурсы, к которым не было доступа даже у джонинов. Люди, беспрекословно выполняющие его приказы. Саске когда-то думал, что он создание Корня — секретный проект Данзо. Но нет. Эта теория не выдерживала критики. Действия Аянокоджи не совпадали с методами Корня. Его цели были его собственными — холодными, точными и далекими, будто всё в его мире укладывалось в план, видимый только ему одному. Саске пытался разгадать его. Понять мотивы, предсказать следующий шаг. Но каждый раз Аянокоджи ускользал от его логики, как дым сквозь пальцы. И Шаринган... Он, должно быть, украл его. Возможно, во время резни. Эта мысль должна была наполнить Саске яростью. Но вместо этого она лишь углубила его любопытство. Как он пересадил его? Как скрывал? Какова его связь с Итачи? Враг? Союзник? Кто-то другой? Никаких ответов. Только вопросы. И всё же Саске оставался. Потому что, каким бы извращенным ни был Аянокоджи, у него было то, чего не мог предложить никто другой — власть. Та самая сила, которая поможет убить Итачи. Всё остальное было лишь фоновым шумом. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тихому плеску воды под мостом. На мгновение его мысли унеслись в детство. Дыхание замедлилось. Он поднес руку к лицу, впиваясь пальцами в кожу до боли. Не то чтобы его тело на это реагировало. Он помнил тренировки. Бесконечные ментальные пытки. Иллюзии смерти и крови. Аянокоджи заставлял его переживать кошмары снова и снова, пока его разум не ломался — и не восстанавливался, становясь сильнее. Это сработало. Его Шаринган эволюционировал быстрее, чем он мог вообразить. Но сон стал чужд. От силы два часа в сутки, во власти видений, вгрызающихся в рассудок. Он научился отдыхать, сохраняя бдительность, готовый ко всему. Такова была цена мести. И он заплатил бы ее снова, столько раз, сколько потребуется. Ради своего клана. Ради своей семьи. Рука медленно опустилась на перила. Дерево под кончиками пальцев казалось холодным. Он устал. Он был весь в шрамах. Но он был жив. А Аянокоджи... Саске уже не был уверен, кто они друг другу... — Йо. Глаза Саске распахнулись; единственный слог прорезал тишину, словно брошенный клинок. Сзади послышалась безошибочно узнаваемая ленивая манера Какаши, сопровождаемая приглушенным хрустом травы под сандалиями. Джонин вышел из затененного края лесной тропы со своим обычным небрежным изяществом — руки в карманах, протектор сдвинут низко, закрывая один глаз, а вся поза излучала то самое безразличие, которое граничило с наглостью. Он выглядел именно так, как всегда: собранным, слегка забавным и совершенно не обеспокоенным тем фактом, что заставил своего ученика прождать добрую часть часа — проступок, который по пресловутому растяжимому чувству пунктуальности Какаши едва ли считался опозданием. — Я удивлен, — заметил Какаши, слегка наклонив голову; под маской промелькнуло подобие улыбки, — что ты не пришел ко мне сегодня утром. Ответ Саске был взвешенным, голос звучал ровно, но в нем сквозил холод. — Я не был уверен, остаешься ли ты моим сенсеем после последней миссии. Его взгляд снова переместился на деревья, глаза задумчиво сузились. — И кроме того... у меня не было особого желания тратить еще одно утро на прополку сорняков. Какаши тихо выдохнул — вздох, в котором было меньше раздражения, чем усталого веселья, — и шагнул вперед неспешным, размеренным шагом. Доски маленького моста негромко заскрипели под его ногами, когда он встал рядом с мальчиком. — Видишь ли, — произнес он наконец, — меня не так-то просто вычеркнуть. Саске бросил на него косой взгляд, выражение его лица было нечитаемым. — Кто сказал, что я пытался? Тихий смешок вырвался у Какаши, негромкий, но искренний. — Ты мог бы меня одурачить. Какое-то время оба молчали. Воздух между ними застыл в спокойном напряжении, нарушаемом лишь тихим шелестом листьев и запахом далекого дождя, принесенным ветром. Первым тишину нарушил Саске, его тон был резким и прохладным. — Вы узнали что-нибудь от пленника? Видимый глаз Какаши сузился, тень досады промелькнула на его обычно безмятежном лице. Он покачал головой. — Ничего существенного. Яманака всё еще прощупывают почву — если удача им улыбнется, они смогут извлечь фрагмент-другой