Часть 2: Фаенон

      Фаенон был шаром солнечного света со слишком высокой гравитацией.       Говорили, что он освещает каждую комнату. Что он смеётся слишком громко, улыбается слишком легко, заводит друзей как дышит. И он действительно это делал. Он был тёплым, золотым мальчиком, всегда готовым помочь. Но, в конце концов, тепло рождается из давления.       У него не было дома.       Он был ребёнком из Элизии Эйдес, маленькой солнечной деревушки, которой больше не существовало. Чёрное течение поглотило её целиком — чудовища с клыками, питающиеся воспоминаниями, опустошили её, оставив за собой лишь тишину. Он был единственным выжившим. Единственным, кто рыл могилы для своей семьи трясущимися руками и без надлежащих молитв.       Госпожа Аглая, в чьём сердце было сокрыто божественное сострадание, нашла его не среди руин, но среди могил. Он был маленьким, безмолвным существом, покрытым тёмной и плодородной почвой Элизии Эйдес, рывшим яму голыми руками. Он не плакал. Он работал. Задача была слишком велика, чтобы отвлекаться на слёзы.       Он похоронил отца, который научил его, как приручить животных в поле. Похоронил мать, которая пела пшенице, чтобы та росла высокой. Похоронил сестру, чья смерть произошла прямо на его глазах. Похоронил Ливию, чья кровь всё ещё была на его ладонях. Похоронил соседей, друзей, бабушку, которая угощала его медовыми конфетами. Одного за другим он возвращал их земле, сопровождая это единственной молитвой, которую знал. Как же он теперь жалел, что не слушал госпожу Пифию чаще, чтобы можно было устроить всем лучшие проводы.       Когда Аглая и тройняшки нашли его, он был опустошён. Сосуд, дочиста осквернённый ужасом. Аглая восприняла это не как травму, но как божественную подготовку.       — Чистый лист, — пробормотала она, и голос её был полон надежды, которую он не понимал. Она коснулась его грязной щеки, и её прикосновение было первой доброй лаской за последние недели, — Безупречный. Не обременённый прошлым. Ты способен нести желания мира, как свои собственные, малыш. Ты — Спаситель.       Она сказала, что он пуст, что он способен стать кем угодно. Что он Спаситель, которому суждено нести на себе желания других, нести их надежды. Идеальный сосуд. Чистый лист.       Ему хотелось кричать: «Я обременён! Я полон ими! Они в земле!». Но её речь была такой тёплой, а улыбка такой уверенной. Поэтому он позволил этому титулу лечь на его хрупкие плечи. Он стал таким, каким его хотели видеть: светлым, простым, полным надежды. Он отполировал пустоту, пока она не засияла, как зеркало, отражая столь желаемую всеми надежду.       Но Фаенон никогда не чувствовал себя чистым.       Он никогда не забывал запах горелого дерева, вид пшеницы, окрашенной в чёрный цвет, тяжесть медальона сестры в руке.       Он притворялся счастливым, потому что именно это им и было нужно. Потому что, если он остановится — если сломается, хотя бы на мгновение — он боялся, что за всем этим притворством не останется ничего.       В плохие дни, когда тяжесть в груди слишком сильно давила на рёбра, он ненавидел Охему.       Он ненавидел этот вечный день, бесконечно поддерживаемый мехагелиосом, эти небеса, запертые в вечном золотом часе. Не было ни сумерек, ни мягких, всепрощающих теней, в которых можно было бы укрыться. Не было прохладных ночных часов, чтобы успокоить глаза. Это был бесконечный, радостно-тиранический полдень, отказывающийся признавать необходимость отдыха, завершения, тихого покрова тьмы. Это была ложь, рисуемая светом. Всё казалось слишком отполированным. Слишком пустым. Не было теней, в которых можно было бы спрятаться. Не было покоя.       Он ненавидел мраморные колонны, такие холодные, совершенные и неподвижные. Он ненавидел мерцающие шелка, казавшиеся чужими его коже, которая всё ещё помнила грубую, но честную текстуру домотканой шерсти и нагретого солнцем льна. Охема была прекрасной безмолвной песней, сыгранной одной пронзительной нотой. В ней не было гармонии. Не было глубины.       