Часть 27. Малфой-мэнор. (Часть 2)

И вдруг, нарушив тягостное молчание их маленькой группы, заговорил Снейп. Он не смотрел на Викторию, его взгляд был устремлён куда-то в пространство, но слова были обращены прямо к ней, тихие и колкие. — Странно ты отвечала Лестрейндж, — прошипел он. — Не думал, что твои взгляды... столь гибки.  Виктория повернула к нему голову. В его тоне не было открытой враждебности, лишь ядовитое любопытство и намёк на то, что он видит больше, чем другие. — Для меня главное — мой дед, — ответила она так же тихо, но твёрдо. — Я его никогда не подведу. Неважно, какие у меня на самом деле взгляды. Семья превыше всего. «Что же должно произойти, чтобы я пошла против деда?» — пронеслось у неё в голове с такой силой, что она чуть не вздрогнула. «Я даже представить такого не могу». И тут в разговор вступил Регулус. До этого он молчал, наблюдая с привычной холодной вежливостью. — Это... похвально, — произнёс он, и его голос, обычно бесстрастный, звучал с лёгким, едва уловимым оттенком чего-то настоящего — может, одобрения, а может, лёгкой зависти. — Верность роду. Готовность поставить его выше собственных убеждений. Не каждый на это способен. Многие забывают, что наша сила — в единстве крови. Эвану, видимо, наскучил этот философский разговор. Он стремительно развернулся к Виктории, его лицо озарила азартная улыбка. — Хватит стоять, как на похоронах, — брякнул он, протягивая ей руку. — Танцевать будем? Покажем этим старикам, как надо двигаться. Виктория, поймав одобрительный кивок деда через зал, с лёгкой улыбкой положила свою руку на его. — С удовольствием. И они закружились в вальсе. Это было не просто движение под музыку — это был диалог. Эван вёл её уверенно и сильно, а Виктория парила в его ритме, её зелёное платье развевалось вокруг них водоворотом. Они были настолько прекрасны и гармоничны вместе, что вскоре к ним присоединился Регулус, пригласивший Гринграсс. Их танец был более сдержанным, аристократичным, но не менее изящным. И когда музыка смолкла, и две пары замерли в изящном поклоне, зал взорвался аплодисментами. Эван, сияя от удачного танца, провёл Викторию через зал к группе женщин, но не оставил её, а скорее встал в позу почтительного охранника, прислонившись к спинке её кресла. Его присутствие было немым заявлением: «Она под моим вниманием» — и это избавляло Викторию от необходимости общаться с кем попало. К ней, словно тень, подошла Нарцисса Блэк. Её движения были лёгкими и неуверенными, а улыбка — робкой. — Вы прекрасно танцевали, — тихо сказала она. — Спасибо, — ответила Виктория, и на этот раз её улыбка была чуть менее официальной. При ближайшем рассмотрении Нарцисса оказалась приятной девушкой. Тихой, воспитанной и, как показалось Виктории, единственным человеком во всём этом зале, кто был более-менее... нормальным. В её глазах не было ни фанатизма Беллатрисы, ни ледяного расчёта Лины Малфой — лишь смиренная покорность своей судьбе и лёгкая грусть. Разговор завязался сам собой. Они говорили о пустяках: о фасоне платья Виктории («Это работа русского дизайнера»), о её украшениях («Эти изумруды принадлежали ещё моей прапрапрабабушке»). Нарцисса слушала, зачарованная, задавая вежливые вопросы. Ей, живущей в строгих рамках условностей Блэков и Малфоев, Виктория с её иным происхождением и спокойной уверенностью казалась существом из другого мира. И Виктории, к её собственному удивлению, Нарцисса тоже нравилась. Ей импонировала её тихая искренность и отсутствие подвоха. В этом море лицемерия и страха их маленький диалог о платьях и фамильных драгоценностях стал островком чего-то настоящего. Виктория быстро разгадала код Нарциссы. Та изначально казалась холодной и высокомерной — безупречная маска, которую надевают все наследники и наследницы её круга. Но под этой маской оказалась не фанатичная жестокость Беллатрисы, а тихая, интеллигентная девушка, гораздо более мягкая и глубокая, чем можно было предположить. Она была идеальной наследницей лишь на поверхности, а внутри явно тосковала по чему-то настоящему. За их тихой беседой пристально следила Вальбурга Блэк. Её взгляд был настолько пронизывающим и полным надменности, что Виктория невольно вспомнила выражение лица своего деда, когда тот смотрел на особо неприятных личностей. Хотя, казалось, Вальбурга так смотрела на всех без разбора. Этот взгляд был напоминанием: Нарцисса — не свободный агент, а ценный актив семьи Блэков. И всё же, вопреки логике и осторожности, Виктория почувствовала редкое, спонтанное желание. «Я бы хотела продолжить с ней общение. Не только здесь, на этих дурацких приёмах, где каждое слово — ложь. А по-настоящему».  