ГЛАВА III. Тень позора, свет надежды

Эгель выписали из лазарета только к вечеру — до полудня её не отпускала тошнота, всё тело ломило, желудок беспощадно полоскало. И всё же, как ни странно, на выходе она столкнулась с двумя служительницами храма. Барбару знала давно — та была искренней подругой. Розария же казалась холодной, почти пугающей, и встречи с ней случались редко. — Почему ты здесь? Что случилось? — Барбара, напротив, выглядела искренне встревоженной, уголки её губ дрогнули. Видят архонты, Эгель хотела бы ответить, правда. Но с кем-кем, а с Барбарой меньше всего хотелось обсуждать то, что случилось. Возможно, та ещё не знала, какой удар по репутации Джинн могла бы нанести вчерашняя пьяная выходка. Иначе ни за что не подошла бы к Эгель — даже на пушечный выстрел. — Ну поговори же со мной! Почему никто не сказал, что ты тут? — в голосе Барбары звучала тихая паника. Он был лёгким, как птичий щебет, звонким и трепетным, словно весенний ручей, над которым треснул лёд. До боли знакомым. Таким, что невозможно было не улыбнуться. В отличие от голоса Розарии. Её меццо-сопрано было ледяным. — Позже, — коротко бросила она. Старшая сестра схватила Барбару за локоть, не давая ей шагнуть вперёд. — Что происходит? Почему все такие странные? Ты в порядке? — Барбара ещё пыталась разобраться, но Розария уже не собиралась обсуждать. — Если перестанешь допрашивать Эгель и оставишь её в покое, с ней будет всё в порядке, — холодно сказала Розария. К изумлению Эгель, она впервые произнесла её имя. Это резануло особенно — не «рыцарь», не «заблудшая», не «Гроггер», а просто — Эгель. Обе служительницы провожали её взглядом: одна — с тревогой, другая — с тяжёлой тенью в глазах. Эгель Гроггер — невеста доброго Кристофера, которого все любили и помнили — оказалась далеко не примерной горожанкой. После его смерти она словно слетела с катушек. И вчерашний скандал в «Доле ангелов» стал венцом позора. Наверняка в городе развесили карикатуры с её лицом — повод для сплетен и насмешек. Но реальность была мягче: люди вокруг оставались добрыми, торговцы интересовались, нет ли на дорогах монстров, а бывшие коллеги по рыцарскому делу — просто ждали возвращения Эгель. Кейя, капитан кавалерии, несмотря на строгость, не показывал, что знает о выходке. Солнце по-прежнему вставало на востоке, садилось на западе, и жизнь текла своим чередом. Весь этот порядок — заслуга Кейи. С момента появления Эгель в новом для неё мире капитан казался вездесущим. Его энергия могла бы потягаться с богами. Он взял её под свой строгий контроль, требовал слушаться без вопросов. Что оставалось напуганной четырнадцатилетней девочке, которая не понимала, что происходит? Только подчиниться. Но капитан быстро стал для неё наставником, незаменимым другом и проводником в мире Тейвата. Наверное, Кейя не был плохим. Иногда он действительно хотел для неё лучшего. Чувство благодарности и уважения создавало в душе Эгель дорожку, с которой не свернуть. Её раздражение на брата капитана и первые сложности адаптации вывозили её из апатии. Жаль, что в скором времени она и Дилюк нашли общий язык — возможно, она бы избежала разбитого сердца. А любовь к Кристоферу, за которого почти вышла замуж, теперь покоится на кладбище у храма. И горе стало ощутимо настоящим. Шесть лет назад Эгель ещё пыталась бороться. Ела, дышала, изучала мир. Не плакала. Мондштадт казался серым, враждебным, но она терпеливо принимала всё — шаг за шагом. Её окружали волшебные люди — с бесконечным терпением и пониманием. Каждый встречный считал своим долгом помочь ребёнку с потерянной памятью. Но теперь она выросла — и проблемы стали взрослыми. Решать их могла только она сама. Взойдя на крыльцо штаба, она крепко сжала рукоять меча, прихваченного из лазарета. Сердце билось ровно, но сильно — оно перестало менять ритм, сбивался лишь изредка. Так будет лучше. Это истина. Оставить службу. Вернуться к простым делам — собирать травы и ингредиенты. Начать с чистого листа. Но взять себя в руки не получалось. Перед глазами всплывало