Часть 23. Первое письмо.

Виктория, едва переводя дыхание вошла в совятню. Воздух ударил в лицо густой смесью запахов: сушеной полыни, старого дерева и чего-то дикого, пернатого.  В высоком помещении с деревянными жердочками, уходящими под самую крышу, царил полумрак, прорезаемый лучами пыльного солнца из слуховых окон. И он был там. Буцефал, величественный и тревожный, сидел на центральной перекладине. Его умные, золотисто-янтарные глаза сразу же нашли Викторию в полутьме. Не было ни привычного приветственного клекота, ни нетерпеливого переступания с лапы на лапу. Была лишь тихая, сосредоточенная готовность. Птица поняла все по одному лишь выражению ее лица. Могучими, но почти бесшумными взмахами крыльев, Буцефал спланировал с высоты и опустился на присаду прямо перед ней, так что их глаза оказались на одном уровне. Он мягко ткнулся клювом в ее протянутую руку, словно говоря: «Я здесь. Что случилось?» Именно в этот момент, глядя в его преданные глаза, Виктория осознала всю степень опасности. Отправлять его в открытую, под прицелом стольких вражеских взоров, было немыслимо. Ему нужна была невидимость. Нет, не невидимость — совершенная маскировка. Ей необходим был артефакт, который сможет замаскировать его под само небо. Чтобы те, кто будут смотреть вверх во время его полета, не видели птицу, а лишь бескрайнюю, пустую лазурь. Решение пришло мгновенно. Сжав пальцы, она сняла с мочки уха маленькую серебряную серьгу-гвоздик. Виктория сжала в ладони маленькую серебряную серьгу. Металл был холодным, но в ее пальцах он начал быстро нагреваться, впитывая тепло ее жизни и концентрацию воли. Она закрыла глаза, отсекая мир совятни, шелест крыльев Буцефала и собственное тревожное дыхание. Внутри нее осталась только одна картина: бескрайнее, чистое небо в полдень, цвет выцветшей на солнце бирюзы, без единого облачка. Ее колдовство не было буйством стихий или громкими заклинаниями. Оно было тихим, кропотливым, как работа ювелира-чародея. Первую минуту она потратила на очищение и подготовку носителя. Из ее пальцев в металл сережки струилась невидимая энергия, выжигая все следы прошлого: память о ее ухе, о ветре, что играл ею, о случайных взглядах прохожих. Сережка стала tabula rasa, чистым листом, готовым принять новую, могущественную суть.   Следующие две минуты ушли на плетение иллюзии. Это была самая тонкая часть работы. Виктория мысленно вытягивала из своего воспоминания о небе его квинтэссенцию — не просто цвет, а саму его суть, свойство быть пустым и незаметным для взгляда. Она вплетала в кристаллическую решетку металла оттенок лазури, свойство рассеивать свет, ощущение безвоздушной высоты. Каждая молекула серебра должна была стать крошечным призмой, ловко обманывающей зрение. Она создавала не невидимость — грубую силу, которую может ощутить любое чуткое существо, — а совершенную мимикрию. Тот, кто посмотрит на Буцефала, должен увидеть не прозрачный контур, а именно кусочек неба, идеально совпадающий с тем, что его окружает. Четвертая минута была посвящена увязке с носителем. Иллюзия была готова, но теперь ее нужно было заякорить. Виктория мысленно обвила чары вокруг формы сережки, сделав их зависимыми от нее. Артефакт должен был активироваться не по желанию Виктории, а автоматически, находясь в полете, прикрепленный к лапе птицы. Его магия должна была простираться ровно настолько, чтобы охватить того, кто его несет. Она вдохнула в металл простое условие: «Пока ты в движении против силы тяжести, ты — небо».  Последняя, пятая минута, ушла на закрепление и финализацию. Колдовской узор был сплетен. Теперь Виктория сжала его в сережке с такой силой, что ее костяшки побелели. Она как бы ставила печать, запечатывая сложную магию в крошечном предмете, делая его цельным и завершенным артефактом. Она открыла глаза. В руке у нее лежала все та же сережка, но теперь она казалась чуть более гладкой, а ее блеск был не металлическим, а каким-то глубинным, словно в ней заключили не просто свет, а сам воздух. Осталось написать письмо. «Дорогой дед. Пишу тебе с новостями, и они тревожные. Сегодня мы с Артемием были в Хогсмиде, надеясь отвлечься от мрачных мыслей, но покой нам только снится. На улице, у «Кабаньей головы», я увидела   — Антонина Долохова. Он стоял в тени под аркой, не скрываясь, будто ждал. Он видел только мое лицо, Артемий был позади меня. Хотя я не уверена, как долго он наблюдал до этого. Возможно, видел и его.  