Часть 4: Анакса

      Анакса всегда знал, что его ученики никогда по-настоящему не хотели с ним расставаться. Они следовали за ним по залам Рощи, по освещённым фонарями дорожкам двора, присоединялись к нему в тихих уголках, где он проверял их работы с обилием красных чернил и нежности. Но как птица однажды должна выгнать своих птенцов из гнезда, так должен был поступить и он.       Он не отказывался от них — никогда. Он не мог вынести мысли об этом. Даже когда они закончили обучение, когда их называли Спасителями, Девами или Целительницами, Анакса продолжал за ними присматривать. Он прислушивался к каждому шёпоту о них в Охеме, к каждому их упоминанию на Агоре. Он считал своим долгом знать, когда Кастория пропускала обед из-за учёбы, когда Фаенон смеялся слишком громко, чтобы скрыть усталость, и когда Гиацина слишком долго засиживалась у постели больного.       Он не верил ни в проклятое пророчество, ни во всемогущество титанов. Не верил в судьбу, перед которой другие так охотно преклонялись. Он верил только в своих учеников — в их кривые улыбки, в их глупую стойкость, в их способность, спотыкаясь, продолжать идти, даже когда земля уходила у них из-под ног. Вот почему он отпустил их. Вот почему он шёл позади, невидимый, но всегда рядом.       Чего Анакса не ожидал, так это того, что однажды они ответят ему тем же.       У Анаксы были свои тайны, бережно спрятанные за слоями чернил и пергамента, словно за доспехами. Безжалостно нагрянувшее чёрное течение стёрло его родину, вплоть до имени. Он потерял единственную семью, которая у него когда-либо была — свою сестру.       Она была дрессировщицей, грубоватой, но с мягким голосом, из тех, кто мог заставить слушаться даже рычащего зверя. Она отдавала своему тихому, решительному младшему брату все деньги, которые только могла наскрести, и подсовывала ему в руки книги, даже когда сама голодала. Она сделала всё, чтобы отправить его в Рощу муз.       И в тот момент, когда Анакса отправился туда, на его родину пришло чёрное течение. Весть настигла его в дороге, но он уже сидел в повозке торговца, уже был слишком далеко. Друг-торговец помог ему вернуться, но когда чёрное течение отступило, оказалось, что возвращаться было уже некуда. Анакса кричал, рыдая в объятиях торговца, пытаясь снова броситься в осквернённые земли. Ему не дали услышать последние слова сестры. Ему даже не дали умереть вместе с ней.       В тот день он молился до крови из горла. Но титаны не ответили. И когда его наконец привезли в Рощу, слабого, дрожащего мальчика, вытащенного из руин, Анакса спрашивал себя: если титаны были такими всемогущими, такими милосердными, то почему они оставили его сестру? Почему они оставили его?       Лишь годы спустя, с холодной ясностью, рождённой годами обучения, он познал истину: эти «боги» были всего лишь златиусами из предыдущего цикла, одарёнными всемогуществом. Он не преклонялся перед ними. Он преклонялся лишь перед живыми — перед своими учениками, перед своими подопечными, перед детьми, которых он не позволял миру украсть, как тот когда-то украл у него сестру.       Сегодня была годовщина её смерти. Он никогда не говорил об этом, никому не говорил — ни Фаенону, ни Гиацине, которые всегда его понимали, — Анакса носил эту дату, словно камень на своей груди. Каждый год в этот день тяжесть давила всё сильнее, как будто само время вспоминало о нём. Он продолжал заниматься своим делом, как и всегда: ровным голосом читал лекции, твёрдой рукой делал записи и исправлял ошибки. Но за этим гладким фасадом что-то внутри него заходилось дрожью.       Он привык нести горе в одиночку. Годы научили его держать печаль в себе, превращать боль в точность, а скорбь — в логику. Но годовщины всегда заставляют старые раны кровоточить с новой силой.       Обычно колкости в его адрес редко проникали ему под кожу. Человеку мыслящему не было дела до чужой мелочной злобы. Его давно уже не волновала бездумная клевета, перешёптывания коллег и пренебрежительное хмыканье так называемых верующих, когда он прямо заявлял о лживости всемогущества титанов. Обычно подобное отскакивало от него, как стрелы от камня.       Но сегодня… сегодня оскорбления вонзались чуть глубже, словно ножи, нашедшие трещины в изношенной броне. Он заметил, что отступает там, где обычно твёрдо стоял на своём. Даже сарказм Аглаи, который в другие дни он мог остроумно парировать или игнорировать с холодным молчанием, ранил чуть сильнее. Её горькие слова о его «неверии», её явное презрение к его отказу поклоняться титанам как богам — всё это царапало его кожу. У него не было сил отвечать на её колкости с привычным жаром.       