воспоминаний. — Бесполезно, — пробормотал Саске, скрестив руки на груди. — Ну, — ответил Какаши, небрежно опершись локтем о перила, — не все сдаются так же легко, как ты сражаешься. Саске проигнорировал выпад. — Наша следующая миссия? Взгляд Какаши последовал за течением ручья внизу. — Сегодня миссий не будет. Брови Саске сошлись на переносице. — Совсем? — Совсем, — подтвердил Какаши. — На самом деле, я бы посоветовал тебе взять выходной. Отдохни. — Отдохнуть? — в голосе Саске прозвучала тень насмешки. — Пустая трата времени. Какаши небрежно пожал плечом. — Возможно. Но как твой сенсей, я обязан проследить, чтобы ты не изнурил себя до того, как начнутся по-настоящему важные дела. Лицо Саске посуровело. — Важные дела? — Экзамен на звание Чунина, — сказал Какаши, наконец повернувшись к нему. — Он скоро начнется. Ты имеешь право участвовать. Голос Саске стал холоднее еще на градус. — И, полагаю, отказаться — не вариант. — Напротив, — ровно ответил Какаши. — Ты мог бы отказаться и остаться генином еще на год. — Он сделал паузу, его глаз сузился в легкой усмешке. — Но сомневаюсь, что ты этого хочешь. Кривая, безрадостная ухмылка промелькнула на лице Саске. — Вы правы. У меня нет причин задерживаться в этом ранге. — Я так и думал. Снова воцарилась тишина — плотная, но не тягостная. Журчание ручья заполняло пространство между ними, подчеркнутое тихим шепотом ветра в кронах деревьев. Затем, после долгой паузы, Саске спросил негромко, но осознанно: — Если я пройду — и стану чунином — наше время как ученика и учителя закончится, верно? Какаши наклонил голову, его взгляд смягчился. — В принципе, да. — А на практике? — настаивал Саске. Под маской Какаши промелькнула слабая улыбка. — Чунинов время от времени назначают в команды под руководством джонинов для специальных операций. Это не редкость. Саске молча переварил это, затем кивнул. — Понял. Он выпрямился, засунув руки в карманы. — Если это всё, я пойду. Голос Какаши остановил его прежде, чем он успел сделать второй шаг. — Еще кое-что. Саске замер, но не обернулся. — Я встретил Сакуру чуть раньше, — сказал Какаши уже более легким тоном. — Похоже, она тебя искала. Тень замешательства промелькнула на лице Саске. — Сакура? Какаши кивнул. — Да. Она выглядела... непривычно серьезной. Возможно, тебе стоит узнать, в чем дело. На мгновение Саске остался неподвижен, легкое колебание выдало спокойную маску его самообладания. Затем, коротко кивнув, он тихо произнес: — Понял. ────────── Сакура стояла у фонтана в самом сердце деревни, застыв в задумчивости. Ее руки были свободно сцеплены перед собой, глаза прикованы к зыбкому отражению, дрожащему на зеркальной поверхности воды. Она подстриглась? Я материализовался позади нее без единого звука; лишь легчайшее колебание воздуха выдало мое появление, и она вздрогнула — движение было резким, инстинктивным. Ее глаза расширились, когда она обернулась. — С–Саске...? Удивление в ее голосе было неподдельным. Ее сердце забилось чаще — я чувствовал это, ритм был быстрым и неровным. Ее руки дрогнули, прежде чем она поспешно спрятала их за спину. Это был знакомый жест, маленькая, тщетная попытка сохранить самообладание. Я видел это бесчисленное количество раз, и каждое повторение было пронизано той же хрупкой надеждой, что в этот раз, возможно, момент закончится иначе. — Ты... ты напугал меня, — наконец выдавила она. Я ничего не ответил. Наши отражения рябью расходились по поверхности бассейна фонтана. — Какаши упомянул, что ты меня искала, — сказал я. Я полагал, что это окажется очередной непрямой стратегией Аянокоджи — его излюбленным методом общения, тонким и не отслеживаемым, через людей, которые даже не подозревали, что их используют в качестве гонцов. Однако выражение ее лица было открытым, лишенным той спокойной, расчетливой точности, которая обычно сопровождала его вмешательство. В нем читалась лишь неуверенность и своего рода трепетная искренность. Значит, это не его рук дело. Губы Сакуры разомкнулись, затем снова плотно сжались. — Я... Ее взгляд метался между мной и ее отражением, словно мужество можно было найти где-то там, в дрожащем образе внизу. Я ждал. У меня не было намерения помогать ей подбирать слова. Затем, внезапно, ее сдержанность рухнула. Она выпалила слова вслух, голос ее дрожал, но звучал достаточно громко, чтобы напугать даже ее саму: — Позволь мне помочь тебе! Крик разнесся по площади, спугнув несколько птиц с карнизов крыш. — ...