Опираясь на это чувство, она нарушила все неписаные правила светской беседы. — Знаете, Нарцисса, — сказала она тише, чтобы не слышал Эван, — а не хотели бы вы как-нибудь встретиться вне этих стен? В каком-нибудь ресторане, просто поговорить? Нарцисса, возможно, удивилась, но виду не подала. Она была аристократкой до кончиков пальцев. Лишь лёгкое движение её ресниц выдало лёгкий шок. — Я... знаю один неплохой ресторан в Лондоне, — ответила она после секундной паузы, её голос оставался ровным. — Я свяжусь с вами. Удобным способом. На что Виктория улыбнулась. Впервые за весь вечер её улыбка была не холодной социальной маской, а искренней, тёплой и немного удивлённой самой собой. Она видела мысли Нарциссы — лёгкий всплеск удивления, проблеск надежды и тут же — осторожность, привитую с детства. Да, та могла и лукавить, это была её вторая натура. Но Виктория, чьё врождённое чутьё редко подводило, чувствовала, что тяга взаимна. И это было ценно. Она так редко сама тянулась к кому-либо, что этот порыв, рождённый в самом сердце змеиного гнезда, казался ей маленьким, личным чудом. Вдруг, без единого слова, Волан-де-Морт поднялся со своего тронообразного кресла. Движение было плавным и властным, и оно действовало на зал как заклинание. Все разом встали и замолкли. Музыка оборвалась на полустакте. Шёпот, смех, звон бокалов — всё стихло в едином порыве почтительного, а чаще — испуганного трепета. — Мне пора, — произнёс он своим шипящим шёпотом, который, тем не менее, был слышен в каждом уголке зала. — Вечер был... познавательным. Приятно познакомиться с новыми лицами. Его горящий взгляд медленно скользнул по собравшимся, на мгновение задержавшись на Викторе Юсупове и главе семьи Гринграсс.  — Я надеюсь в ближайшее время услышать ваше мнение, джентльмены, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, облачённый в вежливость. — Решения, принятые в тишине кабинетов, вершат судьбы мира. Виктор и Гринграсс ответили с безупречной, холодной учтивостью, почти синхронно: — Мы взвесим все обстоятельства и дадим наш ответ. Волан-де-Морт коротко кивнул, его бледное лицо не выразило никаких эмоций. Затем он развернулся и направился к выходу. Его чёрная мантия развевалась за ним, словно тёмное знамя, вбирая в себя свет и отбрасывая длинную, зловещую тень. И едва дверь за ним закрылась, будто бы весь зал выдохнул. Напряжение, висевшее в воздухе все эти часы, лопнуло. Вновь зазвучали сдержанные голоса, кто-то поспешил долить себе вина дрожащей рукой. Кроме Лестрейндж. Беллатриса стояла неподвижно, её взгляд был прикован к пустому креслу, где сидел её кумир. На её лице застыло выражение почти физической тоски, будто с его уходом из зала ушла сама жизнь, оставив после лишь серую, безрадостную обыденность. Она была расстроена, как фанатичная жрица, лишённая присутствия своего божества. Для Виктории эта демонстрация обожания со стороны Беллатрисы была противна до глубины души. Но виду она не подала. Она поймала взгляд деда через зал: «Пора». Виктория оставалась на месте, пока Виктор Юсупов не подошёл к ней, ведя короткую беседу с Абраксасом и главой семьи Гринграсс. — Внучка, нам пора, — сказал он ровно. Абраксас Малфой, улыбаясь тонкими, холодными губами, сделал широкий, гостеприимный жест. — Виктор, вы просто не можете уйти! Настоящее веселье только начинается. Мы будем встречать Рождество, как подобает нашему кругу — с лучшим шампанским из погребов Франции. Неужели какие-то дела могут быть важнее? — Благодарю за щедрое предложение, Абраксас, — отозвался Виктор, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти насмешливая нота. — Но мои дела не терпят отлагательств. К тому же, — он позволил себе крошечную улыбку, — как вам известно, у нас на родине принято с большим размахом отмечать тридцать первое декабря. Нам ещё предстоит... подготовить фейерверки. Абраксас фыркнул, его высокомерие сквозило в каждом слове: — Фейерверки? Милый Виктор, я думал, вы уже переросли такие... простые удовольствия. Но что поделать, у каждого свои традиции. Жаль, что вы лишаете себя возможности провести этот вечер в достойном обществе. — О, не сомневайтесь, общество сегодня было более чем достойным, — парировал Виктор, с лёгким поклоном обращаясь к Лине Малфой. — И безупречно