ГЛАВА I. Сломанная присяга

⸻ ꙮ ⟟ ᚱ ᚢ ᚾ ᚨ ⸻

«Те, кто клялся свету, первыми научились закрывать глаза».

(старое руническое предание Мондштадта)

⸻ ꙮ ⟟ ᚱ ᚢ ᚾ ᚨ ⸻

— О да! Поднимем тост за славных искателей приключений! За рыцарей Ордена тоже не забудем поднять бокалы! Ведь именно благодаря их отваге, мудрости и бесстрашию жители Мондштадта могут спокойно спать по ночам! Говорившая, хрупкая на вид девушка внезапно вскочила, запрыгнула на скамью, а оттуда ловко перебралась на перила балкона второго этажа, привлекая к себе всеобщее внимание. — Шесть лет назад они нашли меня на границе жизни и смерти. Одинокую, беспамятную, забывшую собственное имя и оттого смертельно испуганную. И кто помог мне обрести дом и смысл? Ордо Фавониус. Да-да, они. Рыцари. Спасители. Наставники. — Она на миг замолчала, словно собираясь с мыслями, а затем резко продолжила, голосом, полным ядовитой усмешки: — И потому, друзья мои, я прошу: когда я умру — пусть похоронят меня за плинтусом. Это будет справедливо. Сквозь шум таверны прошелестел шепот, недоверчиво-протяжный. Мона лишь прикрыла лицо ладонью, не поднимаясь со скамьи. — Опять она со своими странными речами, — тихо посетовала девушка в широкой шляпе астролога, поглядывая на слишком громкую подругу. За одним из столов «Доли ангелов» сидели капитан кавалерии, звездочет и скаут. Никто из них не ожидал, что вечер обернётся представлением. Да еще таким. — Дорогие рыцари, собравшиеся в этой теплой таверне! Поднимем бокалы за вас, славные стражи чести и доблести! — продолжила девушка, пылко и дерзко. — За ваши блестящие доспехи, такие же холодные, как и ваши сердца! За ваши подвиги, звучащие так громко, что даже вино в наших бокалах начинает им завидовать! Кейя сидел, не отрывая взгляда от подчинённой. Он теребил Глаз Бога и крепко сжимал кружку, но не сделал ни одного движения. Только брови слегка дернулись от раздражения, он произнес: — Так-так-так… Пора закругляться. Уже сказала лишнего. Толпа в таверне сначала смеялась, потом притихла. Пьяные глазёнки с интересом следили за каждым жестом, словно угадывая, сумасшедшая она или гениальна. — Вы сражаетесь с драконами, спасаете людей… Но кто спасёт нас от вашей лжи? От молчания, когда умирают те, кто вам доверял? — голос её набрал остроты и хлесткости. — Так выпьем же за ваше безразличие! Пусть оно будет горьким, как слёзы родных, потерявших любимых по вашей вине. За вас! Тишина, будто выстрел. В таверне повисло тревожное оцепенение. Слишком трезвые — опустили взгляды. Пьяные — затаили дыхание. — Надо снять её оттуда, — резко сказала Мона, поднимаясь из-за стола. Тем временем Эгель, словно пират, переместилась на столб у лестницы, прижавшись к нему как к спасительному якорю. Она была великолепна в своей разрушительной решимости. В её теле жила буря. В её глазах — конец света. — Поднимем бокалы за Орден! — почти пропела она. — За тех, кто так искусно прячет правду под забралами и присягами. За тех, кто умеет заткнуть любой крик — бюрократией, тайной, приказом. Эмбер вздрогнула. В воздухе запахло озоном, будто вот-вот ударит молния. Эгель Гроггер стояла на перилах верхнего яруса таверны «Доля ангелов» — хрупкая фигура на фоне золотого света и гулкого, притаившегося зала. Внизу кто-то уронил кружку, но никто не обратил внимания. Все слушали. — Мой жених погиб в экспедиции. Экспедиции, отправленной вами! — Эгель тяжело сглотнула. — Я просила помощи. Расследования. Хотела понять, что с ним случилось… А вы просто закрыли дело. Закрыли! Потому что так проще. Потому что один человек — не потеря. Потому что в Мондштадте таких, как он, много. Вы, наверное, даже учитесь этому. Есть у вас такой курс? «Как делать вид, что ничего не произошло»? — Эгель! — рявкнул Кейя, вставая. — Спускайся немедленно. Или я сниму тебя сам. Девушка едва держалась на ногах. Всё перед глазами плыло, но в этой пьяной дымке она видела ясно. Капитан. Орден. Их холодное безразличие. — О, капитан… — голос её стал низким и опасным. — Знаете, когда рухнула моя вера в вас? Когда вы оставили меня один на один с моими вопросами и болью. Так выпьем же — за вашу «честь» и «доброту», такие же пустые, как ваши речи! С этими словами она осушила бокал до дна. Затем ловко — как будто вовсе не в ней плескался литр алкоголя — спрыгнула