Помочь мне? Вопрос сорвался с моих губ тоном, который мог показаться безразличным, хотя внутренне я был слегка заинтригован тем, что именно она могла иметь в виду. Ее лицо вспыхнуло пунцовым. Ее кулаки сжались, когда она подалась вперед; голос ее срывался от убежденности и страха в равной мере. — Д–да! Я знаю, что я не так сильна, как ты или Наруто, но... я изучала медицинские ниндзюцу. Я могу лечить твои раны на миссиях. Я... я могу поддержать тебя! Я молча изучал ее. За неуверенностью проглядывало нечто похожее на подлинное намерение. Она не лгала. Она действительно хотела мне помочь. Значит, целитель. Неужели эта хрупкая розововолосая девчонка действительно могла стать им за считанные недели? И даже если так — что с того? Если мне когда-нибудь понадобится лечение, это будет означать, что я уже потерпел неудачу. И если я когда-нибудь приближусь к порогу смерти, способности Аянокоджи затмят умения любого медика — возможно, даже самой Цунаде. Кроме того, ее присутствие стало бы обузой. Чем ближе она будет находиться, тем выше вероятность, что она увидит те стороны моего существования, которые лучше оставить в тени — другую сторону того, кем я был. А поскольку она тогда стала бы моей ответственностью, мне пришлось бы защищать ее от того, чего ей знать не следует. Она не понимала, о чем просит. Я спокойно смотрел на нее. Она заерзала под моим взглядом, ее дыхание стало прерывистым. — Ты хоть знаешь, какова моя цель? — спросил я наконец. Она сглотнула, глаза ее дрогнули. — О–отомстить за свой клан. — Тогда почему, — медленно произнес я, — ты хочешь мне помочь? Ее глаза расширились; на мгновение показалось, что она не способна вымолвить ни слова. Затем ее щеки снова вспыхнули. — Ну... — пробормотала она едва слышно. Я тихо выдохнул. Так вот оно что. Романтика. Вероятно, она и сама этого не осознавала. Для нее это было детское представление о любви — увлечение, рожденное восхищением и близостью. Она приняла благоговение за привязанность. Какой абсурд. Что она на самом деле знала обо мне? За последний год мы разговаривали от силы пять раз. У нее не было ни малейшего представления о том, что я совершил — о количестве жизней, которые я отнял. Она любила не меня, а идею обо мне — образ, который она сконструировала из обрывков и дистанции. Любовь. Само это слово казалось чуждым. Я был неспособен на подобное. В моем сердце была лишь ненависть, и ничего кроме ненависти. У меня была одна цель. Всё остальное — привязанность, товарищество, даже остатки моей собственной человечности — было расходным материалом. — ... — ... Я тихо выдохнул. Ветер подхватил этот звук и развеял его. — ... — ... — Сакура, — ... — ... — Д-да? — ... — ... — ... — Ты раздражаешь. — ... Она замерла. Свет в ее глазах погас. Нижняя губа задрожала; Пальцы сжались в кулаки. В уголках глаз заблестела влага, но она не позволила слезам упасть. Она не произнесла ни слова. Просто стояла. — ... — ... Я отвернулся и пошел прочь, минуя ее. Тихое эхо моих сандалий отмеряло растущую между нами дистанцию. — ... И тут нахлынуло воспоминание. ( — Она спрашивала о тебе сегодня, — сказал он. Я бросил на него короткий взгляд. — Сакура? Он наклонил голову. — Да. — И что ты ей ответил? — Правду. Я усмехнулся. — Мне плевать. — Знаю, — просто ответил он, и тон его не изменился. На мгновение он замолчал, но что-то в его лице дрогнуло. В его неподвижности появилась мягкость, эхо каких-то личных воспоминаний, мелькнувшее во взгляде. След тепла, которому там совсем не было места. Это выбило меня из колеи. — Что? — резко спросил я. — Ничего, — ответил он, хотя его голос приобрел странный вес. Затем, спустя мгновение, он добавил: — Наблюдение, пожалуй. Или совет, если пожелаешь принять его как таковой. Он повернулся ко мне, его взгляд был ровным, но отстраненным. — Ты напоминаешь мне кое-кого, кого я знал когда-то — человека, не очень отличающегося от тебя. Одаренного. Целеустремленного. Поглощенного той же потребностью