Они уже здесь, дед. Они в Хогсмиде. Меня пытаются завербовать. Если маги, которые  защищают маглов, просто надеются на мою благоразумность, то сторона Волан-де-Морта хочет достичь этого яростно, настойчиво. Меня все чаще вовлекают в «случайные» разговоры о чистоте крови, о наследии старых семей, намекая, что я, как представительница нашего рода, «на своем месте» среди них. Это похоже на паутину — тихую, липкую, неспешную. Но ты знаешь меня. Я верна себе и своим принципам. Самое тяжелое — это Артемий. Все это действует на него. Он начал сомневаться. Не в нас, а во всем этом хаосе. Я вижу, как он замолкает и смотрит вдаль, и в его голове роятся вопросы, на которые нет простых ответов: «А есть ли правильная сторона?», «К чему все это приведет? А как же мои друзья. Они ведь в опасности.».Я чувствую его боль, но не могу прямо на нее ответить. Ситуация накаляется. Я должна быть осторожна вдвойне. Буцефал доставит тебе это письмо — я приняла меры предосторожности, чтобы его полет остался незамеченным. Прошу ответь мне.  Береги себя. Твоя Виктория.» Отдав письмо Буцефалу, она еще несколько секунд смотрела в узкое окно совятни. Птица растворилась в небе так совершенно, как будто ее и не было — лишь на миг показалось, что кусок лазури поплыл против ветра, и все. Артефакт сработал безупречно. Теперь оставалось только ждать. Спускаясь по винтовой лестнице, Виктория наткнулась на группу студентов, поднимающихся навстречу. Каждый был поглощен своими мыслями, своими мелкими драмами. Картины на стенах перешептывались. Привычная лестница внезапно качнулась и повела ее не в сторону Большого зала, а в противоположный конец замка, вынудив идти длинным обходным путем. И тут ее охватила горькая мысль. Почему дед отправил их сюда, в самое сердце назревающего конфликта? Это была не защита. Хогвартс, с его потемневшими стенами и шепотами за спиной, не был безопасным убежищем. Особенно для Артемия, чьи сомнения делали его уязвимым. В их родовом замке, в его тишине и под защитой древних чар, было бы однозначно спокойнее. Даже в том же Колдвортце, несмотря на всю его помпезность, безопаснее, чем здесь. «Никому нельзя верить», — пронеслось в голове, став новым негласным правилом. Она свернула в коридор, ведущий к библиотеке. Цель была четкой: найти то, чего не отыщешь в домашней библиотеке или в собраниях Колдвортца. Пропуск, который Слизнорт с загадочной улыбкой вручил ей пару дней назад, лежал в кармане мантии. Сегодня она впервые им воспользуется. Мадам Пинс, увидев записку с подписью декана, нахмурилась. Ее взгляд, обычно острый как у совы, стал тяжелым и неодобряющим, когда Виктория назвала нужный фолиант из Запретного отдела — «Темные искусства: теория и практика противостояния». Пинс будто не хотела выпускать книгу из рук, задерживая ее на полке на лишнюю секунду, но правила есть правила. Устроившись за глубинным столом, Виктория погрузилась в чтение. Мысль была ясна: раз она не может создать полноценный Патронус, нужно найти другой способ защиты от дементоров. Пыльные страницы и сложные схемы вели ее по мрачным тропам магии. Ответ, который она в итоге нашла, был одновременно пугающим и логичным. Единственный верный способ защититься от них — это не отгонять их, а управлять ими. Но глава, описывающая эту технику, была написана таким сложным языком, полным ментальных ловушек, что стало ясно — такое под силу не каждому. Потребуются тренировки вдвойне, а то и втройне. «А вот дед с этим справился бы, — с горькой усмешкой подумала она. — Хотя ему и не зачем». Она уже видела его Патронуса — мощного, ясного. Потренироваться с дементорами, понятное дело, она бы не смогла, но запомнить сложную теорию было ей под силу. Листая дальше, она наткнулась на главу про