воспитанным. С этими словами он безупречно поклонился дамам, пожал руки мужчинам. — Я прекрасно провёл вечер, — заключил он. — Я полностью согласна с дедом, — поддержала Виктория, обращаясь ко всем с ослепительной, но прощальной улыбкой. — Это был поистине... незабываемый опыт. Абраксас и Лина лично проводили их до холла, а затем и на улицу. — Надеюсь, наш скромный быт не слишком разочаровал вас после ваших... восточных дворцов, — снова ввернул Абраксас, пока они шли по снежной аллее. — Напротив, — легко ответила Виктория, прежде чем дед успел открыть рот. — Было весьма познавательно увидеть английскую интерпретацию аристократического стиля. Она обладает своим... очарованием. Абраксас скрипуче усмехнулся. Наконец, он проводил их до специально отведённого места для трансгрессии. — Счастливого Рождества, — сказал Виктор, в последний раз кивая хозяевам. — Прошу передать мои наилучшие пожелания вашему... мальчику, — добавил Абраксас с намёком на Артемия. — Непременно, — сухо ответил Виктор. Он взял внучку за руку. Мир сжался и распрямился. Они стояли в тишине под холодными декабрьскими звёздами, в сотне ярдов от ворот своей усадьбы. Они не стали трансгрессировать прямо в дом, а прошли последние метры пешком, вдыхая холодный ночной воздух, смывающий с них запах чужих духов и напряжения. Как только они переступили порог и тяжёлая дверь закрылась за ними, в прихожую влетел Артемий.  — Вы целы! — выпалил он, и его лицо, обычно такое сдержанное, было искажено смесью облегчения и тревоги. Он бросился к Виктории и схватил её за плечи, прежде чем она успела снять мантию. — Я... я... Виктория, удивлённая такой бурной реакцией, замерла. А потом он резко отпрянул, его пальцы разжались, и он, глядя ей прямо в глаза, спросил сдавленным голосом: — Виктория, чего я больше всего на свете боюсь? Вопрос прозвучал так неожиданно и серьёзно, что она ответила без колебаний, как когда-то в детстве, когда они делились самыми сокровенными страхами: — Живых трупов. Инферналов. Артемий кивнул, будто это был пароль, подтверждающий, что перед ним его настоящая сестра, а не двойник или человек под Империусом. И тогда он снова обнял её, на этот раз не так порывисто, а крепко и с огромным облегчением. Дед, снимавший перчатки, фыркнул. — Любезнейший Артемий, — произнёс он сухим тоном, — негоже молодому человеку набрасываться на сестру с объятиями, словно взволнованный щенок. Помни о манерах.  Артемий тут же отпустил Викторию и выпрямился, щёки его покраснели. — Простите, дед. Я... просто соскучился. Они прошли в гостиную, и казалось, что ледяная стена, стоявшая между братом и сестрой все эти недели, растворилась в мгновение ока. Артемий забыл про ссору, и Виктория была этому только рада. — Ну и как? — не выдержал он, опускаясь в кресло напротив. — Каков он, Малфой-мэнор? Вечер удался? Виктор посмотрел на внучку, давая ей слово. Та, снимая ожерелье и с наслаждением чувствуя, как исчезает напряжение в плечах, ответила с лёгкой, загадочной улыбкой: — Мне... очень понравилось. Артемий удивлённо всплеснул руками. — Понравилось? Что там могло понравиться? — Люди, — ответила Виктория, глядя в камин. — Их взгляды, их мотивация... всё это довольно таки интересно. Я не прочь с ними поближе познакомиться. Она перевела взгляд на брата. — А ещё я, кажется, подружилась с Нарциссой Блэк. И хочу сблизиться с ней. В гостиной воцарилась тишина. Дед только нахмурился, его брови поползли вниз, но он промолчал. Артемий же смотрел на сестру с откровенным, неподдельным изумлением.  — С... с Нарциссой Блэк? — переспросил он наконец. — Но она же... они все... Вика, а как же нейтралитет? — Более чем, — уверенно ответила Виктория, её взгляд был твёрдым. — Дед позволил мне иметь связи с Нарциссой. А также мы познакомились с Волан-де-Мортом. Артемий, услышав это имя, хмуро уставился в огонь камина, его плечи напряглись. — На сегодня достаточно, — властно произнёс Виктор, поднимаясь. — Артемий, ложись спать. А ты, Виктория, пройдёшь в мой кабинет. Они вышли из гостиной, оставив Артемия в полном оцепенении, один на один с тревожными мыслями. Едва дверь кабинета закрылась, Виктор повернулся к внучке. — Хватит издеваться над братом, — сказал он без упрёка, скорее как констатацию факта. Виктория позволила себе тихо засмеяться — сбросив маску, она вдруг почувствовала усталость. — Артемий не должен узнать наш план. Уже сейчас он должен верить, что я... симпатизирую. Это его защита. Потом её улыбка