превзойти всех, достичь идеала, который всегда на шаг впереди. — И? — подтолкнул я его. — Не позволяй этой пропасти превосходства или тени чужого величия стать клеткой, которая остановит твой собственный рост. ) — ... — ... Я открыл рот прежде, чем понял, зачем. — Я не уверен, что ты на что-то способна. Она вздрогнула, будто совсем не ожидала, что я заговорю снова. Ее лицо вытянулось, в чертах отразилось замешательство, но я продолжил прежде, чем она успела ответить. — Поэтому, — ровно произнес я, всё еще стоя к ней спиной, — я устрою тебе проверку. Она моргнула. — Про... проверку? — Если сумеешь пройти предстоящий Экзамен на Чунина, — ответил я, — тогда я, возможно, подумаю об этом. Ее глаза расширились от неверия. — П-правда? Я не ответил. Позади меня она осталась стоять неподвижно — зажатая где-то между надеждой и изумлением, пока слезы тихо высыхали на ее щеках. По правде говоря, было неважно, пройдет она или провалится. Я в любом случае не собирался принимать ее предложение. Но то, что я сделал... было именно тем, что сделал бы он. И с этой мыслью я исчез. ────────── Воздух над крышами Конохи мерцал, словно раскаленное стекло, пока Рок Ли несся по улицам деревни — вихрь зеленого цвета и непоколебимой решимости. Позади него взметалась пыль, смешиваясь с ослепительным блеском его улыбки — улыбки такой же несломленной, как и сам этот человек, сияющей даже под нещадным полуденным солнцем. Его трико, насквозь пропитанное потом, облепило тело, словно доспех, выкованный из усилий и идеализма. Но ничто в его облике не говорило об усталости. Каждый шаг будто провозглашал, что изнеможение — это лишь состояние ума. Позади него трое детей изо всех сил старались не отстать — строем это можно было назвать лишь формально. Конохамару возглавлял это крушение, его синий шарф развевался, как знамя отчаяния. Моэги спотыкалась следом, оранжевые волосы прилипли ко лбу, а Удон плелся позади них обоих; его очки запотели, дыхание было хриплым, а шаги воплощали собой само определение упорства в безнадежности. — БЫСТРЕЕ, МОИ ЮНЫЕ УЧЕНИКИ! — громом разнесся по улицам голос Ли, преисполненный маниакального рвения пророка, взывающего к ветру. — НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ УСТАЛОСТИ ПОГАСИТЬ ВАШЕ ПЛАМЯ! Конохамару, находясь в одном ударе сердца от обморока, судорожно хватал ртом воздух. — Б-босс! Мы бежим с самого рассвета! Уже почти обед! Мы... мы сейчас умрем! — Ерунда! — Ли крутанулся на бегу, умудряясь нестись спиной вперед, не сбавляя ритма. Его зубы сверкнули с потусторонним жаром. — СМЕРТЬ — ЛИШЬ МГНОВЕНИЕ! ЖИЗНЬ БЕЗ СТРАСТИ — ВОТ ИСТИННЫЙ КОНЕЦ! КАЖДЫЙ ВАШ ШАГ — ЭТО УДАР РЕЗЦА ПО СТАТУЕ ВАШЕГО БУДУЩЕГО «Я»! — Мой дух... — прохрипела Моэги, — ...сейчас даже ходить не может! — Кажется... у меня легкие кончились, — просипел Удон, едва слышным голосом из-за собственного хрипа. Ли, совершенно невозмутимый, принял эффектную позу, хотя его ноги продолжали свой неумолимый бег. — Ах, но Удон-кун! Не отчаивайся! ЮНОСТЬ ПЫЛАЕТ ЯРЧЕ ВСЕГО, КОГДА ТЕЛО КРИЧИТ «НЕТ!», НО СЕРДЦЕ РЕВЕТ «ДА!»! — Мое сердце тоже орет «НЕТ», Босс! — закричал Конохамару, и слезы смертного ужаса начали сменять слезы вдохновения. Их хор страданий разносился между зданиями, пока резкий, явно не разделяющий веселья голос не оборвал этот хаос. — ЛИ! С крыш опустился коричневый вихрь. Тентен приземлилась на заборный столб с непринужденным изяществом; на ее лице застыла смесь неверия и смирения перед неизбежным. — Перестань терроризировать детей! Ты должен беречь энергию для Экзамена на Чунина! Помнишь, что говорил Гай-сенсей? Ли обернулся, одарив ее ослепительным жестом «большой палец вверх», не сбиваясь с шага. — Тентен! ЭТО и есть отдых! Разделять пламя юности со следующим поколением — может ли быть омоложение лучше? Тентен медленно выдохнула, прижав ладонь ко лбу. — Ты сумасшедший... и я до сих пор не понимаю, почему они вообще за тобой ходят. — Потому что, — провозгласил Ли, принимая позу, в которой странным образом сочетались боевая готовность и божественное откровение, — их сердца узнают ОГОНЬ ЮНОСТИ! Конохамару, впрочем, в этот момент не узнавал ничего — ни огня, ни дороги, ни, возможно, самого принципа