инферналов и их создание. Описание ритуалов, требующих жертв и темной воли, вызвало у нее отвращение. Сталкиваться с таким не хотелось даже в теории. Но и здесь книга предлагала ответ: единственный способ защититься от них — адское пламя. И его, в отличие от контроля над дементорами, можно было бы попытаться потренировать. Взяв книгу с собой — пропуск позволял — Виктория вышла из библиотеки и направилась в гостиную Слизерина. Мысли путались, в голове стоял гул от прочитанного. Решила, что сегодня можно обойтись без ужина. Ей нужно было побыть одной, чтобы переварить все, что она узнала, и подумать, с чего начать. Она вошла в гостиную Слизерина, почти не глядя по сторонам, и направилась прямиком в свою комнату. Прохладная полутьма подземелья и тихое потрескивание камина были ей сейчас приятнее любых разговоров. Однако на пути ей встретилась Гринграсс. — Виктория, идешь на ужин? — спросила та, поправляя идеально гладкие волосы. — Нет, спасибо за беспокойство, — вежливо, но твердо ответила Виктория, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. Гринграсс кивнула без особых эмоций и удалилась, оставив ее одну. Войдя в спальню, Виктория сбросила мантию, села на кровать, поджав ноги в знакомой с детства позе, и плотно задернула шелковый полог, создав вокруг себя маленькое частное пространство. Достала книгу и палочку, легким движением наведя на кровать заклинание Тишины — чтобы ни один звук не просочился наружу, а любопытные уши не услышали ни шелеста страниц, ни ее вздохов. Затем кончиком палочки она высекла в воздухе маленький, яркий шар света. Он завился у изголовья, отбрасывая ровный свет на пожелтевшие страницы. Она погрузилась в чтение, продираясь через сложные формулировки о связи воли и тьмы. Время потеряло смысл. Минуты сливались в часы, а она этого не замечала, пока вдруг воздух рядом с кроватью не дрогнул от тихого хлопка.  Перед самым пологом, прямо на полу, возник домовик. Не в ногах кровати, а именно рядом, словно поджидал момента, когда она поднимет глаза. — Мисс? — тихо пропищал он, выкатывая свои большие, как блюдца, глаза. Виктория вздрогнула и оторвалась от книги. На домовике была аккуратная наволочка с гербом Хогвартса. — Мисс, вам передали, — он почтительно протянул небольшую тарелочку, на которой лежал аккуратный кусок еще теплого тыквенного пирога, источавший сладкий, согревающий аромат. — Это от господина Артемия. Он велел Денни принести мисс ужин. Господин сказал, что мисс не была в Большом зале. Виктория почувствовала, как невольная улыбка тронула уголки ее губ. — Спасибо, Денни, — сказала она мягко, принимая тарелку. — Передай мою благодарность моему брату. Лицо домовика расплылось в сияющей улыбке. Ему явно было приятно выполнить такое поручение. — Конечно, мисс! Денни передаст! Хорошего вечера, мисс! С очередным тихим хлопком он исчез, оставив в комнате лишь сладкий запах пирога. Виктория отложила книгу, взяла тарелку и, отломив кусочек, снова улыбнулась. В этом замке, полном неопределенности и опасностей, у нее все еще был Артемий. Поев и надежно спрятав книгу под матрасом, защитив ее простейшим охранным заклятием, Виктория наконец заснула. Сон был тревожным, полным обрывков прочитанного. Утром в Большом зале царила привычная суета. Виктория сидела за столом Слизерина в одиночестве, когда в высокий проем под куполом впорхнул Буцефал. Это было настолько неожиданно — впервые за два месяца! — что гул в зале стих на секунду, а затем возобновился с новой силой, но уже шепотом полным любопытства. Птица сделала в воздухе два четких круга. Первый — над преподавательским столом. Буцефал спланировал прямо перед Альбусом Дамблдором, и все увидели, как из его когтей в протянутую руку директора падает первый сверток с письмом. Затем птица взмыла и направилась прямиком к столу Слизерина, где аккуратно приземлилась перед слегка побледневшей Викторией, вручив ей второй, идентичный конверт. Именно в этот момент из-за стола Пуффендуя поднялся Артемий. Под пристальными взглядами всего зала он, не торопясь, пересек пространство и сел рядом с сестрой. Они угостили лакомствами Буцефала. Первокурсники хотели погладить его, Виктория им не позволила, так как он был очень гордым, и не каждому мог позволить тронуть себя. После этого Буцефал улетел.  