ГЛАВА II. Разбитый символ

…А потом — сон. Полуденный зной. Воздух стоит тёплый, почти сладкий. В тени веранды пахнет подвяленной мятой, клубничной пыльцой и тёплой землёй. Эгель — лет семь, босиком, с миской ягод на коленях. Рядом сидит мама, ловко очищает клубнику от хвостиков, бросает ягоды в сахар и рассеянно смотрит на огород, в сторону разросшихся грядок. — Ты знала, что бабушка клубнику вообще не любит? — вдруг говорит она, будто сама себе. — А сажает её каждый год. Эгель поднимает взгляд, недоумённо нахмурив лоб. — Почему? — Потому что дедушка Адам её обожал, — мягко отвечает мама. — А твоя бабушка… если любит — отдаёт всё. До последнего. Даже если сама потом кашляет от этих ягод, всё равно будет растить, полоть, укрывать. В голосе мамы — не ирония, не упрёк. Скорее — усталая нежность. Тёплая, чуть печальная. Но Эгель слушает настороженно. Она не совсем понимает. — Но ведь она говорит, что клубника — королева ягод, — шепчет она, глядя в сахарную миску. — Так и говорит, — улыбается мама. — Хотя каждый раз морщится после первой. — Бабушка хорошая, — твёрдо говорит Эгель. — Она хорошая. Но сложная, — тихо поправляет мама. — И упрямая. И… большая фантазёрка. Иногда мне кажется, она вообще не отсюда. Как будто из другого мира. Она замолкает. На веранде звенит насекомое. Потом мама вздыхает, будто решившись произнести что-то давнее: — Когда она была моложе, говорила странные вещи. Про какие-то земли, где звёзды висят ниже облаков. Где травы светятся ночью, а люди управляют стихиями. — Ага, — кивает Эгель. — И ещё про говорящих драконов. Я помню. — Я думала, она шутит, — вздыхает мама. — А может… и сама верила. Мгновение тишины. В воздухе колышется марево. Миска в ладонях тёплая, сахар тает, пальцы липкие. Солнце выцветает до медового блика на волосах мамы. А за домом — звонкий, молодой смех бабушки. Такой, каким Эгель давно его не слышала. Звучит слишком радостно. Слишком живо. Слишком — из другого времени. Эгель хочет обернуться. Посмотреть. Спросить: правда ли? Правда ли… Правда ли бабушка так сильно любила деда? Как она могла найти в себе силы жить дальше, когда его не стало? Как могла улыбаться, говорить про грядки и чай, шутить про ягоды — и всё так, будто сердце не раскрошилось? Как могла… продолжать любить? Горячо. Целиком. И их, и этот дом, и свою жизнь — уже без него. Эгель хочет спросить это вслух, но губы молчат. В том сне она ещё ребёнок, а в сердце — уже взрослая боль. Взрослый вопрос. И слишком взрослая тишина в ответ. Она тянется — глазами, дыханием, кожей — к маминому силуэту, к голосу, к смеху бабушки за домом. Но всё начинает таять. Вокруг будто падает дымка: сначала теряются звуки, потом — запах мяты, сладкого сока, земли. Солнце блекнет, становится бестелесным, как свет за занавеской. Бесполезно. Мгновение — и всё распадается, как сахарная вата, брошенная в воду. Она проснулась — хотя куда охотнее предпочла бы не просыпаться вовсе. Память, словно проклятие, никуда не делась. Каждое слово, каждый жест, драматичный уход, шокированные лица — всё всплыло с пугающей, почти болезненной чёткостью. Эти воспоминания сидели в ней, как застывшие иглы в коже, не давая покоя. Эгель лежала в лазарете храма. Место ей давно знакомое: после очередного приключения или неудачной вылазки её частенько приносили сюда с ранами и ушибами. Просторный зал купался в мягком свете, струившемся сквозь высокое витражное окно. Цветные лучи разливали по полу абстрактные узоры, будто напоминая: мир всё ещё красив — даже когда ты в нём разбит. Этот солнечный свет, слишком яркий и спокойный, казался насмешкой. Она лежала на ослепительно белой постели, среди звенящей тишины. В воздухе витал терпкий аромат целебных трав, вперемешку с чем-то горьким, до боли знакомым — запахом утраты и вины. Мысли блуждали, спутанные, как нити в узле. Привкус вина на языке был омерзительным — и красноречиво напоминал, как легко теряется контроль. Свет резал глаза, от него мутило. Эгель зажмурилась, надеясь спрятаться в темноту, но там её встретила та же качка и тяжесть. Тело ощущалось чужим, как будто всё ещё не принадлежало