Часть 3: Гиацина

      Если Фаенон был солнцем, а Кастория — луной, то Гиацинтия была упрямым, жизнерадостным цветком, который пробивался сквозь трещины в камнях.       Гиацина — Гиацинтия из небесного народа, потомок Селиозы Солнцегрозицы — не соответствовала тому, что ожидали от наследницы рода героев.       Она была маленькой. Едва доставала до плеча профессора Анаксы. Голос у неё был высокий и мелодичный, а смех — словно летние колокольчики. Её волосы конфетного розового цвета с бирюзовыми кончиками всегда были собраны в два завитых хвоста, заколотые блестящими шпильками в форме звёзд и луны. А ещё она никуда не ходила без маленькой Ики, своего пухленького пегаса, которая возмущённо пищала, когда ей не давали лакомство или не соглашались покатать на плече.       Тем не менее, она всё равно была одной из златиусов.       Селиоза сражалась с Аквилой, осквернённым титаном небес, с пламенем и яростью, пронизывающей её до самых костей. Она источала звёздный свет. Гиацина же сражалась иначе. Она исцеляла. Она успокаивала. Жизнь её предков была песней доблести и бури, историей, написанной молниями и пролитой кровью.       Но Гиацина не могла себя заставить навредить даже мухе.             И это не было преувеличением. Однажды во время экзамена по алхимии рядом с её столом настойчиво жужжала оса. Пока другие студенты отмахивались от неё или паниковали, Гиацина осторожно открыла флакончик с подслащенным нектаром, капнула немного на уголок пергамента и следующие десять минут терпеливо уговаривала растерянное насекомое пересесть на лист, чтобы она могла вынести осу на улицу. Экзамен она провалила, но сияла так, словно одержала великую победу. «Она просто заблудилась», — объяснила Гиацина озадаченному профессору Анаксе, который в ответ лишь задумчиво хмыкнул и поставил ей зачёт.       Когда Роща муз распахнула свои объятия для обездоленных и сломленных, Гиацина вложила свою душу, словно первый камень, в фундамент Сумеречного двора. Места для покоя. Для скорби. Для надежды, которая снова расцветёт во тьме.       Потому что, пока её предки были воинами, Гиацина была целительницей. Её магия была исцеляющей, а не разрушающей. Она могла срастить рану шёпотом, успокоить пылающий лоб прикосновением и даже самые чахлые растения заставить снова цвести своим нежным пением. Это была мягкая магия, которую её воинственные родственники часто отвергали как «слабую» и «недостойную рода златиусов».       Их отвержение было её тихой печалью, тенью, которую она прятала за своей яркой улыбкой.       Она пришла в Рощу муз учиться не войне, но миру. Узнать анатомию души так же хорошо, как понимала анатомию тела, в надежде найти способ исцелять не только физические раны. Именно поэтому она так стремилась в школу познавателей и именно поэтому профессор Анаксагор — богохульник, ценивший вопросы больше ответов — взял её к себе ассистенткой.       Сначала она была его ученицей. Потом — помощницей. И, возможно, — хотя ни один из них никогда в этом не признается — его другом. Он научил её искать мышечные волокна у раненых существ. Она научила его заваривать розовый чай, который успокаивал нервы и окрашивал губы, отчего они становились похожи на цветы. Он сказал ей, что она слишком добра, чтобы выжить в этом мире. Она ответила ему, что поможет изменить мир.       И он не смеялся над этим.       Ни разу.       Она сама по себе была гениальна: собирала его хаотичные мысли в учебные планы, расшифровывала его беспорядочные записи на доске в связные конспекты и мягко напоминала ему о необходимости поесть. Она была тем спокойным и жизнерадостным ядром, вокруг которого могли спокойно вращаться и бурный интеллект Анаксы, и энергия Фаенона.       Её величайшей гордостью и радостью был Сумеречный двор. Он представлял собой заброшенные, заросшие руины между библиотекой и лекционными залами. Гиацина, будучи с рождения связанной с самой жизнью, видела его потенциал. Она проводила месяцы, стоя на четвереньках, вырывая сорняки, высаживая ночные цветы, лепестки которых мерцали мягким светом, и развешивая фонарики, светившиеся, словно пойманные светлячки. Это было её святилище, место тихого исцеления и красоты, и оно стало неофициальным сердцем крыла школы познавателей.       Для Фаенона Гиацина была спасательным кругом. Именно она замечала, когда его улыбка не доходила до глаз, и небрежно подносила ему чашку сладкого чая или просила помочь пересадить особенно упрямый папоротник, тем самым помогая ему сосредоточиться на определённой задаче, когда его мысли были в беспорядке. Она никогда не давила, не лезла в чужие дела. Она просто была — постоянным, тёплым присутствием.       