Под шепот и любопытные взгляды, брат и сестра синхронно поднялись. Виктория спрятала письмо в складках мантии, Артемий бросил прощальный взгляд на стол пуффендуйцев, и они, не распечатывая конверт, вышли из зала. Самый важный разговор должен был состояться без свидетелей. Теперь ясно было одно: послание их деда содержало не только инструкции для них, но и нечто важное для директора Хогвартса.  «Виктории и Артемию. Письмо это получите, усвойте и действуйте в точности. Легкомыслия более не потерплю. От профессоров Слизнорта и Стебель  получаю удовлетворительные отчеты о вашей учёбе. На том и держитесь.  Теперь к сути. Мне донесли о встрече в Хогсмиде с Долоховым. Более того, мне известно, что за вами обоими ведется наблюдение. Артемий. С сего дня твои выходы в Хогсмид прекращаются. Безусловно. Твоё присутствие там создаёт ненужные риски не только для тебя, но и для сестры. Потребности утолит Виктория. Не обсуждается. Виктория. Долохов и ему подобные будут пытаться вступить в контакт. Страх или грубость — равно проявление слабости. Твоя задача — холодная нейтральность. Ни согласия, ни конфронтации. Короткие, вежливые ответы без сути — твоя защита. Помни о своём статусе. Прямой вред тебе маловероятен — расправа с наследницей нашего Дома на виду у всех им невыгодна. Их цель — влияние. Не предоставляй им его. Хогвартс — не убежище. Это стратегическая позиция. Ваше пребывание там — необходимость, а не каприз. За его стенами сейчас опаснее. Ваша задача — учиться и оставаться незаметными. Доверяйте только друг другу. Не подведите меня. Пишите также в неделю два раза, отправляйте только Буцефала (молодец Виктория, прекрасный артефакт). Знайте, что я горжусь вами и люблю.  Ваш дед.» Артемий молча скомкал письмо. Он был расстроен, и это читалось в каждом его движении, в потухшем взгляде, устремленном на гладь озера. Дед написал впервые за два месяца, и всё письмо свелось к сухим, жёстким указаниям. А он так скучал... Скучал даже по его тяжёлому нраву, по ощущению той незыблемой, пусть и суровой, опоры, что исходила от деда. Рядом с ним, в кабинете, пахнущем старыми книгами и дымом, ему всегда было спокойно и хорошо. А теперь — всего лишь запрет. И главное, лишили единственного отдушины — Хогсмида.  Виктория наблюдала за ним, и в её сердце шевельнулась жалость. Она-то как раз этого и ожидала от письма. Дед был предсказуем в своей непреклонности: краток, сух и безжалостно эффективен. Всего несколько фраз, чтобы перечеркнуть их маленькие радости. «Артемию нельзя в Хогсмид. И главное — я должна держать свой страх в узде. Не стоит бояться этого волшебника». Легко сказать, когда ты не здесь. — Он прав, — тихо сказала она, ломая тягостное молчание. — Долохов — не случайность. Играть в героев сейчас опасно. Артемий лишь мрачно хмыкнул, подбирая с земли камешек и запуская его в озеро. Круг расходился по темной воде, такой же беспокойный, как и его мысли. Запрет деда был подобен стене, внезапно выросшей вокруг него. И Виктория понимала, что её задача теперь — не дать ему в отчаянии попытаться эту стену перелезть. Виктория почувствовала, как тягостное молчание сгущается между ними. Нужно было найти что-то, что могло бы хоть как-то вывести его из этого состояния. Вспомнив о завтрашнем событии, она осторожно спросила: — Завтра день рождения Сириуса. В гостиной Гриффиндора. Во сколько думаешь пойдём? Но Артемий лишь мрачно тряхнул головой, глядя куда-то в сторону тропинки, ведущей к лесу. — Не знаю. Я даже не уверен, что пойду. Хочу заглянуть к Хагриду. К лесничему. Просто посидеть. Виктория внутренне содрогнулась. Идти в гости к лесничему, в его хижину на отшибе — это было не в ее правилах. Но мысль о том, что брат в таком подавленном состоянии будет бродить один по окраинам замка, была еще страшнее. Отказ от вечеринки говорил о многом. — Хорошо, — сказала она, к собственному удивлению. — Давай сходим к Хагриду