дыхания. Его ноги двигались лишь по привычке и из страха перед невозможной выносливостью Ли. Зрение затуманилось, легкие горели, и тут... БАМ. Он врезался во что-то твердое. От удара его отбросило назад, и он повалился на спину с неуклюжим стуком. Моэги и Удон, слишком измотанные, чтобы среагировать, споткнулись об него и рухнули сверху кучей конечностей и жалоб. — Угх... во что... во что я врезался... — простонал Конохамару, щурясь на солнце. Над ним возвышались две фигуры. Первая — высокая девушка с бледными светлыми волосами, разделенными на четыре острых хвоста. Она была одета в фиолетовое кимоно с короткими рукавами, подпоясанное алым кушаком. За спиной у нее покоился колоссальный складной веер с тремя темно-фиолетовыми кругами. Его размеры обещали разрушение; казалось, он способен сровнять с землей лес или дурака. Рядом с ней стоял парень, одетый во всё черное, его лицо наполовину скрывал капюшон с кошачьими ушками. Фиолетовые треугольные отметины обрамляли глаза и рот. За спиной у него висел большой сверток в обмотке, очертания которого выглядели странно и смутно угрожающе. Парень посмотрел вниз на Конохамару, губы его искривились в ухмылке. — Я могу тебе чем-нибудь помочь? — Его голос был сухим, почти скучающим. Конохамару тяжело сглотнул. — Э-э... я... Не успел он закончить, как парень схватил его за грудки и без усилий поднял в воздух. Ноги Конохамару беспомощно заболтались, его шарф затрепетал в панике. Выражение лица Ли изменилось — не сама улыбка, а атмосфера вокруг. Улыбка осталась такой же сияющей, но теперь за ней скрывалась опасная точность, как за миг до того, как обнажат клинок. — Отпусти его, — тихо сказал Ли, взвешивая каждый слог. Взгляд Тентен метался между ними, в животе завязался узел тревоги. «Кто они такие? Они не из деревни...» Ухмылка парня стала шире. — Так это и есть вундеркинды Скрытого Листа, да? Он разглядывал Конохамару так, будто изучал особенно раздражающее насекомое. — У нас есть пара свободных минут. Давай поиграем с этими мелкими из Листа. — Отпусти меня, ублюдок!! — закричал Конохамару, дико лягаясь, хотя его ноги молотили лишь воздух. — А ты шустрый, — протянул парень, усиливая хватку. Тон Ли не изменился, но воздух вокруг него, казалось, стал острее. — Повторяю, — ровно произнес он, — отпусти его. Мне доверили защиту этих юных душ. Я не позволю их пламени угаснуть под моим присмотром. Парень — Канкуро — фыркнул. — Ты слишком много болтаешь. И тут всё произошло одновременно. Мир будто качнулся, когда Ли пришел в движение. Его мышцы напряглись, вены вздулись, как натянутые провода. Земля содрогнулась под его пяткой, и вот он уже исчез — изумрудный росчерк, разбивший тишину улицы. — Ли! — крикнула Тентен. Но он уже сократил дистанцию. Место, где он только что стоял, всё еще дрожало эхом его движения. Ухмылка Канкуро не дрогнула. — Предсказуемо. Его пальцы дернулись; невидимые нити чакры мелькнули в воздухе. Они опутали запястье и щиколотку Ли на лету, затянувшись с безжалостной точностью. Ловушка захлопнулась. — Попался, — пробормотал он. Но это слово замерло в то же мгновение, когда Ли поддался рывку. Вместо того чтобы сопротивляться, он направил всё тело в само движение, закрутившись, словно отпущенная пружина. Сила вращения на миг ослабила нити — этого хватило. Он уперся одной рукой в землю, используя ее как точку опоры, и с взрывной силой рванулся вперед. Нити чакры лопнули с резким звуком. Глаза Канкуро расширились. Он потерял его из виду. И за это единственное мгновение — Ли уже был там. Он вырос перед Канкуро, словно обретший форму порыв ветра, и одна его рука с хирургической точностью взметнулась вверх. Пальцы сомкнулись на запястье Конохамару, вырывая мальчика одним плавным, бесшовным движением. Это было не столько актом силы, сколько актом намерения — текучим, точным, почти сверхъестественным в своем изяществе. Один удар сердца — и Конохамару болтался в хватке шиноби Песка, а в следующий — он уже был надежно прижат к груди Ли. Ли приземлился на корточки в нескольких метрах. Пыль взметнулась от удара, закружившись вокруг него идеальным кругом, прежде чем осесть в тишине. Его рука оставалась поднятой, защищая мальчика, — живой барьер