Это место было не для него.       Он скучал по мягкой тишине сумерек. По золоту, которое тускнело и растворялось в тихой синеве. Скучал по ветру, колыхавшему пшеницу, по мерцанию масляных фонарей в оконных стёклах. По запаху хлеба, поднимающемуся из глиняных печей. Скучал по пшеничным полям своей деревни. Не по мифическому золотому раю воспоминаний, а по настоящему: по тому, как стебли пшеницы шептали секреты ветру, по запаху сухой земли и приближающегося дождя, по несовершенным, покатым холмам, скрывающим тебя от мира. Скучал по той жизни, которая могла быть хаотичной или тихой, могла расти и умирать.       Но в Роще муз царил мир.       Здесь всегда была ночь.       Фонари парили в воздухе, словно ленивые звёзды, освещая мягким светом дорожки, вымощенные мхом и булыжником. Виноградные лозы свисали с окон, плющ спускался с крыш, и каждое здание было словно выращено, а не построено. В воздухе пахло землёй и чернилами, цветущими растениями и книгами, которые долго лежали открытыми.       Здесь Фаенону не нужно было так усердно притворяться.       Здесь люди бормотали себе под нос в библиотеках, изучали странную забытую магию и засыпали в теплицах. Никто не называл его безупречным. Никто не смотрел на него как на воплощение пророчества.       Они просто смотрели на него.       Ему это нравилось.       Ему нравилось сидеть под корнями огромного дерева во дворе, делая заметки для рассказов Кастории или рисуя схемы лекций для Гиацины на случай, если она снова что-то забудет. Ему нравилось, что никто на него не пялился, когда он засматривался на профессора Анаксу и забывал, как говорить.       Ему нравилась тишина.       Он последовал за Касторией в Рощу муз не только для того, чтобы присматривать за ней. Он последовал, потому что она тоже была созданием тишины и тени, и он чувствовал себя менее одиноким, играя солнечный свет, когда она была рядом.       Здесь он всё ещё был Спасителем. Но иногда, когда никто не видел, Фаенон позволял себе быть мальчиком, у которого когда-то были сестра, залитое солнцем поле и мечты, написанные не кем-то другим.       А в темноте, при зажжённых фонарях и звёздах над головой, ему не нужно было светиться.       И на несколько драгоценных часов он мог побыть просто мальчиком, тоскующим по дому, который существовал только в земле под его ногтями и в бесконечной ночи города, на время его приютившего.

***

      Все в Охеме знали о раздражении — нет, о нечестивом разочаровании — госпожи Аглаи по отношению к профессору Анаксагору.       Его называли грубияном. Богохульником. Безумцем с испачканными мелом рукавами, полным презрения к божественному. Он не преклонял колени, не цитировал титанов, не прогибался. Говорят, Аглая, которая дышала благоговением как воздухом, однажды заявила:       — Если я когда-нибудь поймаю его в храме, то лично сражу своим клинком.       И то, что о нём говорили, было правдой. Анаксагор был смертным, тыкавшим палкой в божественные законы, чтобы проверить, не запищат ли они. Он был непочтительным, непредсказуемым и смеялся так, что мог распугать птиц в священных рощах за милю. (И всё же эти птицы возвращались к нему на зов, а золотые бабочки Мнестии садились на его волосы, и их мягкий свет, отражаясь в его голубых глазах, помогал Фаенону дышать.)       И всё же он остался.       И несмотря на всё, что о нём говорили, несмотря на весь шёпот, вздохи и закатанные глаза, Фаенону нравился Анакса.       Да, он был прекрасен — невероятно прекрасен. Даже с левым глазом, прикрытым замысловатой повязкой, он обладал спокойной симметрией старинных мозаик, которые так любила Кирена.       Черты его лица были изящными, острыми в размышлениях и мягкими в покое. В нём было что-то мифическое — не божественное, как у Мнестии, титана красоты, а настоящее. Человеческое и оттого чуть более сияющее.       Он был чертовски умён. Рассказывал теорию физики души так, что у Фаенона голова шла кругом.       Но Фаенон любил Анаксу не за что-то из этого.       