Часть 41. Изгои и союзники.

Последние месяцы в «Колдотворце» Виктория прожила в плотном коконе собственной ненависти, который она так тщательно сплела. Ее «взгляды», которые она озвучивала все громче и резче, сделали ее изгоем среди большинства студентов. Маглорожденные, а с ними и многие из тех, кто не разделял ее «прогрессивных» идей о чистоте крови и силе Запада, обходили ее стороной, а в их взглядах читалось откровенное отвращение. Но был и другой эффект, предсказуемый и оттого еще более отвратительный. Некоторые студенты из древних чистокровных семей, прежде державшиеся отстраненно, теперь смотрели на нее с новым, жадным интересом. Они видели в ней не просто строптивую наследницу, а родственную душу, потенциального союзника. С ней заговорил отпрыск рода Дологов, чьи предки славились жестокостью еще во времена Ивана Грозного. С ней пыталась завязать светскую беседу дочь Волковых, чей клан всегда славился своими радикальными взглядами. Каждую такую фамилию, каждый намек на поддержку идей Того-Кого-Нельзя-Называть, Виктория аккуратно, как бусины на невидимую нить, собирала в памяти. Во время своих редких, тайных встреч с Кутузовым в его поместье или в замке Юсуповых, она передавала ему эти сведения. «Дологов, Глеб. Полностью поддерживает «очищение». Говорит, что Россия должна сбросить оковы старого мира, но под правильным руководством, — четко докладывала она, глядя на потрескивающие в камине поленья. — Волкова, Ирина. Высказывалась, что маглорожденные «засоряют источник магии». Считает, что союз с Пожирателями – единственный путь к возрождению истинной власти». Кутузов молча кивал, его лицо было мрачным. Эти имена ложились в его собственный список – список тех, за кем нужно будет пристально следить, когда буря с Запада доберется до их земель. Церемония выпуска в «Колдотворце» прошла пышно, но для Виктории она была пустой формальностью. Она стояла в стороне, в своей одинокой гордыне, в то время как Артемий украдкой бросал на нее взгляды, полные боли и непонимания. Их последний разговор был коротким и обрывистым, будто они говорили на разных языках. Она достигла цели – пропасть между ними стала шире любой уральской пропасти. Теперь она жила в полном одиночестве в замке Юсуповых. Древние стены, напитанные ее защитной магией, были и ее крепостью, и ее тюрьмой. Изредка ее навещал Кутузов. Их встречи были лишены прежнего тепла – только дела, только план. — Все готово, — сказал он как-то вечером, развернув на столе карту Европы. — Канал налажен. Через неделю ты «сбежишь». Виктория молча кивнула, ее пальцы скользнули по резному краю стола, за которым когда-то работал ее дед. — Иван Петрович…, — тихо начала она, но он поднял руку, останавливая ее. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Выслушай меня. — Он посмотрел на нее с пронзительной серьезностью. — Если эта тварь одолеет и победит… твоя задача – сделать все, чтобы Россия пострадала минимально. Не позволить Долохову и ему подобным построить здесь филиал ада. Ты должна будешь возглавить марионеточный режим и править так, как будто от этого зависит жизнь каждого маггла и каждого диссидента в стране. Потому что так оно и будет. А если… если он падет, — продолжал он, — то я, Иван Кутузов, предстану перед любым судом и буду твоим свидетелем. Я расскажу о нашей договоренности. И Дамблдор, я уверен, подтвердит твой статус. Ты не останешься одна. Ни в победе, ни в поражении. — Прошу, позаботьтесь об Арти, — просто сказала Виктория. *** Воздух в кабинете директора Хогвартса был густым и неподвижным, пахнущим озоном от только что отгремевшей магии и пылью старых книг. Заполнившие его люди не походили на веселое сборище выпускников. Они стояли небольшими