ей. Разум пробуждался медленно, вялый и разбитый, словно после долгого и мучительного сна. Это было её первое настоящее похмелье — с гулом в голове и пустотой внутри. И всё же в этом разбитом состоянии была странная, болезненная благодать. Боль притупляла страх. Похмельная пустота словно вытеснила паническую тоску, которая гнездилась в груди последние дни. Да, внутри по-прежнему разрасталась липкая скорбь, но теперь она была чуть дальше — за мутной завесой недомогания. Это было почти утешением. Почти… освобождением. Иллюзия, конечно. Опасная, соблазнительная — но разве не в этом было её коварное утешение? Дверь лазарета приоткрылась, и в проёме появился знакомый силуэт. Капитан кавалерии, с улыбкой, удивительно мягкой для его обычно ироничного выражения лица. В одной руке он держал охапку полевых цветов, в другой — её меч. Тот самый, который вчера с такой бравадой был брошен посреди таверны. — Ну что, — сказал он, с ленивой полуулыбкой. — Не слишком ли сильно вчерашние тосты ударили по тебе? Эгель резко подняла взгляд. Щёки мгновенно вспыхнули. Она живо вспомнила, как с энтузиазмом поднимала бокал «за честь рыцарей»… а затем, чуть ли не песней, попрощалась с Ордо Фавониус, обрушив на него весь свой накопившийся сарказм. — Я… эээ… — пробормотала она, тщетно подбирая слова. — В общем… всё нормально… ну, почти. Капитан подмигнул и хмыкнул: — «Почти» — звучит обнадёживающе. Значит, ты сегодня не собираешься в бой с похмелья? Она отвела взгляд, стыдливо. Едва ли не удивилась сама себе — что силы на стыд у неё ещё остались. — Просто… немного устала, — пробормотала она. — Устала? Или всё-таки хочешь провалиться сквозь землю? — с лёгкой насмешкой уточнил он. — Признаю, вчера я переборщила… — прошептала Эгель, чувствуя, как от этих слов щемит внутри. — Да не переживай. Мы все время от времени нуждаемся в маленьком празднике. Видимо, тебе просто нужно было выпустить пар. Он протянул ей меч и добавил, почти шепотом: — Главное — не теряй себя окончательно. Эгель осторожно взяла меч, словно впервые прикасалась к собственному отражению. Капитан всегда умел подобрать нужные слова — с неожиданной точностью, будто слышал то, что человек сам не решался произнести. Его уверенность, умение говорить на темы, о которых другие предпочитали молчать, обычно приносили облегчение. Но сейчас что-то изменилось. Речь, прежде лёгкая и искренняя, звучала будто выученная по сценарию. Он по-прежнему знал, что Эгель нужна поддержка, но, похоже, сам не понимал, как её выразить. Раньше чужие переживания его мало волновали. Едва ли он вообще обращал внимание на тонкости чувств — и вот теперь, вдруг, стал задумываться. Это удивляло. Даже пугало. — Я подумал, тебе это пригодится, — сказал он негромко и протянул букет. Эгель с сомнением посмотрела на яркие цветы, казавшиеся почти неуместно живыми в тусклом свете лазарета. Она медленно подняла руку, позволила пальцам коснуться тонких лепестков. Цветы были тёплыми на ощупь — живыми. Слишком живыми. И оттого — хрупкими. Внезапно ей стало страшно, что они рассыплются в прах от одного неверного движения. — Спасибо, — произнесла она негромко, будто слово это застревало в горле. Простая благодарность далась ей с трудом, будто за ней стояло нечто большее: недоверие, сомнение, страх. Она всё ещё видела в его жесте двойное дно — может быть, скрытую насмешку, может, попытку манипуляции. Капитан конной кавалерии умел добиваться своего — и редко действовал просто так. — Зачем вы пришли, капитан? — спросила она, чуть напряжённо. — Неужели я не могу поинтересоваться самочувствием своей подчинённой? — Не думаю, что это тот случай. Вы здесь не просто из вежливости. Он усмехнулся краем губ, но выражение его лица быстро потускнело. — Я серьёзно, Эгель. Мне не нравится видеть тебя такой. Она посмотрела на букет в его руках, затем подняла глаза на него. Взгляд капитана не содержал привычной иронии или подтекста — лишь прямую, откровенную усталость. Это сбивало с толку ещё сильнее. — Вы пришли, чтобы выгнать меня из города после вчерашнего? — спросила она, будто на автомате. Капитан тяжело вздохнул, улыбка исчезла