Для Кастории Гиацина была завораживающим парадоксом. Существом столь могущественного происхождения, не стремившимся к власти. Небесным созданием, предпочитающим земной уют. Гиацина была единственной, кто мог подойти к Кастории без тени страха или жалости, болтая о целебных свойствах мха или о сне с говорящими морскими звёздами — но при этом аккуратно осознавая окружающее пространство. Она оставляла на пороге комнаты Кастории маленькие горшочки со светящимися цветами — теми, которые пышно цвели при свете звёзд и к которым не нужно было прикасаться, чтобы оценить их красоту по достоинству.       Но её доброта не была слабостью. Это был выбор, который она делала день за днём. Гиацина чаще улыбалась, чем дышала. Улыбка была её главным и лучшим инструментом, щитом и утешением одновременно. На боль, страх или печаль — будь то скривившееся от боли лицо пациента или опущенные глаза друга — она реагировала лишь драгоценной, искрящейся дружелюбностью. Она щебетала ободряющие слова, предлагала чашку сладкого чая или начинала рассказывать забавную историю о последней попытке Ики втиснуться в крошечную корзинку.       Это был инстинкт целителя, отточенный до совершенства: сделать пространство вокруг себя безопаснее, лучше, светлее. Она впитывала в себя тревогу в комнате и силой воли превращала её в спокойствие.       Но в конце дня, когда последний пациент был перевязан, а последний паникующий студент был успокоен, воцарялась тишина. И в этой тишине тяжесть её наследия давила на неё. Она была целителем, рождённым в роду героев. Её предки сражались с титанами. Её братья и сёстры гонялись по небу за легендами. Их имена были написаны в созвездиях.       Её имя было написано на баночках с травами и в медицинских картах пациентов.       Шёпот преследовал её даже в Роще. Он был тихим, но постоянным, горьким звуком в мелодии её жизни.       — Златиус, которая не может даже копьё удержать.       — Кровь Селиозы, разбавленная до воды.       — Она прячется в грязи, потому что боится неба.       Она слышала это в приглушённых разговорах, которые стихали, стоило ей зайти в зал. Она видела это в их сочувствующих взглядах аристократов из небесного народа. Она чувствовала это в письмах из дома, в которых у неё постоянно спрашивали, когда она, наконец, забудет свои «маленькие увлечения» и примет на себя «истинное предназначение».       Она несла всё это в себе, скрывая улыбкой. Пациентам она нужна была сильной. Друзьям она нужна была светлой. Такой она и была.       Но она знала с уверенностью, пронизывающей до костей, что только благодаря профессору Анаксе все эти шепотки не выливались во что-то по-настоящему отвратительное. Он был её неожиданным, пусть и вспыльчивым щитом.       Анакса, который ничего не уважал и никого не боялся, взглянул на её заявку — на её результаты по восстанавливающей магии и на заявленное желание «понять физику исцеления» — и увидел не неудачницу, а блестящий ум. Он сделал её своей помощницей не из жалости, а потому, что она была единственной, кто мог за ним поспевать.       А ещё он не терпел издевательств в своих владениях.       У него было сверхъестественное чутьё на моменты, когда весь этот шёпот заходил слишком далеко. Он появлялся словно из ниоткуда, с острым взглядом единственного глаза и вовлекал обидчиков в жестокий и тяжёлый спор об эзотерической теории души или грамматических несоответствиях в древних текстах о Титанах. Он говорил с ними, над ними, вокруг них, пока они не разбегались в интеллектуальном смятении и пока их злобные сплетни не забывались полностью перед лицом его неумолимого, хаотичного интеллекта.       Он никогда не рассказывал ей об этом. Никогда не говорил: «Я защитил тебя». Он просто поворачивался к ней после всего, моргал, словно удивлённый её появлением, и произносил что-то в духе: «Гиацина, напомни мне больше никогда не использовать текст профессора Лисиаса об эфирном резонансе. Его понимание гармонического распада в корне неверно», — и уходил, оставляя её в пузыре внезапной умиротворяющей тишины.       Он создал вокруг неё пространство, где её труд ценили за то, чем он был, а не презирали за то, чем не был. В залах школы познавателей её способность исцелять душу считалась столь же важной и значимой, как способность главы школы строить теории о ней. Потому что он так сказал.       И она улыбалась своим пациентам, улыбалась друзьям, улыбалась сквозь тихую боль от того, что её недостаточно для её собственной семьи. Но в тишине Сумеречного двора, в компании одной лишь Ики, она иногда позволяла улыбке угаснуть. Она поднимала взгляд на кусочек фальшивого ночного неба Рощи и позволяла себе почувствовать тяжесть всего этого — разочарования, ожиданий, любви к своему ремеслу, которая ощущалась как бунт.