исчезла, а взгляд стал серьёзным и взрослым. — Дед, сегодня я поняла. Держать нейтралитет не получится. Смотря на тот хаос, который они хотят привнести в этот мир... мистер Гринграсс думаю того же мнения, вот только он будет таиться в своем дворце сохраняя нейтралитет или же примкнет к одной из сторон — вопрос. «Этот» волшебник, — она почти с презрением выдохнула слово, — он действует не ради идеи. Он действует от своего лица. Он хочет власти для себя, а все эти чистокровные семьи... всего лишь его пешки. Удобные, влиятельные, но пешки. Она смотрела на деда, и в её глазах горел огонь горького прозрения. — Вот только как шестнадцатилетняя девушка смогла до этого догадаться, а взрослые, опытные волшебники, поддерживающие его — нет? Виктор Юсупов медленно кивнул, его лицо было суровым. — Они не глупы. Они слепы. Они видят не его истинные цели, а лишь то, что хотят увидеть: инструмент для возвращения своей былой власти. Они надеются извлечь из него выгоду, как и он из них. Это союз взаимной выгоды и самообмана. Но ты права, — он тяжело вздохнул, — среди них, особенно среди молодого поколения, есть и те, кто слеп иначе. Ярые фанатики, вроде Беллатрисы. И это... опаснее любой корысти. Он подошёл к окну, глядя на тёмный сад. — Твой анализ верен. Нейтралитет был нашей крепостью. Но когда поле боя расширяется, стены крепости становятся ловушкой. Теперь мы должны выйти за них. И твоя «дружба» с мисс Блэк — первый шаг. Но помни, Виктория, — он обернулся к ней, — в игре, которую мы начинаем, одна ошибка будет стоить нам всем жизни. — Артемий возненавидит меня, — тихо, но без тени сомнения констатировала Виктория, опускаясь в кресло перед дедом. Виктор медленно кивнул, его лицо оставалось невозмутимым. — Это возможная цена. Но ненависть, рождённая из неведения, лучше, чем смерть, пришедшая из-за излишней доверчивости. Он твой брат. Когда-нибудь он поймёт. Он не так силён в окклюменции. Если бы у него были твои способности, я бы, не колеблясь, открыл ему наш план. Но, к сожалению, этот навык даётся ему с большим трудом. Он не так силён, как ты. Виктория молча кивнула. Она знала это. Брат был блистателен в трансфигурации и травологии, но защита разума требовала иного склада ума — того, что был у неё. — Я надеюсь, что анимагия дастся ему так же легко, как и тебе, — продолжил Виктор. — Всё-таки он талантлив в трансфигурации. И, как бы ужасно это ни звучало, — его голос стал тише, — я хотел бы, чтобы он мог превращаться в маленькое, незаметное животное. Птицу, насекомое... а не в такое крупное, как мы с тобой. — Я понимаю, — тихо ответила Виктория. Она понимала слишком хорошо. Крупный зверь — это сила и угроза. Маленький и незаметный — это глаза и уши, это шанс на спасение, когда сила уже бессильна. Дед готовил для Артемия роль соглядатая, последнего средства к бегству. Это была горькая, но необходимая правда. Виктор откинулся в кресле, и его пронзительный взгляд смягчился. В его глазах, обычно холодных, как сталь, горела редкая, безоговорочная гордость. — Ты сегодня смогла сделать то, что не может сделать иной взрослый, опытный волшебник, — сказал он, и его голос приобрёл несвойственную ему теплоту. — Противостоять ему в открытую — одно. Но провести его, остаться нераскрытой... Я так тобой горжусь, внучка. Эти слова согрели её изнутри, смывая часть ледяного ужаса, сковавшего её с того момента, как алые глаза впервые уставились на неё. — Но знай, — его тон вновь стал деловым, — на этом твои тренировки не заканчиваются. То, что ты сделала сегодня, — это лишь первый, пусть и блестящий, шаг. Человек, а уж тем более лидер, должен развиваться всю свою жизнь. Завтра мы начнём работать над тем, чтобы не просто скрывать свои мысли, но и внедрять в сознание противника ложные воспоминания. Он откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Давил ли он сильно? Виктория на мгновение закрыла глаза, вспоминая то леденящее ощущение. — Нет. Тяжело не было. Было... пусто. Как будто я построила зеркальный зал внутри своего разума, и он скользил по отражениям, не в силах найти настоящее. Я просто показывала ему то, что мы подготовили. Это сработало. — Хорошо, — в голосе деда прозвучало редкое одобрение. — Очень хорошо. А теперь твой анализ. Какое мнение у тебя сложилось о Малфоях и остальных? Виктория выпрямилась, и её взгляд стал острым, аналитическим. — Малфои…Абраксас — прагматик до мозга костей. Он не фанатик, как Лейстренджи. Он видит в Волан-де-Морте