22- Финал✨

Прошло время. Они… счастливы. Не вычурно. Не шумно. По-настоящему. В мелочах. В том, как он ставит кружку на её сторону стола. В том, как она поправляет ворот его рубашки, прежде чем он уйдёт. Работа? Она теперь не обязана. Он так и сказал: — Не надо никуда спешить. Хочешь — ходи. Хочешь — рисуй. Хочешь — просто дыши. Ты заслужила отдых. И любовь. Мою — в первую очередь. Но она всё же ходит. Иногда. Для души. Преподаёт, консультирует, помогает. Потому что, как она однажды сказала: — Если я не делаю что-то полезное — я превращаюсь в овощ. Он засмеялся тогда: — Ладно, пусть ты будешь брокколи. Но самой красивой. Она закатила глаза. А потом поцеловала. А началось всё… С того дня, когда ему было 12. А ей — 7. Брат привёл его домой после школы. Хёнджин был тогда худым, шумным, слишком разговорчивым. Сначала он просто раздражал её. Ходил по дому, всё трогал. Смеялся странно. Вечно звал её «мелкой». Однажды она кинула в него тапком. Он поймал. И рассмеялся. — Ты бешеная, что ли? — Ты тупой! Так они и познакомились. Он стал частью их дома. Сначала — просто друг её брата. Потом — сосед. Потом — незаметно стал всегда рядом. Когда брат уехал учиться — он всё ещё приходил. Иногда — за солью. Иногда — "просто посмотреть, как ты там, мелкая". Она взрослела. Он — тоже. И в какой-то момент… Он стал смотреть иначе. Не как на «сестру друга». А как на её. Сейчас он открывает дверь квартиры. После работы. Усталый, но спокойный. Пахнет улицей и табаком, хотя он не курит. Наверное, просто прохожий рядом курил. Он проходит в кухню — и вот оно. Счастье. Она — в его рубашке. Пучок на голове. Без макияжа. Готовит. Что-то режет. Или мешает. Или пробует с ложки, морщась. Он замирает в дверях. Смотрит. Не вмешивается. Она замечает его только через пару секунд. — Привет. — улыбается. — Ужин почти готов. Он подходит сзади. Обнимает за талию. Прижимается носом к её шее. — Даже не знаю, что вкуснее — ты или это. — Я проголодался. — Иди мой руки. — говорит строго. — А потом будет ужин. Без жадности. Он улыбается. Наклоняется. Целует её в плечо, прямо через ткань рубашки. Медленно. Уверенно. — Сложно, когда дома шеф — ты. — Ага. Но ты сам выбрал. Он уходит мыть руки. И улыбается, проходя мимо зеркала. Потому что да, он выбрал. Когда ей было семь, а ему — двенадцать. Он просто ещё не знал, что тогда встретил всю свою жизнь. Она рыдала. Не просто плакала. А по-настоящему — судорожно дыша, уткнувшись лицом в подушку, с размазанной тушью и с тихими всхлипами, будто сердце вот-вот вырвется наружу. Он услышал это из своего кабинета. Сначала подумал, что она, не дай бог, упала. Или что-то случилось. Он выскочил. — Эй?! — громко, встревоженно. — Ты где? Тишина. Только — всхлипы. Он находит её в спальне. Сидит на краю кровати. Сгорбленная. Телефон — рядом. Лицо — в ладонях. Он подлетел ближе. — Что случилось? — уже тише, но всё ещё с тревогой. — Ты... Ты же не... Она приподнимает голову. Глаза красные. Щёки мокрые. Губы дрожат. — Они умерли, — хрипло. — Они оба умерли... Он опускается на корточки перед ней. Пытается понять. — Кто? — Они... в дораме… — она всхлипывает. — Они… не успели… быть… вместе… Он замирает. Смотрит. Молчит секунду. Понимает. И обалдевает. — Ты серьёзно? — выдыхает. Она кивает. Вжимается лбом ему в живот. Он чувствует, как её плечи подрагивают от слёз. Он гладит её по спине. Пальцами — легко, нежно. Потом медленно, почти на выдохе, склоняется к её уху и шепчет: — Ёбанутая… Но не с раздражением. С такой… нежностью, что сам улыбается. И, чёрт возьми, даже гордится тем, что она может так чувствовать. Обнимает её крепко. — Иди сюда, моя актриса. Моя впечатлительная, добрая… — целует в макушку. Она мямлит: — Это просто несправедливо… они были идеальны… и он сказал ей, что… что будет ждать, даже если… Он зажимает её в объятиях