между учеником и опасностью. Ухмылка Канкуро померкла. Его лицо застыло — та смесь раздражения и неверия, которая бывает только у тех, кто только что понял, что недооценил противника. Глаза Темари сузились, в них промелькнул слабый отблеск удивления. — Он вырвался... за счет одного лишь движения? — пробормотала она. Конохамару, всё еще дрожа, посмотрел на своего наставника снизу вверх. — Б-босс... это было... круто... В этом слове слышались и трепет, и недоверие — тихое, но искреннее. Темари и Канкуро обменялись взглядами — негласный пересчет сил. — Эта скорость... — пробормотала Темари, поправляя хватку на веере. — Он не просто какой-то случайный генин. Ли осторожно поставил Конохамару на ноги, придерживая его за плечи. Его голос смягчился, огонь в нем превратился в тепло. — Ты не ранен, мой юный ученик? Конохамару часто закивал. — Д-да, Босс. Я в порядке... Миг покоя тут же раскололся. Гнев Канкуро вернулся, на этот раз еще острее. — Быстро двигаешься, а? — прошипел он. — Неплохо... для клоуна в трико. Темари вздохнула, слегка отвернувшись, будто отстраняясь от происходящего. — Я в этом не участвую, — пробормотала она себе под нос. Канкуро проигнорировал ее. Дрожь челюсти выдавала его ярость; вокруг кончиков пальцев начало слабо гудеть сияние чакры. — Тч... думаешь, ты забавный, да? — Его голос был низким, опасным. — Посмотрим, как ты увернешься от этого, клоун. Его пальцы резко дернулись, и воздух рассек свист. Дюжина нитей чакры рванулась вперед. Глаза Ли слегка расширились — не от страха, а от узнавания. Он встал глубже, одна нога скользнула назад, мышцы напряглись в готовности. Атака была стремительной — гораздо быстрее, чем мог бы уследить обычный глаз, — сходясь со множества углов одновременно. И затем... Хлысть. Одиночный, звонкий звук. Нити — светящиеся в лучах солнца, как паутина, — сбились с курса, яростно хлестнув вверх, словно от удара невидимой руки. Воздух пошел рябью, неся слабую, отдающуюся эхом волну давления. Глаза Канкуро расширились. Пальцы непроизвольно отдернулись, связь чакры дрогнула. — Что...? — прошипел он под нос. Голос Тентен прорезал тишину, полный изумления. — Что сейчас произошло? И тут они увидели его. В нескольких метрах, на открытом месте, стоял юноша, сама неподвижность которого излучала контроль. Его рука всё еще была вытянута после отражения удара — того самого движения, которое пресекло атаку прежде, чем та началась. Темные волосы идеально обрамляли лицо, спокойное, как резной фарфор; выражение оставалось нечитаемым. Но именно его глаза приковывали к себе все взгляды. Бьякуган. Неджи Хьюга. Ли замер на полушаге. Его привычный, неуемный энтузиазм угас, сменившись оцепенением. — Неджи...? — выдохнул он, будто не совсем доверяя тому, что показывали ему собственные глаза. Рядом с ним Тентен прошептала, не веря: — Он... пришел? Это казалось нереальным. С тех пор как год назад сформировалась их команда, присутствие Неджи было скорее легендой, чем привычкой — он появлялся только на миссиях и исчезал в ту же секунду, когда те заканчивались. Он никогда не тренировался с ними. Никогда не ел с ними. Никогда не задерживался ради праздного разговора. Каждая попытка Ли сократить эту дистанцию натыкалась на небрежный отказ. Даже неукротимый оптимизм Гай-сенсея — сила, способная двигать горы, — оказывался бессилен перед безразличием Неджи Хьюги. И всё же — вот он стоит здесь. Легкий ветерок пронесся по площади, играя с листвой деревьев. Несколько листьев лениво закружились между двумя группами, сделав круг и осев на припорошенные пылью камни. Взгляд Темари переместился с Ли на новоприбывшего. — Кто это...? — пробормотала она; в ее тоне слышалось любопытство, почти ирония. А затем, вполголоса, с легкой кривой усмешкой: — А этот местный симпатичный, не правда ли? Но момент раскололся, когда Неджи заговорил. — Шиноби Песка, — сказал он — его голос был холодным, размеренным и непререкаемым. — Вы нападаете на внука Третьего Хокаге в самом центре Конохи. — Его бледные глаза сузились, под кожей стали отчетливо видны вены. — Немедленно прекратите это — и уходите. Все замерли не от самих слов. А от того, как он их произнес. В его тоне чувствовалась агрессия, сдерживаемая