инструмент для укрепления собственной власти и богатства. Он высокомерен, умён и опасен именно своей расчётливостью. Лина... её интересует только статус и роскошь. Люциус — точная копия отца, но с большим тщеславием и меньшим терпением. Она сделала небольшую паузу, собирая мысли. — Лейстренджи... Рудольфус — солдат. Он следует приказам. Но Беллатриса... — Виктория слегка поморщилась, — это пустота, заполненная чужим фанатизмом. Она не просто верит, она обожествляет его. Это делает её непредсказуемой и крайне опасной. — Долохов... наслаждается хаосом. Ему нравится сама игра, чужая боль. Он умён и проницателен, он пытался проверить меня на прочность, вспомнив отца. И затем её голос стал твёрже. — Но главное, что я поняла... они не едины. Между Малфоями и Лейстренджами уже есть напряжение. Люциус свысока смотрит на фанатизм Беллатрисы. Абраксас использует Волан-де-Морта, а Беллатриса ему поклоняется. Это трещина. И её, возможно, можно использовать. Она посмотрела на деда. — Они сильны, пока их держит вместе общая цель и страх перед ним. Но стоит этому давлению ослабнуть... они начнут грызться друг с другом. Мы должны дождаться этого момента. А до тех пор... — она горько усмехнулась, — я буду играть роль восхищённой наследницы, которая наконец-то увидела «свет». — А что же на счёт Блэков? — спросил дед, возвращаясь к её анализу. Виктория задумалась, перебирая в памяти образы. — Орион... очень молчалив и горделив. Словно скала. Но могу сказать он однозначно силён. Его жена... — она слегка поморщилась, — Вальбурга слишком уж гордая. И, мне кажется, такая же маньячка, как и Беллатриса, просто её безумие — холодное, тихое. Их сын, Регулус... будто их идеальная кукла. Словно у него нет своих мыслей, только заученные правила. Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень. — Я знаю их старшего сына. Сириуса. Он с Сопротивления. Часто вьётся вокруг меня в Хогвартсе. Он — полная противоположность брату. Приди он сегодня на приём... он бы попросту устроил там хаос. Виктор на это только промолчал, но по лёгкому движению его брови было ясно, что он мысленно представил эту картину и она его не шокировала. — А что на счёт Эвана Розье? — спросил он, меняя тему. — Кажется, ты взяла его в свою мишень. — Да, — кивнула Виктория. — Он... удобен. И он уже проявляет интерес. — Эван — хороший мальчик, — неожиданно произнёс Виктор. — Умный, способный. Только вот его отец всякое ему в голову засунул с пелёнок. Мальчик чуть ли не стал таким же фанатиком, как Беллатриса. Но... — дед покачал головой, — я не сомневаюсь, что, увидев воочию все ужасы, которые творит Волан-де-Морт, и Регулус, и Эван рано или поздно поменяют своё мнение. Идиллии за этим фасадом нет. Рано или поздно они увидят изнанку. И вдруг он спросил, и в его голосе прозвучала лёгкая недосказанность: — А этот... Северус? Я не знаю такой семьи, как Снейп. — Я сама не знаю, — пожала плечами Виктория. — Но на курсе ходят слухи, что он полукровка. Очень талантлив в зельях. И в Защите... так-то силён. Он кажется единственный на курсе, у кого практически что получился Патронус.  Она замолчала, вспомнив странную историю. — Вот только его увидел только один из наших одногруппников. Как только все повернулись, чтобы разглядеть, Патронус испарился. Виктор медленно кивнул, его взгляд стал тяжёлым и задумчивым. — Полукровка... Невероятно силён для своего возраста и происхождения... Способен на Патронус... — он откинулся на спинку кресла. — Волан-де-Морт, да и Малфои, не просто так пригласили бы этого мальчика к себе. Талант — это ресурс. А фанатики вроде Лестрейндж презирают его происхождение. Это создаёт... интересное напряжение. Следи за ним, Виктория. В такой игре даже изгой может оказаться ценной картой. Виктория кивнула, принимая его слова к сведению. Потом разговор плавно вернулся к теме, которая, казалось, искренне заинтересовала её. — Нарцисса сказала, что свяжется со мной, и мы пойдём в ресторан, — сообщила Виктория. — Пока у меня каникулы, я могу позволить себе такое легкомыслие. Уголки губ Виктора дрогнули в редкой, почти незаметной улыбке. — Это хорошо. Используй эту возможность. Из всех Блэков, включая её дядюшку и двоюродного брата, Нарцисса, пожалуй, единственная, в ком осталась искра здравомыслия. Орион и Регулус... они не безнадёжны. Умны, воспитаны, сильны. Но им, в отличие от нас, нужно время, чтобы осознать и увидеть воочию те ужасы, которые видел я. Ужасы, которые Волан-де-Морт пока что тщательно скрывает за ширмой силы и величия. Он показывает им медаль, пряча её окровавленный ободок. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел в прошлое, на то, что заставило его бежать из России и готовиться к войне. — Он искусный кукловод. Но нитьям, связывающим марионеток, рано или поздно натирают шеи. Орион и Регулус это почувствуют. Вопрос лишь в том, осмелятся ли они их порвать. А пока... твоя дружба с Нарциссой может стать тем мостом, который однажды поможет им сделать этот шаг. Или, по крайней мере, спасёт её. — Дедушка, — тихо начала Виктория, глядя на огонь в камине, — а кто ещё знает про наш план? Помимо нас двоих? Виктор внимательно посмотрел на неё. Вопрос был закономерным — теперь, когда она несла на своих плечах знание, способное уничтожить их всех. — Дамблдор знает, — чётко произнёс он. — И Иван Кутузов.  И больше — никто. Он сделал паузу, давая ей осознать. — Альбус... он видит общую картину. Он знает для чего мы здесь.  — А Кутузов? — спросила Виктория, вспоминая суровое лицо верного соратника деда. — Иван... — на лице Виктора мелькнуло что-то вроде уважения. — Он такой же прекрасный окклюмент, как и я. Возможно, даже лучше. Он — наша крайняя мера, наш щит на родине. И он знает всё. Дед обвёл рукой кабинет, словно включая в их круг незримое присутствие старого воина. — И не думаю, что Волан-де-Морт сам лично пойдёт в Россию. Пока не покончит с Великобританией, ему не до нас. А до тех пор... — его голос приобрёл стальные, не допускающие возражения нотки, — в России будет действовать то, что я называю «железный занавес».  Он отхлебнул воды. — Никто из волшебников не выйдет и не зайдёт без моего разрешения или прямого приказа Кутузова. Ни один портал, ни одно совиное письмо. Мы отрезаны. Это наша сила. Наша крепость. Пока вы с Артемием здесь, я могу быть спокоен за ваш тыл. Он посмотрел на неё, и в его взгляде читалась вся тяжесть принятого решения. — Мы играем в опасную игру, внучка. Но у нас есть стены, о которых они и не подозревают. Запоминай: Дамблдор, Кутузов. И всё. Для всех остальных, включая твоего брата, мы — семья, что ищет свою выгоду в новой реальности. Ты поняла меня? — Поняла, — тихо ответила Виктория.  В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Виктор смотрел на внучку не как на девочку, а как на полководца, принимающего последние инструкции перед битвой, исход которой он уже не увидит. — Я не хотел вовлекать тебя в это, Виктория, — его голос, всегда такой твёрдый, на мгновение дрогнул, выдав глубинную, стариковскую усталость. — Но я понял одно. Никто, кроме тебя, не сможет этого сделать. Он медленно покачал головой, и Виктория впервые по-настоящему увидела его возраст — не в морщинах, а в грузе прожитых лет и принятых решений. — Внучка, мне уже сто двенадцать лет. К сожалению, моё здоровье уже не то, что раньше. Я... я взваливаю на тебя посильную для тебя ношу. Тяжелую, но посильную. Его взгляд стал пронзительным, впиваясь в неё. — Я знаю, что ты защитишь Артемия во что бы то ни стало. И не позволишь себя убить. Ты — моя наследница. Что бы ни произошло, твоя главная и единственная задача — защита рода. А после моей смерти... — он сделал паузу, чтобы эти слова прозвучали с должной весомостью, —ты — моё продолжение. Защита России будет в твоих руках. Он облокотился на стол, сближаясь с ней. — Если Волан-де-Морт всё же придёт к власти во всём мире... твоя задача — сделать урон для России минимальным. Ты должна приблизиться к нему настолько, чтобы в будущем позволить другим — Дамблдору, кому угодно — и помочь им уничтожить его. И тогда он произнёс самое страшное, самое трезвое и самое тяжёлое напутствие. — Если им не удастся... и тебе не удастся... и ты поймёшь, что он неубиваем... твоя задача не стать героем. Твоя задача — сделать урон для России минимальным. Выжить. Договориться. Сделать так, чтобы Долохов и ему подобные никогда не достигли наших земель со своим безумием. Любой ценой. Ты поняла меня? В воздухе повис не вопрос, а приказ. Завещание целой империи, переданное в руки семнадцатилетней девушке. В её тёмных, как бездна, глазах отразилась вся тяжесть этой судьбы, но не было и тени сомнения. Она видела конец пути, указанного дедом. — Да, дед, — её голос прозвучал тихо, но абсолютно чётко, без дрожи. — Я поняла. — А теперь иди отдыхать, — мягко, но непреклонно произнёс Виктор, и в его усталом голосе звучала не только забота, но и тяжёлое понимание, что