группами, и на их лицах читалась одна и та же смесь — усталости, тревоги и суровой готовности. Здесь были почти все: Джеймс и Лили, пальцы которых были сплетены в единый, несокрушимый кулак; Сириус, прислонившийся к книжному шкафу с показной небрежностью, которая не могла скрыть напряженность в его плечах; Римус Люпин, чье лицо было бледнее обычного; Алиса и Фрэнк, стоявшие плечом к плечу, как две скалы; суровый Аластор Грюм; Минерва Макгонагалл, прямая и невозмутимая, но с бесконечной грустью в глазах. В углу, кутаясь в платок, сидела старая Батильда Бэгшот, а рядом с ней, опираясь на палку, — Элфиас Додж; Эдгар Боунс, смотревший в окно; Марлин Маккинон, Эммелина Вэнс, Питер Петтигрю. Дамблдор стоял перед своим столом. Казалось, все линии на его лице за последний год стали глубже. — Благодарю вас всех, что пришли, — его голос, обычно полный тепла и загадочности, теперь звучал ровно и тяжело, как глыба гранита. — Выпускные мантии сняты. Поздравления произнесены. Но мы с вами знаем, что настоящая церемония для вас начинается только сейчас. Церемония вступления во взрослый мир, который оказался куда темнее, чем мы надеялись. Он обвел взглядом собравшихся. — Тьма, что ползет по нашей стране, более не является призрачной угрозой. Она обрела имя, лик и армию. И она не остановится. Она будет убивать, калечить и сеять страх, пока от нашего мира не останется лишь пепел и покорность. Он выпрямился, и в его осанке появилась стальная твердость. — Сегодня я объявляю о создании Ордена Феникса. Организации, которая станет щитом на пути лорда Волан-де-Морта и его Пожирателей Смерти. Ее целью будет не слепое противостояние, но защита невинных, добыча информации, срыв планов врага и оказание помощи всем, кто в ней нуждается. Он сделал паузу, давая словам прочно лечь на сердца. — Это не принесет вам славы. Ваши имена не будут греметь на страницах «Пророка». Напротив, большинство будет считать вас сборищем паникеров и авантюристов. Это потребует от вас всего — вашего времени, ваших сил, а, возможно, и ваших жизней. — Мы готовы, профессор. Мы не можем стоять в стороне, — сказал Джеймс. — Я знаю, Джеймс, — мягко сказал Дамблдор. — Но «готов» — очень опасное слово. Аластор, — он кивнул в сторону Грюма, — научит вас тому, чему не учат в Хогвартсе. Батильда поделится своими обширными знаниями. Элфиас и Аберфорт обеспечат нам тыл и каналы связи. Каждый из вас важен. Каждая способность, каждая уловка, каждая крупица храбрости. Его взгляд снова скользнул по лицам. — Я не приказываю вам вступить в эту борьбу. Я предлагаю вам выбор. Самый тяжелый выбор в вашей жизни. И я пойму, если кто-то решит отступить. Вам не нужно отвечать сейчас. У вас есть сутки, чтобы все обдумать. Сириус Блэк оттолкнулся от шкафа и выпрямился во весь свой рост. — Мне не нужно суток, — проговорил он, и его голос был чист и ясен. — Я в деле. — И я, — тут же сказала Лили, сжимая руку Джеймса. Римус Люпин лишь молча кивнул, и в его глазах читалось то же согласие. Один за другим, без громких слов, но с непоколебимой уверенностью, они отвечали молчаливым кивком, прямым взглядом, сжатым кулаком. Орден Феникса родился не под громовые аплодисменты, а в тихом, суровом кабинете, в сердце бури, которая только начинала набирать силу. И первыми его членами стали те, кто предпочел свет во тьме — даже если этот свет должен был стоить им всего. Повисшую в кабинете решительную тишину внезапно взорвал грохот распахивающейся двери. На пороге, запыхавшиеся и с горящими глазами, стояли Фабиан и Гидеон Пруэтт. — Мы тоже! — выпалил Фабиан, его грудь вздымалась от быстрого бега. — Вступаем! — подхватил Гидеон, окидывая взглядом собравшихся. Дамблдор, обычно невозмутимый, поднял брови в