сейчас, вместе. А завтра... решим насчёт Сириуса. Артемий коротко кивнул, и они молча свернули на утоптанную тропинку. Маленькая, бревенчатая хижина Хагрида выглядела игрушечной на фоне мрачных деревьев. Из трубы поднимался дымок, пахло дровами и чем-то печеным. Артемий постучал тяжелым железным молотком в дверь. Через мгновение дверь со скрипом распахнулась, заполняя проем огромной фигурой в меховом пальто. Хагрид, с седыми, торчащими в стороны волосами и добрыми, как у сторожевой собаки, глазами, смотрел на них с нескрываемым удивлением. — Артемий? — проревел он, и его лицо расплылось в широкой, радушной улыбке. — Ну, заходите, заходите, с дороги-то! Чай как раз закипает! Виктория не торопилась заходить, позволив Артемию переступить порог первым. Она с легкой неохотой шагнула внутрь, быстро окидывая хижину оценивающим взглядом: гигантская кровать, массивный стол, связки трав и странные инструменты, развешанные по стенам. Воздух был густым и сладковатым от запаха дров и свежей выпечки. Сев в предложенное большое, грубо сколоченное кресло, которое под ней прогнулось с треском, она заметила на столе тарелку с огромными, почти с ладонь величиной, пряниками. — Рад знакомству, Виктория, — проревел Хагрид, смущенно утирая руки о фартук. — Слышал многое от братца твоего! — Приятно познакомиться, мистер Хагрид, — вежливо, но с холодноватой учтивостью ответила она, кивнув. Но вот Хагрид переключился на Артемия, и его лицо снова озарилось улыбкой. — Ну так вот, насчёт тех трёхголовых головастиков в Чёрном озере, о которых я тебе говорил... И понеслось. Хагрид с упоением рассказывал о фантастических тварях, а Артемий, постепенно оттаивая, начал улыбаться, задавать вопросы. Виктория наблюдала за этим, сидя с прямой спиной и сложенными на коленях руками. И чем дольше лесничий говорил, тем сильнее её охватывало беспокойство. Она видела, что Хагрид добрый, наивный и, без сомнения, хороший. Но он был ужасно легкомысленен. Его язык был развязан настолько, что, казалось, вот-вот сорвётся с петель. Он мог за чашкой чая выболтать что угодно — от секретов Запретного леса до сплетен о преподавателях. И именно эта безудержная, неосторожная открытость пугала Викторию больше всего. Она не хотела, чтобы такое влияние оказывалось на Артемия, и без того находящегося в смятении. Ей нужен был кто-то, кто учит его сдержанности, а не тот, кто своим примером поощряет излишнюю откровенность. Хагрид, разгоряченный рассказом, внезапно понизил голос, и его добродушное лицо стало серьезным. — Да, времена-то сейчас, не приведи Мерлин, тяжёлые, — вздохнул он, разливая чай по кружкам размером с кувшин. — Эти Пожиратели смерти, проклятые душегубы, уже вовсе распоясались! Открытые атаки, потери... Страшно за всех, честно слово. Виктория поняла, к чему клонит лесничий. Этот разговор мгновенно перешел ту грань, за которую ей было нельзя заходить. — Нам пора, — сказала она резко, вставая прежде, чем Артемий успел вставить слово. Ее голос прозвучал как щелчок бича, нарушив уютную атмосферу хижины. — Уже поздно. Спасибо за чай, Хагрид. Артемий удивленно посмотрел на нее, его лицо вытянулось от разочарования. — Вика, мы только... — Я сказала, пора, — отрезала она, уже направляясь к двери. Ему пришлось нехотя подняться, пробормотав смущенное прощание. Хагрид смотрел на них растерянно, его огромная фигура казалась вдруг поникшей. Едва они вышли за порог и хижина скрылась из виду, как Артемий взорвался. — Почему ты постоянно командуешь?! — его голос дрожал от обиды и злости. — У меня есть своя голова на плечах! Свои мысли! Я не маленький ребенок, чтобы ты таскала меня за руку и решала, когда уходить! — Артемий, ты не понимаешь... — начала она, но он ее перебил. — Нет, это ты не понимаешь! Хватит меня контролировать! Отстань от меня, наконец! Не дав ей сказать ни слова в ответ, он резко развернулся и побежал по тропинке к замку, его силуэт быстро растворился в сгущающихся сумерках. Виктория осталась стоять одна на холодном ветру, с горечью осознавая, что стена между ними стала еще выше. И на этот раз он возвел ее сам.