сегодняшняя ноша, которую он возложил на внучку, была неподъёмной для любого подростка. — Уже поздно. Утро вечера мудренее. Виктория молча кивнула, чувствуя, как её веки наливаются свинцом. Она вышла из кабинета, и тишина особняка поглотила её. Лишь приглушённый бой магических часов где-то в глубине дома отсчитывал время — было около половины двенадцатого. Её ноги сами понесли её по знакомому коридору к спальне, но каждый шаг давался с трудом, будто за ней тянулся невидимый шлейф сегодняшнего вечера — тяжёлый, как мокрая мантия. Открыв дверь, она не удивилась, увидев, что в комнате её ждёт Артемий. Он сидел на краю её кровати, его плечи были напряжены, а взгляд прикован к узору на персидском ковре, словно он пытался найти в нём ответы на мучившие его вопросы. Услышав скрип двери, он резко поднял голову. Его лицо, обычно такое сдержанное, было бледным и искажённым внутренней бурей. Глаза, столь похожие на её собственные, сейчас были полны смятения, боли и чего-то ещё — разочарования, граничащего с отчаянием. — Я... я не понял твоих слов, Вика, — вырвалось у него, голос срывался на шёпот, губы подрагивали. Сняв украшения и положив на туалетный столик, она обернулась к брату, стараясь, чтобы её лицо было маской спокойствия. — Что именно ты не понял, Артемий? — её собственный голос прозвучал удивительно ровно, почти отстранённо. — Как тебе могло там понравиться? — он вскочил с кровати, его руки сжались в кулаки. — Ты же видела их! Всех этих... этих фанатиков! И... и Он! — Артемий не решался произнести имя вслух даже здесь, в стенах своего дома. — О чём ты вообще могла говорить с ним? Виктория отвернулась и подошла к окну, делая вид, что рассматривает заснеженный сад, утопающий во мраке. В стекле она видела смутное отражение брата — его взгляд, полный немого вопроса, впивался ей в спину. — Мы говорили о силе, Артемий, — её голос был тихим, но каждое слово падало словно камень в воду, оставляя круги на поверхности тишины. — О будущем, которое он строит. О том, как невероятно могущественным он стал, пройдя путь, недоступный обычным волшебникам. О том, что старые, прогнившие порядки рушатся, и на их месте рождается нечто новое. Сильное. Она услышала, как он резко выдохнул, будто от удара. — И... и это тебя устраивает? — его шёпот был полон неподдельного ужаса. — Всё это? Эта... жестокость? Эта ненависть? Ты же всегда... я думал, мы... Виктория медленно повернулась. Она заставила свои глаза встретиться с его полными страдания глазами. Внутри всё сжималось от боли, но на её лице была лишь холодная, отточенная уверенность стратега, оценивающего выгодную сделку. — Это неплохая возможность усилить наш род, Артемий, — произнесла она чётко, вкладывая в слова лёгкую, почти жаждущую нотку. — Представь, что могла бы дать нам такая сила, если бы мы оказались на правильной стороне в нужный момент. Мы — Юсуповы. Мы всегда умели извлекать выгоду из перемен. Почему сейчас должно быть иначе? Артемий остолбенел. Он отшатнулся, будто она плеснула ему в лицо ледяной водой. Его глаза расширились, в них мелькнуло сначала непонимание, а затем — растущее, леденящее душу осознание. Он смотрел на неё, как на незнакомку, как на пришельца, занявшего тело его сестры. — Ты... это не ты... — он прошептал, и его голос сорвался. — Ты не могла так сказать... Витя, прошу... Он не нашёл больше слов. Он просто стоял, безмолвный и раздавленный.  В этот момент Виктория поняла, что её роль сыграна безупречно. Боль, которую она видела в его глазах, была ужасна, она резала её по живому. Но это была необходимая жертва. Она повернулась к нему спиной, делая вид, что снова смотрит в окно, лишь бы не видеть его страдающего лица. — Уже поздно, Арми. Иди спать. Тишину комнаты разорвал крик. «НЕТ!!!»Громкий, отчаянный, вырвавшийся из самой глубины души. Артемий кричал впервые после смерти их отца. В этом крике была вся накопившаяся боль, страх и ужасающее непонимание, с которым он не мог справиться. — ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ?! — его голос сорвался, слезы гнева и отчаяния выступили на глазах. — ЭТО ЖЕ... ЭТО ЧУДОВИЩЕ! Виктория резко обернулась и впилась в него взглядом. Это не был просто взгляд сестры. Это был холодный, стальной, почти змеиный взгляд, полный такой ледяной власти и бескомпромиссности, что Артемий буквально заткнулся на полуслове, его рот остался приоткрытым. В её глазах он увидел не свою сестру, а отражение их деда в самые суровые моменты. — Если об этом узнает дед... — прохрипел Артемий, пытаясь найти хоть какую-то опору, последний аргумент, — ...