лицо Джин — что скажет, когда узнает о её уходе? Может, оставить записку? Хотя это уже слишком. Мысли тонули в мраке. Толкнув дверь, Эгель вошла. Её ждал долгий разговор. Но сначала — библиотека и Лиза, хранительница знаний, которая наверняка знает, что случилось в таверне. Лиза разбиралась с бумагами и выглядела слишком занятой, чтобы отвлекаться на светские разговоры. Эгель глубоко вздохнула. Мысли одолевали мрачные. Эгель толкнула дверь и наконец вошла. Так или иначе ее все равно накажут, но перед этим лучше сходить в библиотеку и повидать ее хранительницу, прежде она узнает о выходке в таверне. Лиза разбиралась с документами, и Эгель пришлось спуститься вниз. Она выглядела великолепно, а еще слишком занятой, чтобы вести светские беседы. — Привет, — Лиза улыбнулась, слегка откинувшись на спинку кресла. В её взгляде была лёгкая игривость, будто она уже знала, что день у Эгель сегодня не простой. — Сегодня у тебя отгул? — Да, — ответила Эгель сдавленным голосом, медленно опускаясь в кресло напротив. Её плечи казались тяжелее обычного, и она старалась не смотреть в глаза Лизе — там всегда умело читали даже самые тонкие нотки настроения. На краю стола стояли две чашки — в одной Лиза, конечно, не могла ограничиться чем-то безалкогольным. — У тебя гости? — Эгель кивнула на сервиз, будто пытаясь унять лёгкую тревогу, проскользнувшую в её голосе. — Не совсем, — Лиза потянулась, зевая, словно довольная кошка, и задумчиво проговорила: — Попросили кое-что раскопать об одном… зверьке. С Лизой всегда было легко. Её ленивый, но при этом цепкий ум, бархатистая манерность, крепкие объятия с лёгкой колючестью заботы — всё это растворяло напряжение. Её любовь к книгам, молчаливая поддержка, безмолвная способность принять тебя целиком — без вопросов, без условий. В Лизе было то редкое, почти родительское качество: она просто была рядом, когда это было нужно. Эгель ловила себя на мысли, что привязалась к Лизе как ребёнок — неосознанно, но с теплотой и уважением, с доверием, которое обычно трудно заслужить. Лиза никогда не перебивала, не осуждала, не навязывалась — она слушала. Но сейчас слова застревали в горле, и всё, что хотелось сказать, упорно не желало рождаться в звуках. Но Лиза уже всё поняла. Она читала Эгель, как открытую книгу — знала её слабости и страхи, щёлкала ложь, словно орешки. И, тихо, почти шёпотом спросила: — Расскажи, как прошёл день. Голос её был мягким, как прохладная перчатка на горячем лбу. Спокойным, обволакивающим. Эгель передёрнуло — не от холода, а от того, насколько близко было это тепло. Словно её действительно слышали, не требуя ничего взамен. — Плохо, — прошептала она. — Меня всё утро тошнило, и капитан отпустил меня на день. — Может, стоит заглянуть к Барбаре? Эгель почти рассмеялась. Конечно, Лиза всё поняла. Барбара здесь ни при чём. Не в физическом недуге было дело. Глаз Бога, спрятанный во внутреннем кармане, неожиданно болезненно защекотал через ткань — будто сигнализируя о внутреннем напряжении, словно статическое электричество. Эта проклятая штука — сколько раз она пыталась с ней расстаться: бросала в реку, сжигала, закапывала, выбрасывала из окон храма. Всё напрасно. Глаз всегда возвращался. Как якорь, как напоминание. — А что, если поужинаем вместе? — вдруг предложила Лиза. Эгель подняла на неё взгляд. Вопрос прозвучал просто, почти буднично. Но внутри что-то сжалось. Не потому, что они никогда раньше не ели вместе. А потому что впервые ей показалось, что этот ужин может стать последним. — Давай, — тихо согласилась она. И в этот момент, словно подстроенный судьбой, из теней дальнего угла вышел он. Рыжий. Спокойный. С двумя древними фолиантами в руках. Волосы взъерошены, шаги тихие, неторопливые. Он смотрел на Лизу — сосредоточенно, с лёгким напряжением, — и, не глядя в сторону Эгель, проговорил: — Это, возможно, последнее место, где можно что-то найти. — Отличная работа, господин Рагнвиндр, — с ленивой похвалой откликнулась Лиза. Эгель словно получила удар под дых. Какого черта? Почему они