Не его красота привлекла внимание Фаенона. Не только она.       Всё дело было в том, кем Анакса его видел.       Не Спасителем.       Не идеальным сосудом для божественной воли.       Просто… Фаеноном. Из Элизии Эйдес.       В Охеме люди кланялись ему, когда он входил в комнаты. Ему в руки подсовывали пророчества и называли его титулами, которых он не просил. Даже Аглая, при всей своей заботе, иногда смотрела на него, как на оружие, которое ещё не успела выковать до конца.       Но Анакса?       Анакса нравился ему, потому что профессор бросал ему вызов. В Охеме он был Спасителем, драгоценностью, которую нужно было защищать и совершенствовать. Его ошибки мягко исправляли, его вспышки эмоций терпеливо успокаивали. Он был идеальным сосудом Аглаи.       Анакса «сосудов» не терпел.       Когда Фаенон дурачился на занятиях, отвлекался или слишком громко говорил, Анакса не вздыхал тихо и не бросал в его сторону терпеливую улыбку. Он пристально смотрел на него пронзительным взглядом своего единственного глаза и говорил: «Фаенон. Вон. Сейчас же». И Фаенону приходилось стоять в коридоре десять минут, или писать строки о важности того, чтобы думать, прежде чем говорить, или — как однажды было — в наказание вытирать грифельные доски во всём крыле.       Анакса говорил ему сесть и сосредоточиться. Говорил замолчать и попробовать ещё раз. Заставлял переделывать уравнения, когда он ленился, и стоять по струнке — с каменными плитами на голове — за каждое драматично прерванное по его вине занятие.       Когда Фаенон вспыхивал слишком ярко, смеялся слишком громко, шумел слишком сильно, Анакса не пытался его подавить.       Он его сдерживал.       Твёрдо. Терпеливо. Словно говоря: тебе не нужно так выступать, чтобы тебя заметили. Я тебя и так вижу.       Однажды он дал Фаенону записку, в которой говорилось следующее:       «Остроумие — это не мудрость. Перестань прерывать мои лекции, иначе для следующего проекта тебе в партнёры я назначу кусок камня».       Фаенон сохранил её. Она была приколота к задней обложке его дневника.       Впервые с тех пор, как чёрное течение разрушило Элизию Эйдес, кто-то видел в нём человека, а не пророчество. Наказания Анаксы были не для того, чтобы унизить Спасителя; они были направлены на то, чтобы обуздать его импульсивность, которой раньше никогда не позволяли проявляться. В Роще, под присмотром Анаксы, он мог быть свободным, мог дурачиться и ошибаться.       Позже, в те дни, когда он колебался, когда искусственный свет мехагелиоса казался ему прожектором, а не солнцем — он вспоминал слова Анаксы на самом первом занятии.       Фаенон тогда с трудом выдал невнятное объяснение преломления души через память. Остальные смеялись над ним.       Но не Анакса.       Он сказал:       — Твой разум подобен лесному пожару. Быстрый, непредсказуемый и склонный к громким заявлениям. Научись им управлять, и ты прожжёшь себе путь сквозь стены.       А затем, после паузы, тихо добавил:       — Сдержи его, Фаенон. А не потуши.       Фаенон никогда не забывал этих слов.       Анакса видел больше, чем кто-либо другой. Он видел мальчика, нос которого был испачкан мукой, пытавшегося месить тесто для хлеба, следуя примеру отца. Мальчика, который знал лучшие тропы сквозь пшеничные поля. Мальчика, который был неуклюжим и шумным, чьё горе временами выливалось в гнев. Мальчика, который отчаянно, невыносимо сильно тосковал по дому, где всё когда-то было просто — и где теперь было лишь поле могил.       Когда Анакса наказывал его или оспаривал его не до конца сформировавшуюся идею на занятиях, он обращался именно к этому мальчику. Он требовал, чтобы тот стал лучше, умнее, сильнее. Не ради судьбы, которую он никогда не просил, но ради себя самого.       Для Анаксы «Спаситель» был всего лишь словом. Но «Фаенон» был человеком. И в мире, превратившем его в символ, это было величайшей добротой, которую Фаенон когда-либо знал. Это был тихий бунт, и в вечной ночи Рощи он казался истиной, гораздо более прочной, чем любая мраморная колонна в Охеме.