лишь тончайшим слоем дисциплины. Ухмылка Канкуро дрогнула. Он отступил на полшага, прежде чем заставить себя снова скривить лицо в оскале. — Думаешь, можешь мне приказывать? — прошипел он, собирая чакру в пальцах. Глаза Темари расширились. — Погоди... ты же не собираешься использовать здесь Ворона? Но Канкуро уже развязывал забинтованный предмет у себя за спиной, выставляя его перед собой. — Этот идиот думает, что может мне угрожать? Ли инстинктивно шагнул вперед, одной рукой оттесняя Конохамару себе за спину. Его глаза метались между Неджи и Канкуро — от обоих исходила жажда крови, оба были в одном вдохе от удара. Голос Тентен сорвался на шепот. — Это плохо... мы в самом центре деревни... Но прежде чем она успела договорить. — Мое предупреждение, — произнес он, отчетливо выговаривая каждый слог, — относилось и к тебе тоже. Все головы повернулись. На долгий, затаивший дыхание миг воцарилась пустота. А затем — Голос, глубокий и спокойный, донесся из теней. — Канкуро. Слово заставило парня застыть на месте. — Ты позоришь нашу деревню. Фигура вышла на свет. Самообладание Темари рухнуло. Ее ухмылка исчезла, тело напряглось. — Г-Гаара... — прошептала она, едва выговаривая имя. Канкуро побледнел. — П-погоди, я... я просто... — Молчать. Единственное слово будто выкачало весь воздух из легких. Выражение лица Неджи не изменилось, но его чувства обострились до предела. Он видел это — огромный резервуар чакры, бурлящий внутри мальчика. Плотная. Хаотичная. Живая. Словно запертый зверь, беспокойно меряющий шагами клетку за невидимыми прутьями. «Так вот какая у него чакра, — подумал Неджи. — Огромная... далеко за пределами уровня генина». Он знал, что Гаара был там, задолго до того, как остальные заметили его. Но увидеть его сейчас вблизи — почувствовать эту удушающую плотность энергии — было совсем другим делом. Взгляд Гаара бесстрастно скользил по сцене, пока не замер на Неджи. Слабая улыбка — тонкая, бескровная — коснулась его губ. — Ты... — пробормотал он, наклонив голову. — Ты видел меня, даже когда я скрывался. Неджи не ответил. ────────── Впереди замаячили ворота деревни. Три маленькие фигуры двигались по пыльной дороге, их тени вытягивались под лучами предзакатного солнца. Первой шла девочка — на вид не старше восьми лет. Ее платье, белое и без рукавов, было перехвачено на талии узким серым поясом. В лучах солнца ее кожа казалась почти прозрачной, а кукольное лицо было лишено тепла. Лишь слабое, аналитическое любопытство отразилось в ее бледных чертах, когда зеленые, цвета хризантемы глаза окинули открывшийся вид. — Здесь... нечисто, — произнесла она наконец. Голос ее был мягким, неторопливым — не презрительным, а странно отстраненным. — Воздух пахнет дымом... и потом. Мальчик рядом с ней тихо усмехнулся. Ему было лет одиннадцать — поджарый, остроглазый, с короткими светлыми волосами, собранными в небрежный, колючий хвост, который подпрыгивал при ходьбе. Руки он лениво закинул за голову, а ухмылка, кривившая его рот, несла в себе беспечное высокомерие того, кто давно привык к неприятностям. — Ну да, — протянул он тоном, сочащимся театральной скукой. — Добро пожаловать в великий «Могучий Лист». — Он выделил название жестом, полным сарказма. — Похоже, звание «Великой Деревни» не подразумевает мощеных дорог. Он пнул камешек, отправив его кувыркаться по грязи. Тот ударился о подножие ворот с глухим, невыразительным стуком. В нескольких шагах позади них молча следовал третий ребенок. На вид ему было лет десять, и его присутствие казалось размытым по краям. Волосы у него были темно-зеленые, пряди растрепанные и неровные, они спадали низко, затеняя глаза. Плащ на нем был того же приглушенно-зеленого цвета, выглядел поношенным и мягким от долгих странствий. Запястья обмотаны бинтами, которые выглядывали из-под рукавов, давно обтрепавшихся на концах. Голос Мокусея, когда он заговорил, был едва громче шепота. — Пожалуйста, не надо... слишком много болтать. — Он замялся, всё еще не поднимая взгляда. — Они смотрят на нас. Он был прав. У ворот двое охранников Конохи выпрямились. Их праздная болтовня мгновенно стихла, сменившись напряжением натренированного инстинкта. Руки потянулись к оружию — еще