с перил прямо на лестницу и оказалась перед Кейей. — Вот он, мой меч! — она подняла его над головой. — Символ моей веры в вас… В этот миг её взгляд наткнулся на пару тёмно-алых глаз в толпе. Кто-то, кого она не ожидала увидеть. Ком подступил к горлу. — …На этом мои полномочия всё. Меч с глухим лязгом упал на ступени и покатился вниз, оставляя за собой звенящую линию финала. Это была не просто сцена — это была пощёчина всему Ордену. Все молча следят за происходящим. Никто не смеет шелохнуться. — Как вы оставили меня с моим горем — так и я оставляю ваш Орден. Я больше не хочу быть частью организации, которая боится правды. Я знаю, капитан: мой уход — не великая потеря для вас. Но для меня — это освобождение. — Заканчивай спектакль, — глухо произнёс Кейя. — Ты знатно перепила. Эгель… Всегда тихая. Улыбчивая. Исполнительная. А сейчас… перед ним стоял человек, выжженный изнутри. Он вдруг ясно увидел: что-то в ней сломалось окончательно. И это было страшно. Он знал, что она долго боролась с внутренними демонами: около месяца или того больше. Как скрывала эмоции, словно они были опасным секретом. Каждый день она вставала с постели, собирала себя в кучу и шла на патруль. Как она умоляла показать ей изуродованное до неузнаваемости тело возлюбленного. Как просила рассказать, что с ним произошло. Как требовала провести расследование гибели жениха и его группы, потому что в докладе с той экспедиции было слишком много несостыковок и «но». Как кричала, чтобы ей дали хоть какую-то информацию. И как в один день она просто замолчала и стала будто прежней. Как на похоронах стояла особняком от всех, рядом со стариком-отцом умершего жениха. И все вздохнули с облегчением, когда она наконец перестала задавать вопросы. На лицах коллег — каменные, безучастные выражения. Они подходили к ней, иногда кивали, спрашивали: «Как ты сегодня?» — и в этих словах звучало не участие, а холодная формальность. Их соболезнования были пустыми, как затертые фразы на похоронной ленте. Вежливый протокол, не больше. Она проходила мимо коллег — рыцарей, что смеялись, вспоминали былые победы, хвастались успехами. А она — как тень. Как призрак, которого некому заметить. Её голос давно перестал звучать в этих стенах. Сердце было разбито. Одиночество стало не чувством, а средой обитания. Она жила в клетке из невидимого стекла, где никто не слышал, как она стучит изнутри. И всё это Кейя читал в её глазах. В этих ярко-синих, когда-то живых, а теперь — полных бездны. В них была густая, тягучая смола, от которой невозможно было отвести взгляд. Это были глаза человека, пережившего крушение веры. Она больше не выглядела жертвой. Она была — воином. Сломанным, горящим, и всё же воином. И даже он, закалённый капитан, едва не дрогнул под этой бурей. — Ты очень пьяна, — сказал он наконец, осторожно, почти ласково. — Пойдём. — Вы не поймёте меня, капитан, — прошептала она, не отводя взгляда. — Вы даже не на моей стороне. Никогда не были. Она оглянулась на притихший зал. Посетители, затаив дыхание, ждали кульминации. Они уже не были просто зрителями — они стали присяжными. — К чёрту этот мир! — выкрикнула она. Голос сорвался, но прозвучал так, будто его услышали даже за стенами таверны. — К чёрту ваши законы! К чёрту ваших богов! Я всего лишь НПС… и я так устала! Повисла звенящая пауза. Затем она резко развернулась и пошла к выходу. Уже у двери остановилась, обернулась — и подняла руку. Средний палец, отчаянный жест в сторону всех, кто сделал вид, что её боль — это шум. Но для гостей таверны этот жест остался загадкой. Они не поняли. Посчитали это очередной странностью Эгель. Кейя молча встал и пошёл за ней. — Завтра она будет сгорать со стыда, — заметила Мона, глядя ей вслед. — И проснётся знаменитостью, — грустно добавила Эмбер, проводив её взглядом. Кейя задержался у лестницы, потёр виски и произнёс: — Надо срочно пресечь возможные попытки устроить революцию на фоне этой пьесы. Пьяным хватает пары слов, чтобы начать писать манифест. Эмбер, сегодня ты патрулируешь улицы. На всякий случай. — Есть. — А мне… — он взглянул в зал, где уже начинали перешёптываться, — нужно объяснить публике, что это была частная постановка. Узкий круг. Закрытый показ. И что любое обсуждение будет караться. Как минимум — лишением должности.