***

      Это произошло по глупой случайности. Минутному отвлечению. Тяжёлый ящик с алхимическими компонентами, неустойчиво поставленный на полку, соскользнул со стеллажа в кладовой. Гиацина инстинктивно выбросила вперёд руку, не чтобы поймать его — это было бы невозможно, — но чтобы отвести удар от застывшей на месте первокурсницы.       У неё получилось. Студентка была цела и невредима, стояла с широко распахнутыми глазами, но отделалась лишь страхом. Ящик рухнул на каменный пол, флаконы внутри разбились.       А рука Гиацины приняла на себя весь мучительный удар. Резкий, неприятный треск раздался в тесном пространстве, за которым последовала волна тошнотворной, раскалённой боли.       — Всё в порядке! Не волнуйся! Тут всего лишь немного пролилось! — прощебетала Гиацина, но голос её был на целую октаву выше, чем обычно. Она прижала руку к груди, уже чувствуя тёплую, тревожную пульсацию раны. Студентка пролепетала извинения, но Гиацина, воплощение жизнерадостного утешения, отмахнулась от них взмахом здоровой руки.       — Всё хорошо, иди! Я тут справлюсь! Передай профессору Анаксе, что я задержусь всего на минутку!       Как только дверь захлопнулась, её улыбка исчезла. Она прислонилась к полке, подавляя стон. Дело было плохо. Перелом, почти наверняка. Она чувствовала смещение костей и уже начинающееся воспаление.       Она решила это скрыть.       Она была целительницей. Это было её призванием. Она использовала рулон бинтов и шину из аптечки, работая хладнокровно и точно, несмотря на слёзы боли, застилающие глаза. Она соорудила перевязь из лоскута льна, спрятав всё под широким рукавом своей академической мантии. Несколько глубоких, успокаивающих вдохов, мощный мысленный толчок, чтобы справиться с болью, — и на её лице снова появилась улыбка.       Она вышла из кладовой так, словно ничего не произошло.       Остаток дня был настоящей агонией. У Фаенона выдался один из его беспокойных дней, когда в нём бушевала неистовая, хаотичная энергия, нуждающаяся в мягком успокоении. Кастория задала вопрос по особенно сложному тексту из спектральной анатомии, и её палец в перчатке тихо, но интенсивно обводил слова в книге. Постоянным потоком приходили студенты с небольшими травмами, полученными на практических занятиях, с головными болями из-за стресса или с уязвлённым после неудачного эксперимента самолюбием.       И Гиацина позаботилась обо всех. Здоровой рукой протянула Фаенону успокаивающий напиток, и её улыбка даже не дрогнула. Ровным голосом разъяснила Кастории текст. Она накладывала мази, произносила слова поддержки, пока её сломанная рука ныла в самодельной перевязи.       Маленькая Ика знала. Пегасик с большими глазами, полными беспокойства, следовала за ней по пятам, тихо и жалобно попискивая и тыкаясь мокрым носом в её здоровую руку. Гиацина лишь качала головой и шептала:       — Тсс, моя милая девочка. Я в порядке. Ничего страшного. Я им нужна.       Это всё, что она могла сделать. Это и было её предназначение. Быть той, кто всегда в порядке, чтобы и остальным тоже было хорошо. Она не могла быть воином, но делала то, что было в её силах. Она не могла позволить небольшой боли помешать ей.       Она пережила этот день. Пережила последний приём. Она убиралась в Сумеречном дворе, скованными и осторожными движениями, когда в вечернем воздухе вдруг раздался спокойный и знакомый голос.       — Структурная целостность человеческих костей заметно меньше, чем у крепкого ящика, Гиацинтия.       Она застыла, сжимая в здоровой руке лейку. Профессор Анакса прислонился к арке, ведущей во двор, скрестив руки на груди. Он не смотрел ей в лицо, он смотрел прямо на спрятанную под рукавом ей мантии перевязь, и взгляд его был точным и пристальным, как скальпель хирурга.       Её улыбка сразу стала неуверенной и чуть более фальшивой.       — Профессор! Я как раз заканчивала. Не знаю, о чём вы…       — Ты с третьего перерыва полагаешься только на левую сторону, — спокойно заявил он, — Твой цвет лица на три оттенка бледнее, чем обычно. Ты избегаешь жестов этой рукой, что для тебя статистически аномально. К тому же, Ика целый день издаёт звуки, говорящие о том, что что-то совсем не так.       Тщательно выстроенное самообладание Гиацины дало трещину. Улыбка наконец погасла, и боль, которую она сдерживала весь день, нахлынула на неё, вызывая новый поток слёз. Она отвела взгляд, устыдившись.       — Я… Я справлюсь. Мне нужно…       — Садись, — сказал Анакса, и в его голосе больше не было академической остроты, он стал невыносимо мягким. Он не стал дожидаться, когда она послушается, и просто подошёл ближе, чтобы подвести её к каменной скамье. Ика тут же положила голову Гиацине на колени, тихонько поскуливая.       Анакса опустился перед ней на колени.       — Дай посмотрю.       Подрагивая, Гиацина позволила ему осторожно сдвинуть рукав её мантии, обнажив неумело наложенную повязку. Он не стал её ругать. Его пальцы, обычно испачканные чернилами или мелом, были на удивление нежны, когда он начал разматывать грязную ткань.       — Ты не сможешь исцелить других, если сама будешь ранена, — пробормотал он, полностью сосредоточившись на её травме, — Это термодинамически невозможно. Энергия не может возникнуть из ничего. Даже твоя.       — Но я нужна им, — прошептала она тихим голосом.       — Да, — согласился Анакса. Он оценивающе осмотрел уродливый, распухший перелом, — Но ты нужна нам целой и невредимой. Нам не нужна мученица. Мученичество, с академической точки зрения, — дело крайне неэффективное и неприятное.       Он засунул руку в, кажется, бездонные карманы своего плаща и вытащил небольшую аптечку, которую Гиацина собрала для него несколько месяцев назад. Уверенными и точными движениями он начал накладывать нужную припарку, чтобы снять отёк, а затем вправил кость — быстрым, резким движением, от которого она ахнула.       — Люди будут говорить, — жалобно произнесла Гиацина, когда он начал накладывать чистую повязку, — Что я слаба. Что настоящий златиус…       — Настоящему златиусу хватило бы здравого смысла обратиться за помощью вместо того, чтобы пытаться вылечить перелом с помощью грязной тряпки, — перебил Анакса, не поднимая глаз, — Мнения глупцов — это данные, которые нужно регистрировать и игнорировать, Гиацинтия. Но точно не истины, которыми стоит жить.       Он закончил накладывать повязку и наконец поднял на неё взгляд, пристально наблюдая за ней своим единственным глазом.       — Твоя ценность не в твоей стойкости к боли. Она в твоём разуме. В твоих руках. В твоём сердце. И всё это становится гораздо менее ценным, когда ты вот так тратишь энергию на всё моё крыло.       Он встал, протягивая ей руку — не к раненой, но к здоровой её руке.       — Пойдём. Я попрошу Фаенона принести тебе ужин. А ты отдохни. И это не предложение. Это распоряжение твоего научного руководителя.       Впервые за день Гиацина почувствовала, как слабеет железное напряжение в её плечах. Тяжесть её тайны, её вынужденной игры исчезла. Её заметили. Не как разочарование или символ, а как раненого человека. О ней позаботились.       Она взяла Анаксу за руку, и её улыбка вернулась, но теперь маленькая, искренняя и полная усталой благодарности.       — Да, профессор.       — Хорошо, — сказал он, и лёгкая одобрительная улыбка тронула его губы, — А теперь пойдём. И постарайся больше не ранить мою помощницу. Тебя удивительно трудно заменить.       В ту ночь, после того, как Анакса отпустил её, предупредив, что если она не отдохнёт, то на утренней лекции испытает на себе его гнев, Гиацина лежала, свернувшись калачиком на боку в своей узкой кровати, а рядом тёплая Маленькая Ика прижалась к её животу.       Гиацина посмотрела на тени листьев, танцующие на потолке, и прошептала в темноту, словно признаваясь самой ночи:       — Мне не обязательно быть Селиозой.       Слова дрожали у неё на языке. Она всё равно повторила их, чуть твёрже, как будто проверяя их на прочность. Всю жизнь она верила, что должна пылать так же ярко, как пламя, за которым гнались её предки, но сегодня вечером, когда решительная доброта Анаксы всё ещё отдавалась эхом в её груди, она поняла, что ей не нужно быть факелом, сжирающим самого себя.       Она могла исцелять. Она могла улыбаться, даже под угрозой своему здоровью и жизни. Она могла сплотить целый двор смехом, и это тоже было своего рода мужеством. И может быть — просто может быть — этого было достаточно.       Ика тихонько пискнула, словно соглашаясь. Гиацина зарылась лицом в её мех, и на этот раз вместо того, чтобы представлять, как она несёт факел, который никогда не сможет поднять, она позволила себе представить, как её саму сквозь тьму несут крылья, ритмично хлопающие за спиной.       И с этой мыслью она наконец уснула.