совсем. — Я пришёл не для того, чтобы выгонять или осуждать. Вчера… я увидел, как глубоко ты зашла в эту яму. Яму, в которой всё становится безразличным — и себе, и другим. Поверь, я уже видел подобное. И однажды не успел помочь. Потерял человека. Почти полностью. И я не повторяю ошибок дважды. Поэтому я здесь. Не потому, что ты рыцарь. Потому что ты — человек, которому больно. И если я могу чем-то помочь… хоть чем-то… — он на мгновение замер. — Скажи, что тебе нужно. Хочешь поговорить? Хочешь — просто молчать рядом. Я не тороплюсь. Он смотрел на неё серьёзно, без давления, без приказа. Просто — человек перед человеком. Эгель на миг поверила в искренность, но тут же сомнения нахлынули с удвоенной силой. Она знала: Орден вечно боится потерять бойцов. Их катастрофически мало, замена долгий и рискованный процесс. Выгнать пьяного рыцаря было бы просто. Но капитан — он только ли для Орденской выгоды здесь? Или что-то другое? — Я чувствую, как постепенно угасаю, — проговорила она, едва слышно. — Со мной всё в порядке… физически. Но в голове — только он. Скажите, как жить дальше? Время не лечило. Глаза давно высохли, и душа тоже. Каждый день — пустая череда. В её голове Кристофер жил своей жизнью, не давая покоя. Её самая заветная мечта — чтобы всё это просто исчезло само. — Для начала, не превращайся в ту, кого половина города начнёт ненавидеть, — сказал капитан с легкой усмешкой. — Я про поклонников Ордена. Ты вчера по ним хорошенько проехалась. Шея вспыхнула. Хотелось исчезнуть. — Я не могу оставить Криса в прошлом. — И не сможешь, — тихо ответил он. — Прошлое будет накатывать, как прилив. Особенно сначала — всё будет о нём напоминать. Её поразила его откровенность. Он, этот всегда уверенный, чуть насмешливый командир, вдруг заговорил иначе. Она знала: он тоже когда-то пережил нечто похожее. Возраст, обстоятельства — всё совпадало. Но за шесть лет знакомства он ни разу не касался этой темы. А сейчас — делился болью, а не словами. — Вы не будете меня ругать за вчерашнее? — спросила она с надеждой, почти детской. — Нет. Но завтра возвращайся на пост. Сегодня — день отдыха. Или что-то вроде того. Опять — тишина. — Сейчас ты стоишь на краю, Эгель. Но вспомни ту жизнь, которую вела до этого. Вспомни, что ещё не сделано. Я надеюсь… мы ещё увидимся на боевом посту. — Вы ведь знаете, что я не вернусь, — глухо сказала она. — Знаю, — вздохнул он. — Но позволю себе маленькую вольность — надеяться. Он аккуратно поставил её меч рядом с прикроватной тумбочкой. И в тот же миг что-то закипело внутри. Ярость поднялась из глубины, с такой силой, будто всё это время лишь дремала. Меч — её былой символ, её воля, её стальной голос в бою — теперь казался чужим. Предательски чужим. Он только напоминал, чего она лишилась. Эгель хотела что-то сказать, прокричать, объяснить, насколько всё сложно… но капитан уже вышел, не дождавшись ни слова. Оставшись одна, она вскинулась на постели. Руки и ноги задёргались в бессильной ярости, колотя по матрасу. Простыня съехала, обнажив её измотанное тело. В какой-то момент мизинец резко ударился о что-то холодное и твёрдое. Боль прервала вспышку гнева. Пошарив ладонью под складками ткани, она извлекла странный предмет и замерла. На её ладони мерцал Глаз Бога — круглый фиолетовый камень, светящийся изнутри, с выгравированной руной элемента. Она не поверила. Это что, шутка? Издевательство? Подкол от самого неба? Глаз… Бога. Комедия. Самая настоящая божественная комедия. Грандиозная, как сцена в оперном театре. Она медленно вертела амулет, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию. Ничего. Пустота. Пустота внутри заглушила всё. Вдруг — хохот. Истерический, громкий, срывающий голос. — Сука. Как же это иронично, — выдохнула она, осипшим голосом. Подскочив с постели, она подлетела к узкому окну, выходившему на монастырское кладбище. Размахнулась и со всей силы бросила Глаз вниз, в бездну за стеной. Не посмотрела, куда он упал. Просто вернулась в постель, свернулась под простынёй и затихла. Интересно, — подумала она, замирая, — испытывал ли Дилюк нечто подобное, когда умер его отец?