не обнаженному, но готовому к бою. Тот, что был моложе, мужчина с рваным шрамом через переносицу, шагнул вперед. Его голос звучал с привычной властностью того, кто произносил эти слова сотни раз, но на этот раз в нем слышалась нотка тревоги. — Назовите вашу деревню и цель визита, — крикнул он. — Сейчас не время для обычных прогулок. Троица одновременно остановилась перед воротами. Ни на одном из троих не было протектора. На их одежде не было гербов, ни намека на ранг шиноби — простая ткань, приглушенные тона. Для случайного прохожего они могли показаться бродячими гражданскими или детьми из какого-нибудь захолустного благородного дома, путешествующими инкогнито. Но время — за несколько дней до Экзамена на Чунина — обострило все инстинкты стражников. Рен вздохнул, громко и театрально, расправив плечи так, будто весь этот разговор утомлял его до смерти. — Мужик, — сказал он, сверкнув кривой ухмылкой, — даже ваши охранники звучат устало. У чунина со шрамом дернулась бровь. — Ваша деревня, — повторил он ровным голосом, в котором сквозило раздражение. — Скрытая Трава, — ответил наконец Рен. Он засунул руку в жилет и выудил небольшой свиток, лениво прокрутив его между пальцами, прежде чем протянуть охраннику. — Мы здесь на Экзамен Чунинов. Он вскрыл печать ровно настолько, чтобы стал виден глубокий алый оттиск — официальный знак Кусагакуре. — Можете проверить, если хотите, — добавил он, ухмыляясь. — Хотя со всей этой бумажной волокитой вы потратите на нас полчаса своего времени. Охранник нахмурился еще сильнее, под слоем долга вспыхнуло раздражение. Прежде чем ситуация успела обостриться, маленькая девочка шагнула вперед. Ее движения были точными, выверенными — почти придворными. Она слегка поклонилась. — Мы просим прощения за тон нашего товарища, — произнесла она; голос был холодным, дикция безупречной. — В нашей деревне ценят пунктуальность. Вот наши пропуска. Она протянула три прямоугольные бирки, на каждой из которых была вытиснена эмблема листа Конохи. Чунин принял их машинально — и в этот момент невольно уловил слабый шлейф запаха. Жасмин? Другой охранник наклонился ближе, шепча: — Дети, а? Не знал, что Трава тоже присылает таких малявок. — Ага, — пробормотал в ответ шрамированный. — И где ваш джонин? Вам не положено путешествовать в одиночку. Роуз не моргнула и глазом. — Он... немного опаздывает, — сказала она после паузы. — Он прибудет до завершения экзаменов. Позади нее плечи Мокусея напряглись. Его дыхание сбилось. На мгновение вокруг его рукавов прошел слабый мерцающий импульс. Воздух сгустился, запахло сырой землей и мхом, прежде чем он подавил это в себе, крепко сжав кулаки, пока всё не исчезло. Рен наполовину обернулся к нему, процедив сквозь зубы: — Эй. Осторожнее. У тебя снова утечка. — Прости... — прошептал Мокусей, опуская голову так низко, что его голос был едва слышен. Стражники обменялись взглядами. Тем не менее, с документами всё было в порядке. Процедура оказалась сильнее инстинкта. Чунин со шрамом поставил финальный штамп и вернул пропуска. — Свободны, — сказал он, хотя его тон оставался резким. — Не заходите в запретные зоны. Башня Хокаге на севере, если захотите зарегистрироваться. Приятного пребывания... дети. Рен лениво отсалютовал, снова крутанув свиток между пальцами. — Без проблем, босс. Они прошли через ворота, их тени длинными полосами легли на утоптанную землю. Спустя некоторое время дорога расширилась — и впереди, высеченные в горе, за деревней наблюдали колоссальные лица Хокаге. Рен замедлил шаг. — Хех. Они и правда любят выпендриваться, да? Роуз проследила за его взглядом, ее зеленые глаза отражали каменные лики. — Они помнят о своей силе через памятники, — тихо сказала она. — Это не тщеславие. Это... успокоение. Рен фыркнул. — По мне, так одно и то же. Затем ухмылка Рена снова стала шире. — Так вот оно, да? Роуз моргнула, слегка озадаченная. — Экзамен на Чунина, — сказал он, лениво потягиваясь и закидывая руки за голову. — Спустя столько времени. Она кивнула один раз, ее светлые волосы поймали свет, заблестев, как шелк. — Да, — просто ответила она. — Я тоже... в предвкушении. Рен моргнул — и расхохотался. — Ты? В предвкушении? Это что-то новенькое.