искреннем удивлении. Он обвел взглядом комнату, словно проверяя целостность своих заклятий. — Я… полагал, что принял достаточные меры предосторожности, чтобы наша встреча осталась в тайне, — произнес он, и в его голосе прозвучал отзвук былого любопытства профессора. — Позвольте спросить, как вам удалось не только обнаружить наше собрание, но и преодолеть защитные чары? Близнецы переглянулись, и на их лицах появились одинаковые озорные ухмылки. — Этому нас научила Виктория Юсупова, — без тени сомнения выпалил Гидеон. — Она показывала нам, как чувствовать «швы» в маскировочных заклятьях и находить слабые точки в чарах тишины. Говорила, что настоящая защита — это знать, как всё ломается. Имя прозвучало в кабинете, как хлопок бича. Джеймс и Сириус синхронно нахмурились, их лица вытянулись. Лили сжала губы, ее взгляд стал отстраненным и холодным. В воздухе повисло напряженное молчание. Дамблдор внимательно посмотрел на близнецов, и в его взгляде мелькнула тень чего-то сложного — может, сожаления, а может, и понимания. — Вы оба еще не закончили Хогвартс, — мягко, но твердо заметил он. — Это не игра в героев. Это самое опасное, что вы можете сделать в своей жизни. — Мы всё понимаем, профессор! — не сдавался Фабиан. — Но если мы будем ждать дипломов, пока наш мир рушится, то нам его просто не для кого будет получать! — Мы уже не дети, — добавил Гидеон, и в его голосе впервые не было и тени шутки. — И мы умеем держать удар. В этот момент из угла, где стоял Аберфорт, раздался его хриплый, пропитанный дымом и выпивкой голос: — Альбус, если парни рвутся в бой, не стоит им запрещать. Иногда у молодых и горячих получается то, что у нас, старых и осторожных, уже не выходит. Пусть будут полезны. Тем более они только что продемонстрировали свое мастерство… Не каждый волшебник может сделать это, если только ты не старался скрыть наше собание… Дамблдор задумался на мгновение, его взгляд скользнул по решительным лицам близнецов, затем перешел к Аберфорту и, наконец, к остальным членам Ордена. Он медленно кивнул. — Что ж. Ваша решимость… и ваши неординарные навыки… могут сослужить нам хорошую службу. Добро пожаловать в Орден Феникса. Напряжение в комнате сменилось облегчением. Элфиас Додж, улыбаясь, выступил вперед. — Такое событие нельзя оставить без должного внимания! — провозгласил он. — Я предлагаю выпить. За новое братство. За Орден! Дамблдор с легкой, почти незаметной улыбкой кивнул и небрежным взмахом палочки вызвал из недр своего кабинета несколько бутылок с золотистым огненным виски. Бокалы наполнились сами собой. И тогда Марлин МакКиннон, с бокалом в руке, предложила: — Давайте сохраним этот момент! Для истории. Чтобы помнить, с чего мы начали и за что будем сражаться. Все согласились. Они встали вместе — седовласые маги и юные выпускники, суровые воины и ученые. Вспышка света на мгновение ослепила их. И на получившейся фотографии, которая станет одной из самых горьких реликвий будущего, они все — все до одного — улыбались. Счастливые, полные надежды и отваги, еще не зная, что судьба уже приготовила для многих из них свой самый жестокий приговор. Это был их последний общий, беззаботный миг. Запечатленный улыбкой на пороге войны. *** Весенний ветер гулял по улицам магической Москвы, разбрасывая свежие выпуски «Известий Волшебного Сената». На первых полосах красовался один и тот же заголовок, кричащий о предательстве: «НАСЛЕДНИЦА ЮСУПОВЫХ В БЕГАХ: СКАНДАЛЬНОЕ ИЗГНАНИЕ ЗА СВЯЗИ С ТЕМНЫМИ СИЛАМИ ЗАПАДА». В статье, полной ярости и негодования, подробно описывалось, как Виктория Юсупова, плюнув на наследие предков, публично поссорилась с самим Министром магии и своим опекуном Иваном Кутузовым, после чего тайно бежала в