тебе не сдобровать! Он... он никогда не примет этого! Виктория не дрогнула. Она сделала шаг вперёд, и её голос прозвучал тихо, но с убийственной, шокирующей ясностью: — Я уже говорила с дедом. И он... постепенно начинает понимать, какие уникальные возможности открывает перед нашим родом лорд Волан-де-Морт. Он ещё не принял окончательного решения, но... он видит перспективы. Артемий опешил. Его лицо вытянулось, гнев и слёзы сменились полным, абсолютным шоком. Он отшатнулся, будто от прикосновения к раскалённому металлу. Если слова сетери его ранили и злили, то эта новость обрушила весь его мир. Дед. Их скала. Их последний оплот. И он... понимает? — Дед...? — это было всего лишь хриплое выдыхание, полное крушения всех надежд. — Нет... не может быть... Он смотрел на Викторию широко раскрытыми глазами, в которых плескалась паника и полная потерянность. Если дед был на её стороне, значит, он, Артемий, остался совсем один. Со своими «неправильными» принципами. Со своим страхом. В одиночестве против своей семьи. Артемий выбежал из комнаты, как ошпаренный. Его сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял оглушительный звон. Единственной мыслью, ясной и неоспоримой, было найти деда. Он должен был остановить это безумие. Дед всё объяснит. Дед скажет, что Виктория сошла с ума, что это какая-то ужасная ошибка. Он подбежал к тяжёлой дубовой двери кабинета и стал яростно стучать кулаком, не заботясь о приличиях. — Дед! Дед, открой! Это я, Артемий! Мне нужно поговорить! Ответом ему была лишь гробовая тишина. Он потряс массивную ручку, но дверь не поддавалась, запертая мощными чарами. Отчаяние нарастало, сжимая горло. В воздухе с тихим хлопком возник старый домовик по имени Денни. Его большие глаза печально смотрели на юного господина. — Юный хозяин... хозяин Виктор ушёл. Вернётся только утром, — проскрипел он, низко кланяясь. «Ушёл». Это слово обрушилось на Артемия с весом гири. Последняя надежда рухнула. Он остался один в этом огромном, молчаливом доме с сестрой, которая вдруг стала чужой, и с правдой, которая разрывала его на части. Он не помнил, как дошёл до своей комнаты. Дверь захлопнулась с глухим стуком, который прозвучал как приговор. Он не раздевался, не ложился. Он просто рухнул в кресло у холодного камина и уставился в темноту. Страх сковал его, приковав к креслу. Это был не просто страх Волан-де-Морта или Пожирателей. Это был глубинный, экзистенциальный ужас — от потери доверия к самому близкому человеку и от осознания, что тот, кто всегда был его защитой и опорой — сестра — возможно, больше не на его стороне. Он просидел так до самого утра, не сомкнув глаз. Взгляд его был неподвижен и полон немого ужаса, а в ушах снова и снова звучал спокойный, уверенный голос сестры: «...дед постепенно начинает понимать...» Рассвет застал его в той же позе — сгорбленного, разбитого и совершенно одного в непроглядной пустоте, которая внезапно образовалась вокруг него. *** В своей комнате Виктория стояла неподвижно, прислушиваясь к затихшим шагам брата и последующей гробовой тишине. Тяжёлый камень вины и боли лежал у неё на сердце, но поверх него — холодный, стальной слой решимости. «Прости меня, Арми,»— пронеслось в её голове, и это было единственной по-настоящему искренней мыслью за весь вечер. «Это ради твоего же блага.» Она подошла к окну и сжала холодный подоконник пальцами, глядя в тёмное, беззвёздное небо. «Я буду с ними... и ты будешь защищён. Ты будешь с Орденом, и также будешь под их крылом. Но пока я там, твоя защита удваивается. Они не посмеют тронуть тебя, если я стану их ценным активом.» В её глазах вспыхнул огонь той самой врождённой ярости, что таилась в её крови. Она видела путь — узкий, опасный, как лезвие бритвы, но единственно верный. «А я буду. Я стану для них незаменимой. Я буду умнее, сильнее, полезнее любого из их приспешников. Я заставлю их верить мне. И эта вера станет твоим щитом, брат. Пусть ты ненавидишь меня сейчас. Пусть смотришь на меня, как на чудовище. Лишь бы ты был жив. Лишь бы ты был в безопасности.» Она глубоко вздохнула и отступила от окна. Боль никуда не ушла, но она превратила её в топливо. В оружие. Игра началась, и ставки были выше некуда. Но теперь у неё был самый мощный стимул, какой только может быть — защита того, кто для неё значил больше, чем любая идеология или собственная жизнь.