встретились именно сейчас? Сердце бешено колотилось, а в голове — сумбур мыслей и гнев. Но, несмотря на все чувства, внутри родилась удивительная ясность. Как будто она нащупала внутри себя тихую гавань. Она медленно подняла голову, лицо оставалось спокойно-невозмутимым, голос — ровным, как гладь озера: — Какая встреча. Добрый вечер. В уголках губ мелькнула нервная, почти истерическая усмешка. Ещё немного — и хрупкая психика треснет окончательно. Но сейчас она справлялась. Сейчас ей было всё равно. А что, если ему наплевать на неё? Дилюк едва приоткрыл губы, но не произнёс ни слова. Ни один мускул не дрогнул. Ни взгляд не выдал, что вчера он собственными глазами видел, как Эгель устраивала пьяную вакханалию у него в таверне. — Не помешаю, если я тут посижу? — спросила Эгель, в её лице читалась неприкрытая наглость — поток эмоций, который уже было невозможно остановить. — Не помешаешь, если будешь вести себя тихо, — Лиза тактично дала понять, что хотела бы узнать причину странного поведения Эгель. — Конечно, — поспешно ответила та, но внутри всё словно опустело. В груди будто открылась чёрная дыра, затягивающая остатки чувств: от стыда и апатии до тягучей, вязкой совести — той самой, что появляется тогда, когда всё уже сказано и сделано. Хуже уже не будет. Или, по крайней мере, она так думала. Найдёт момент, чтобы извиниться перед Дилюком. Обязательно. Но сейчас больше не собиралась об этом думать. Вечер был испорчен. Осталось только предупредить Джин о своём уходе и сдать обмундирование. — Мне нужен лист, — без лишних слов сказала она, кивая на стопку чистой бумаги под локтем Дилюка. Все остальные были исписаны. Улыбка дрогнула на её губах, и вдруг по щекам покатились слёзы. Ни всхлипов, ни судорожного дыхания — только тихая, глубокая тишина и усталое смирение. Где-то в груди сжалось, желудок свело — дыхание стало трудным. Как будто внутренний плот эмоций наконец дал трещину, и вода нашла выход. — Я не могу это… контроли-и-и-ро-о-вать, — голос сорвался, и она разрыдалась. Дилюк растерянно протянул ей лист, но прежде чем она успела взять, Лиза перехватила его. — Простите, я сейчас… выйду, — пробормотала Эгель, вскакивая со стула. Но Лиза мягко, без грубости, но с твёрдостью толкнула её обратно. Усадила. Затем заговорила глубоким, убаюкивающим голосом — так, как говорят с детьми, которым больно: — Люди не властны над теми, кто живёт, умирает и пишет историю. Даже если нам это не по душе. Она продолжала говорить — спрашивала, завтракала ли Эгель, куда бы хотела пойти, что думала вчера днём. Под потоком простых, почти бытовых вопросов душевная буря начала стихать. Так они уже проходили — по кругу, по замкнутому сценарию, сотый раз за последний месяц. Лиза знала, как действовать: дать выплакаться, подождать и продолжить свою работу. Всё шло по отработанной схеме. И сейчас — не исключение. Дилюк, оказавшийся в эпицентре этой бури, не подал виду. Сдержанный, собранный, он наблюдал с молчаливым вниманием. Его лицо оставалось каменным, но внутри явно кипело что-то живое. Возможно, он всё ещё был зол на неё за вчерашнее. Но если и был — то несильно. Потому что после недолгого колебания он подошёл и молча поставил перед Эгель стакан воды. Осторожно, будто не желая привлекать внимания. — Спасибо, — неразборчиво прошептала она, уткнувшись в объятия Лизы. — Спасибо тебе. Во взгляде хозяина винокурни мелькнул слабый, неуловимый отблеск эмоции. Он чуть покачнулся, будто простое «спасибо» выбило почву из-под ног, но тут же вернулся к столу, взял перо и продолжил писать, как будто ничего не произошло. Эгель внезапно подумала, что, возможно, появление в городе Путешественницы всё-таки повлияло на него. Молва уже разнесла слухи о странной связи между ними — полунамёками, полуистиной. Может, это и к лучшему. Дилюк стал чуть более открытым, внимательным, живым. А рядом с ним и Лизой ей впервые за долгое время стало по-настоящему спокойно. Она вытянула руку, взяла перо и, дрожащими пальцами, стала писать: «Прошу освободить меня от должности рыцаря…»