***

      Вечный день Охемы ощущался совсем иначе после Рощи. То, что когда-то было для него божественным чудом, теперь казалось позолоченной клеткой, а неустанный свет — постоянно обличающим взглядом. Фаенон закончил обучение. Были свитки, почести и гордая, со слезами на глазах, улыбка Аглаи. Он был Спасителем, вернувшимся в свой город, готовым исполнить своё предназначение.       И он никогда ещё не чувствовал себя настолько обманщиком.       Обязанности лились на него неумолимым потоком. Аудиенции у высокопоставленных лиц, которые смотрели на него, словно ожидая, что он вдруг засияет божественным светом.       Стратегические совещания насчёт угрозы чёрного течения, где его мнение видели не как тактику, но как священную реликвию. Каждая вымученная улыбка ощущалась как трещина в его маске, каждый уверенный кивок — как предательство испуганного мальчика, скрывающегося под ней.       Он скучал по вечным сумеркам Рощи. Скучал по запаху старых книг и цветущего ночного жасмина. Скучал по интеллектуальному хаосу, где вопрос ценился выше, чем заранее готовый ответ. Скучал по месту, где ему было позволено ошибаться.       Эта мысль эгоистичным, предательским червём засела в его сердце. Ты скучаешь по школе? Ты, Спаситель? Когда твой народ нуждается в тебе? Тяжесть всего этого, абсолютная невозможность возложенных на него надежд давили ему на грудь почти физически.       Он упустил момент, когда свет для него снова стал казаться таким громким.       Возможно, это назревало в течение нескольких дней — или недель — с тех пор, как закончились все церемонии, с тех пор, как Роща муз осталась позади, а Фаенон, золотой мальчик, Спаситель, был отправлен обратно в большой мраморный мир, словно благословение для всех.       Охема была слишком яркой. Слишком изысканной. Полной людей, которые смотрели на него с ожиданием, благоговением или, что хуже всего, с верой.       Куда бы он ни пошёл, от него всегда чего-то хотели. Руководства. Мудрости. Пророчества, которого он не мог им дать. На него смотрели так, будто пророчество уже свершилось. Идеальный, как назвала его Аглая когда-то давным-давно.       Но Фаенон не чувствовал себя идеальным.       Он чувствовал себя опустошённым.       Он устал. Боги, как он устал.       И он сбежал. Выскользнул из дворца, из храма Охемы и побрёл по улицам, полагаясь только на память. В место, когда-то знакомое, но забытое, по боковым улицам и потрескавшимся ступеням, где в воздухе не витал аромат роз и золота. Туда, где было спокойно.       Переулок, на который он наткнулся, был тёмным и узким. Стены заросли плющом. Воздух был приятным — прохладным и влажным.       И тут— на него всё обрушилось.       Его бремя. Ответственность.       Всё сразу.       Ноги подогнулись раньше, чем он успел сообразить, что произошло, а руки задрожали так сильно, что он едва не расцарапал ладони, пытаясь остановить падение. Дыхание стало резким и поверхностным, слишком частым, слишком отрывистым, и что-то внутри него закричало—       Ты не готов. Тебя недостаточно. Они ошиблись. Тебя никогда не должны были называть Спасителем. Ты даже их спасти не смог—       Его грудь сжалась, словно в тисках, а рот не мог вымолвить ни слова.       Он свернулся калачиком на холодной каменистой земле и подумал — Вот оно. Я сломался. Я не могу—       Мысли понеслись ещё быстрее, сопровождаемые потоком страха и ненависти к себе. Сердце колотилось о рёбра, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки. Он тонул, лёжа на твёрдой земле.       За всем этим он не услышал тихого стука шагов по камню.       А затем—       Руки.       Крепко и уверенно обнимающие его, не сильно — но надёжно. Чужая рука обхватила его затылок, и он почувствовал, как его волосы нежно перебирают чьи-то пальцы. Другая рука давила на его спину, твёрдо и ритмично.       Голос — тихий, уверенный, знакомый — раздался сквозь шум в ушах.       — Фаенон. Дыши.       Он вздохнул. Или попытался. Его грудь содрогнулась.       — Хорошо. Ещё раз. Со мной. Вдох…       Голос вёл его, медленно, размеренно, спокойно. Чужие пальцы не останавливались и успокаивающе перебирали его волосы, словно убаюкивая. Его обнимали как нечто сокровенное и трепетное.       — Ты здесь. Ты не один. Ты в безопасности.       Эти слова стали для него спасением. Фаенон вцепился в одежду державшего его человека, сосредоточившись на звуке, на ощущении пальцев в волосах, на том, как поднималась и опускалась грудь под его щекой. Медленно, мучительно мир начал становиться всё более чётким. Крик в его голове стих до шёпота, потом до оцепеневшей тишины.       