сильнее. Ставит подбородок на её макушку. И — хохочет. Тихо, чтоб не спугнуть. Но от души. Она, сквозь слёзы: — Ты смеёшься?!. Я страдаю! — Ага, — выдыхает он. — Потому что ты настоящая. Сумасшедшая, но настоящая. — Я… я не сумасшедшая… — Ага. Сидишь в два часа ночи, рыдаешь над людьми, которых никогда не знала. — А потом называешь меня жестоким, если я говорю, что это всего лишь сериал. Она бьёт его кулачком в плечо. Слабо, но с обидой. Он притворно морщится. — Ладно. Всё. Прости. — Хочешь, я найду режиссёра и отлуплю его? Она всхлипывает и смеётся одновременно. — Хочу. — Считай, что он уже в списке. После того, кто съел твой десерт. Она фыркает. А потом шепчет, всё ещё прижавшись к нему: — Спасибо, что ты — здесь. — Что живой. И со мной. Он прижимает её ближе. Целует в висок. И отвечает просто: — Не вздумай умереть. — У нас ещё слишком много серий впереди. Он смотрел на неё. Сидящую на краю кровати, с чуть красным носом и влажными ресницами. Пытающуюся не плакать, но всё ещё глубоко в своей эмоции. И вдруг — флешбек. Такой яркий, будто кто-то ткнул в кнопку "воспоминания". Она была такая же. Маленькая. С мокрым лицом. С щёками, испачканными мороженым и слезами. Орала во весь голос, потому что он с Сыну отобрали у неё куклу. — Верни!!! Это моя! Это моя Солька!!! И топала ножками. Падала на попу. Била кулачками по полу. А он стоял с этой дурацкой куклой в руке, вытирая лоб и шипя: — Ты псих… Ты ненормальная, блин… Он вспомнил это — и не сдержался. Улыбка вырвалась. Почти смех. — Что?.. — она посмотрела на него. Глаза всё ещё блестят. Голос — обиженный. — Ты смеёшься надо мной?.. Он качает головой. Подходит ближе. Садится рядом. — Нет. Вспомнил кое-что. — Что? Он выдыхает. Смотрит вперёд, будто прокручивает плёнку в голове. — Как ты рыдала… когда мы с Сыну отобрали у тебя куклу. — Ты тогда лет семи была. А я… — Я реально подумал, что ты ненормальная. Она замирает. Утирает слезу, но губы чуть приоткрыты. — Правда? Он усмехается. — Серьёзно. Я считал тебя зано́зой. — Ты всё время прилипала. Всё время орала. Всё время что-то требовала. — И ещё этот голос… визгливый, до мурашек. — Я ждал, когда вы наконец с родителями уедете в Сеул, и меня оставят в покое. Она хмурится. — А ты не думал, что я… просто хотела быть с вами? — Нет. Я думал, что ты — катастрофа. — Мелкая, громкая, липкая катастрофа. Она обижается, отворачивается. — Прекрасно. Люблю слушать, как меня ненавидели в детстве. Он лежал рядом, одной рукой под головой, другой гладил её по бедру. Она почти уснула, но не до конца. Он чувствовал, как её дыхание ровное, но не глубокое. И решил договорить. — А потом ты подросла… Она хмыкнула сквозь полусон. — Спасибо, что заметил. Он усмехнулся. — Да не просто подросла. А резко. Слишком резко. У тебя выросло всё. В том числе… ну… Она ударила его по плечу. Он захохотал: — Ну а что? Ты думаешь, я не заметил? — Мне тогда уже двадцать было. А ты… только пятнадцать. — Это ж… жесть какая разница. Она повернулась к нему на бок, прищурилась. — И что? Ты пялился? Он серьёзнеет. Глядит в потолок. Потом — на неё. — Я тогда впервые посмотрел на тебя по-другому. — Без этой детской раздражительности. Без «мелкая приставучая». Я просто… увидел тебя. Она молчит. Он продолжает: — Помнишь, тогда… я был у вас. Мы с Сыну что-то обсуждали в гостиной. — Ты вывалилась из комнаты — в майке, в шортах. Пучок на голове, ноль косметики. — Сразу с наездом: «Сыну, деньги давай! Мы с девочками гуляем!» Она хихикнула. — Ну, типичное моё поведение. — А потом ты ему начала угрожать… — Что-то вроде: «Ты забыл, что я нашла в твоей комнате, придурок?» Она закрывает лицо ладонями, смеётся сквозь пальцы. — Он наорал. Ты ему в ответ. Он — подушкой в тебя. Ты — подушкой в ответ. — Но деньги дал. А ты пошла… — Я тогда вышел в туалет, — повторил он, всё ещё глядя в