Потому что сегодня он хотел лишь одного. Снова сидеть рядом с сестрой. Наслаждаться её смехом, когда она дразнит его за слишком серьёзное лицо. Видеть, как её загорелые руки гладят перья полудикого ястреба, которого она уговорила показать немного ласки. Слушать, как она называет его младшим братом, так, словно может защитить от всего мира.       Но он не мог. То место, та жизнь сгорели дотла, когда нагрянуло чёрное течение, в своём бесконечном голоде поглотив его дом. Его самого спасла лишь случайность и отчаянные руки друга-торговца, который утащил его прочь. Он не был достаточно быстрым, чтобы успеть вернуться за ней, не был достаточно сильным, чтобы справиться с ужасом, настигшим его деревню, не был достаточно удачливым, чтобы хотя бы услышать её последние слова. Воспоминание осталось в нём глубоким шрамом: её голос был потерян для него навсегда, но звук его собственных криков, когда его уносили прочь, всё ещё эхом раздавался в его голове.       И он молился в тот день, мальчик, который был ещё слишком мал, чтобы верить. Он молился титанам изо всех сил. Но ни один из них не ответил. Ни один не протянул руку. Чуда не произошло. Позже он узнал, почему: так называемые боги были всего лишь златиусами, такими же, как и он сам, проживающими циклы, которые не могла разорвать никакая молитва.       И сегодня, в годовщину, Анакса нёс в себе не только свою скорбь, но и горький привкус этого откровения. Сегодня он чувствовал себя измотанным. Сегодня он жаждал, с усталостью, превосходящей его годы, быть где угодно, только не здесь. Быть с ней. Успеть её спасти.

***

      Этот день он обычно проводил у своей могилы.       Он подготовил её давно, тихо и решительно, и никому о ней не рассказал. Не потому что было больно, а потому, что хотел, чтобы его уход — когда он наступит — прошёл как можно мягче и спокойнее для тех, кого он любил. Никакой суеты, никаких споров о ритуалах или месте упокоения. Всё уже было готово, чтобы не обременять руки, когда будут обременены сердца.       Раз в год он приходил сюда. Начищал до блеска камень, обводя каждую линию выгравированных геозавров и следя за тем, чтобы ни один из драгоценных узоров не стёрся от времени или непогоды. Его руки были руками учёного, обычно переворачивающими страницы и держащими мел, они всегда были в пятнах от чернил и меловой пыли. Сегодня он слишком долго смотрел на них, словно они могли ответить за всё, чего не сумели сделать — не смогли спасти, не смогли удержать, не смогли помочь.       Обычно никто не видел его с этой стороны. Он позаботился об этом. Профессор был сильным, стойко переносящим невзгоды, чтобы у его студентов был человек, на которого они могли опереться. Но тихая прогулка до собственной могилы была ритуалом, личным и необходимым способом сохранить душевное равновесие.       Однако сегодня всё было по-другому.       Он был не один.       Они думали, что хорошо спрятались, тайно за ним проследив. Анакса почти улыбнулся этой мысли, но в груди было слишком больно, чтобы улыбка могла коснуться губ. Для них он, возможно, навсегда останется непоколебимым профессором. Но постепенно, болезненно, они осознавали, что даже у самых крепких плеч могут быть свои трещины.       Анакса позволил им думать, что не заметил их. Он не отрывал взгляд от камня, в последний раз погладив пальцами выгравированные завитки и позволяя своим студентам наблюдать за ним из укрытия. Часть его — та, которая в такие дни всё ещё желала, чтобы рядом была сестра — испытывала тихую благодарность за то, что кто-то всё ещё заботится о нём.       Закончив полировку, Анакса полез в сумку и вытащил маленькую потрёпанную книжку со сказками. Корешок был потрескавшимся от времени, а уголки мятыми. Это была та самая книжка, которую сестра читала ему у огня, пока её голос вплетал тепло в каждое слово, а ночь за пределами их маленького дома казалась слишком большой и ненасытной.       Он положил книгу на колени, прижав ладонь к обложке. Его губы шевелились в тихой молитве, которую он редко произносил вслух, — обращённой не к холодным, далёким небесам и не к могучим титанам, которые ни разу ему не ответили, а к Танатос, титану Смерти.       — Пусть она обретёт покой там, куда я не смог за ней последовать, — прошептал он хриплым голосом, — Пусть её покой будет безмятежнее, чем мир, который она оставила позади.       Он открыл книгу и начал читать. Медленно, тихо, словно сестра всё ещё могла его слышать. Голос его время от времени дрожал, но он не останавливался. Слова лились в воздух, обволакивая могилу и его самого, пока строки не расплылись перед его глазами и он не откинулся назад, на камень. Его глаза закрылись, ресницы были влажными. Наконец, изнеможение взяло над ним верх, книга выскользнула из его рук, и он погрузился в хрупкий сон.       Из-за угла наконец выглянули трое учеников.       Гиацина первой вышла вперёд, её обычное сияние сменилось молчанием. Она присела рядом с Анаксой и с невыносимой нежностью смахнула слёзы, подсыхающие на его щеках. Она не болтала, не пыталась заполнить тишину — лишь с благоговением вытирала его лицо, будто охраняя тайну.       Следующим подошёл Фаенон, опустившись на колени и просунув руки под хрупкое тело профессора. Он осторожно поднял Анаксу, словно опасаясь, что тот разобьётся в его руках, и прижал его к своей груди.       Кастория задержалась лишь на мгновение, склонив голову. Она тихо прошептала молитву, слова о смерти и памяти, её рука замерла над могилой, и узор с геозаврами засиял с новой силой. Затем она аккуратно подняла ткань, которой он протирал камень, и лежащие рядом вещи, принесённые Анаксой, и положила всё в его сумку.       Втроём они покинули могилу, забирая с собой своего профессора, — не как студенты, идущие рядом с учителем, но как дети, провожающие домой человека, который их когда-то направлял.       Они тихо несли его по извилистым тропинкам Рощи, и лучи заходящего солнца озаряли золотом листья вокруг. Когда они добрались до скромного дома Анаксы, маленькая Ика уже порхала рядом, и её крошечные крылья тревожно затрепетали в воздухе, словно возвещая об их прибытии.       Дверь скрипнула, впуская их в пространство, которое всем своим видом заявляло, что принадлежит их профессору. Стены были увешаны фотографиями в рамках, на каждой из которых были запечатлены важные события, но не из его жизни, а из их — сданные экзамены, первые победы, маленькие праздники, которые он с гордостью отмечал с куда большим размахом, чем они считали нужным. Безделушки и подарки, которые они дарили ему год за годом, стояли на полках: кривоватый глиняный амулет Гиацины, аккуратно сложенный шарф Фаенона, украшенная серебряная бусина Кастории. Всё это было выставлено напоказ, как сокровища, безо всякого стеснения.       Взгляд Кастории стал мягким, когда она оглядела комнату. С присущей ей практичностью она начала собирать одеяла и подушки, выкладывая из них на полу просторное, мягкое гнёздышко. Со стороны это казалось неким священным ритуалом.       Фаенон опустил профессора на импровизированное ложе, аккуратно подоткнув края одеяла. Анакса не шевелился, его дыхание было ровным, а напряжение во лбу наконец-то спало во сне.       Гиацина первой скользнула к нему, молча прижавшись, словно одно только её тепло могло защитить его от кошмаров. Фаенон последовал за ней, ложась с другой стороны от профессора, его рука легко опустилась рядом с рукой Анаксы — он был похож, скорее, на стража, нежели на друга, но его взгляд смягчался каждый раз, когда он смотрел на Анаксу.       Закончив с одеялами и подушками, Кастория устроилась на диване недалеко от них. Оттуда она могла видеть всех троих, и на её обычно серьёзном лице теперь была безмятежность. Она позволила себе откинуться назад, любуясь мирной картиной перед глазами.       В небольшом домике воцарилась тишина, наполненная лишь тихим ритмом их дыхания. Сейчас они не были студентами, а он не был их профессором. Они были четырьмя душами, нашедшими друг в друге компанию, участие и заботу.       В этой тишине Анакса зашевелился. Его ресницы затрепетали, а взгляд, затуманенный и расфокусированный, скользнул по троице, собравшейся вокруг него. Гиацина прижалась к нему и свернулась калачиком, Фаенон был рядом, как верный страж, а Кастория растянулась на диване, но так, чтобы наблюдать за всеми.       На мгновение он моргнул, словно не веря своим глазам. Затем уголки его губ приподнялись, и на лице появилась слабая, усталая, но искренняя улыбка. Он тихо и удовлетворённо вздохнул — убедившись, что не один.       Не произнеся ни слова, он снова закрыл глаза, и улыбка не сходила с его губ, пока сон вновь не поглотил его.