Его дыхание перешло в дрожащие вздохи, а затем в прерывистое рыдание, сдержать которое у него не было сил. Он плакал по семье, по своей деревне, плакал из-за бремени, которого никогда не хотел, плакал по мальчику, которым был раньше.       Другой человек всё это время продолжал его обнимать, не прекращая ровных, успокаивающих движений, предлагая молчаливое, непоколебимое понимание.       Когда слёзы наконец стихли, оставив его опустошённым и измученным, Фаенон медленно поднял голову.       Он тяжело моргнул.       И поднял взгляд. У него перехватило дыхание, но уже по другой причине.       — П-профессор?       Профессор Анакса опустился на колени рядом с ним. На его лице не было ни тени раздражения. Ни насмешки. Ни холодной отстранённости.       Только мягкая обеспокоенность в морщинках вокруг рта и уверенная рука, всё ещё лежащая на его плече.       Фаенон открыл рот, и его голос дрогнул, когда он произнёс:       — Я… не ожидал увидеть тебя здесь.       Анакса наклонил голову.       — Я собирался снова накричать на ту женщину. Но ты важнее.       — Я не… — Фаенон помотал головой, — Я не Спаситель. Не совсем. Я не знаю, что делаю. Я не знаю, как мне быть без тебя. Без Рощи.       Воцарилась тишина. А затем, очень нежно, в ней раздалось:       — Тогда и не делай этого без меня.       Фаенон удивлённо моргнул.       Анакса криво и устало улыбнулся.       — Я больше не твой профессор. Но я никуда не уйду. Слышишь?       Губы Фаенона дрогнули. Его голос прозвучал почти шёпотом:       — Ты пришёл.       — Я всегда прихожу, когда ты во мне нуждаешься, — прошептал Анакса, — Ты не идеальный, Фаенон. Ты настоящий. И это в тысячу раз лучше.       Он засунул руку в карман и вытащил маленькую деревянную птичку — вырезанную из того самого дерева во дворике Рощи.       — Вот, — сказал он, передавая птичку в руки Фаенона, — Чтобы напомнить тебе о месте, где ты был смелым.       Фаенон неотрывно смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова.       А затем мягко, почти неслышно спросил:       — Останешься ещё ненадолго?       Анакса сел рядом с ним на каменистую землю, скрестил ноги и слегка коснулся его плеча своим.       — Столько, сколько тебе потребуется.       Они сидели так, окружённые лишь темнотой и тихим звуком дыхания.       Они сидели в тишине. В тишине, которая создаёт пространство, а не заполняет его. В тишине, которая исцеляет.       Анакса не убирал руку с плеча Фаенона, а Фаенон не отстранялся. Он посмотрел на маленькую птичку в своей ладони, и что-то кольнуло в его груди.       Не боль. Что-то нежное. Печальное.       Он посмотрел краем глаза на Анаксу.       Тот сидел, слегка отвернувшись, разглядывая стены переулка тем рассеянным взглядом, который появлялся, когда его мысли уносились далеко вперёд. Свет уличного фонаря падал на край его бледной щеки, ресницы отбрасывали тени. Пальто слегка испачкалось по краям, волосы разлохматились, а повязка на глазу съехала набок, как будто он надевал её в спешке.       «Красивый», — подумал Фаенон и мысленно себя одёрнул.       Дело было не только в лице Анаксы и не в том, как уверенно тот сидел рядом с ним, ведь красота означает не только это, не так ли? Тот, кто может оттащить тебя от края, не ожидая ничего взамен. Кто видит тебя — не того, кем ты должен быть, не Спасителя, не миф — а тебя, таким, какой ты есть — сломленный, сомневающийся, эгоистичный и добрый одновременно.       Анакса смотрел на него так с самой первой встречи. Прежде других был именно он.       И сейчас он был здесь. В грязном переулке, обнимающий Фаенона так, как будто он важен.       «Кажется, я люблю тебя, — подумал Фаенон, ошеломлённый значением этой мысли, — Боги, кажется, я люблю тебя уже давно».       Он судорожно выдохнул и мягко уронил голову на плечо Анаксы.       Анакса не вздрогнул. Лишь тихонько промычал в знак согласия.       Фаенон почувствовал покой, в котором он так нуждался, даже не подозревая об этом.       Поэтому он дал обет. Тихо. Молча. Глубоко в своём сердце.       Я хочу быть тем, на кого ты тоже сможешь положиться.       Не миф. Не сосуд. Не Спаситель.       Просто я. И этого достаточно. Я сделаю так, чтобы этого было достаточно.       Анакса мягко склонился к голове Фаенона.       — Ты в порядке сейчас? — прошептал он.       Фаенон кивнул.       Слова не требовались.       Он всё ещё был напуган. Всё ещё не уверен.       Но кто-то готов был идти рядом с ним.       И сейчас было важно только это.