потолок. — Быстро. Очень быстро. Потому что у меня… Он замолчал. Она приподнялась на локте, подозрительно: — Что? — У тебя что? Он повернул голову и посмотрел на неё. С серьёзным лицом. Потом — с выдохом: — У меня встал. Она распахнула глаза: — ЧЕГО?? Он засмеялся. Уже зная, что сейчас будет. И получил по плечу. — Ты… ты извращенец! — Мне было ПЯТНАДЦАТЬ! — А мне — двадцать, — хмыкнул он. — Пять лет разницы. Я не виноват, что ты вышла в этой майке и выглядела как… как… — Как кто? Он зарывается лицом в её шею, почти стонет от смеха: — Как конец моей самоконтроля. Реально, я тогда думал: «Всё. Съехать срочно. Либо сойду с ума». — Извращенец, — снова шепчет она, уже мягче. — Да. Но извращенец, который всё-таки дождался тебя. Она замолкает. Потом: — Ты правда… тогда влюбился? Он медлит. Потом качает головой: — Не сразу. Я тогда только пообещал себе. Типа «вот подрастёт, тогда можно». Но потом же я уехал. В Сеул. — А ты осталась в Пусане. Он отворачивается. Голос — спокойный, но в нём слышна эта старая, давняя горечь. — Мы с Сыну перестали общаться. Я начал работать. Жить. Вливаться в столицу. Забыл. Или думал, что забыл. Было много всего. — А потом… Он поворачивается к ней. — Потом ты сама нашла меня. САМА. Она улыбается. — Я просто хотела стажировку. Я правда не знала что ты там.. — Ага. Ты хотела работу. — А я получил взрослую тебя. Снова. Опять. И опять не мог тебя отпустить. Он замолкает. Смотрит в её глаза. Долго. — Ты бесила меня, — говорит он тихо. — Потому что я уже забыл, каково это — быть зависимым от одной девушки. Мне раньше нравилось... разные. Вечеринки. Пьяные ночи. А потом… После тебя — никто не чувствовался «настоящей». Она вздыхает. — Я помню, как ты смотрел на меня. Холодно. Безразлично. Как на стажёрку номер сорок пять. Он усмехается. — А внутри я каждый раз хотел тебя выгнать. Только потому что… если ты рядом — я теряю голову. — И ты всё равно не выгнал. — Не мог. Пауза. Он тянется к ней. Обнимает. — Потому что ты опять нашла меня. — И я понял, что это судьба. Она касается его щёки: — Ты просто знал, что я — та самая? Он качает головой. — Я надеялся. И добавляет: — И всё это время, что я жил без тебя — это была не жизнь. А ожидание того, что ты придёшь. Пусть даже под видом стажёрки. Пусть даже с наглым лицом и привычкой шантажировать брата. Она смеётся, пряча нос ему в шею. — Я же всегда знала, где тебя найти. Он прижимает её к себе. — Тогда, сейчас, всегда. Ты моя. Даже если ведёшь себя как катастрофа. Она приподнимается и шепчет ему в губы: — Я не катастрофа. Я просто… единственная. Для тебя. Он выдыхает: — Именно. Темно. Не ночь, но уже почти. Город за окном светится. Неоном. Машинами. Чужими окнами. А в этой комнате — тишина. Глубокая. Спокойная. Живая. Они лежат вместе. Он — на спине. Она — на нём. Щекой к его груди. Рука его — на её спине. Ладонь тёплая. Тяжёлая. Пальцы время от времени сжимаются, будто проверяют — не сон ли всё это. Они дышат. В одном ритме. И больше ничего не надо. Он не говорит. Она тоже. Слов слишком много уже было. Больше — не нужно. Сейчас — только кожа к коже. Тишина. Доверие. И любовь. Без пафоса. Просто — есть. Он чуть шевелится. Губами касается её лба. Её пальцы держат его футболку. Сжаты крепко. Словно, если отпустит — он исчезнет. Он знает. Поэтому не двигается. Просто держит. На улице — проезжает мотоцикл. Где-то гавкнула собака. Где-то снова зажёгся свет. Но здесь — ничего из этого не важно. Он шепчет: — Может… завтра не наступит. Она отвечает, не открывая глаз: — И пусть. Здесь всё, что мне нужно. Он целует её в висок. — Всё, что мне нужно — дышит у меня на груди. Она улыбается. И тянется ближе, насколько это возможно. И они засыпают. Без страха. Без ожиданий. Без плана на утро. Просто спят. Как будто всё в мире наконец-то стало правильно. Конец. Или… Начало.