Великобританию, «куда ее так манило». В поместье Кутузовых царила гробовая тишина, нарушаемая лишь яростными криками Артемия. — Это ложь! Вся эта грязь — ложь! — он метался по кабинету, сжимая в руках смятый номер газеты. Его лицо было искажено болью и гневом. — Я знаю ее! Она бы никогда... Я должен поехать туда! Я должен найти ее и вернуть! Он рванул к двери, но на пороге, как скала, возникла высокая фигура Кутузова. — Никуда ты не поедешь, — голос старика звучал устало, но непреклонно. Его собственное сердце было тяжелым от этой комедии, но игра должна была продолжаться. — Но она одна! Они все против нее! Ей нужна помощь! — Тебе четырнадцать, Артемий, — Кутузов положил ему руки на плечи, смотря прямо в горящие голубые глаза, так похожие на сестрины. — Что ты сможешь сделать? Найти ее и прочитать нотацию? Она сделала свой выбор. Взрослый, осознанный и, с точки зрения закона России, преступный. Против нее теперь все наше министерство. Ты лишь станешь для нее обузой. Или мишенью. В глазах Артемия стояли слезы бессилия. — Так что же, сидеть тут сложа руки?! — Сидеть тут и учиться, — жестко сказал Кутузов. — Становиться сильнее. Умнее. Когда тебе исполнится семнадцать... восемнадцать... и ты будешь сам хозяином своей воли — тогда и решай, куда идти. Но пока твой опекун — я. И я не позволю тебе сломать себе жизнь, бросившись в омут вслед за сестрой, которая сама выбрала свой путь. *** В это же время в родовом поместье Юсуповых в Великобритании, запертом и пустом все эти месяцы, наконец, зажегся свет в камине. Виктория стояла посреди гостиной, сбрасывая с плеч плащ, пахнущий дымом и холодом портала. Воздух был спертым и мертвым. Она провела рукой по пыльной поверхности стола, и ее пальцы дрогнули от усталости и подавленности. Вся эта грандиозная ложь, все эти месяцы отчуждения и игра в ненавистную ей роль — все это давило на нее с невыносимой тяжестью. Она достала маленький дневник. Чернила проступили на странице почти мгновенно. «Я дома. В Англии.» Ответ пришел быстрее, чем она ожидала. «Жди меня.» И он пришел. Не через час, не через полчаса — он, казалось, появился из самой тени, едва она услышала треск транспортирования в саду. Дверь распахнулась, и на пороге, запыхавшийся, с развевающейся мантией, стоял Эван. Его обычно холодные и насмешливые глаза были широко раскрыты, в них читалось нетерпение, тревога и что-то еще, более дикое и неуемное. Он не сказал ни слова. Он просто побежал вперед и схватил ее в объятия так сильно, что у нее перехватило дыхание. Это не был легкий, нежный жест. Это было слияние, попытка стереть все расстояние, все месяцы разлуки, всю ту боль, что сквозила в каждой строчке ее последних писем. Она на мгновение замерла, а потом ее руки сами обвили его спину, вцепившись в ткань его мантии, и она спрятала лицо у него на плече, наконец-то позволяя маске треснуть. Он отстранился, всего на несколько дюймов, чтобы увидеть ее лицо. Его пальцы коснулись ее щеки, отводя прядь рыжих волос. — Вика, — прошептал он. Потом он наклонился и поцеловал ее. Они не говорили. Они опустились перед камином на колени, а потом сели на ковер, и Эван просто держал ее, прижав к своей груди, ее спина упиралась в него. Она закрыла глаза, слушая ровный стук его сердца и потрескивание оживающего огня. Его пальцы медленно перебирали ее волосы. Она сидела так, закутанная в его объятия, еще очень долго. И впервые за многие месяцы ледяная скорлупа вокруг ее сердца чуть растаяла, дав выход тихому, почти неслышному шепота: — Мне было так плохо, Эван. Он лишь крепче обнял ее, положив подбородок ей на макушку. Ему не нужны были объяснения. Он понимал все без слов. Огонь в камине отбрасывал на стены пустого поместья длинные, пляшущие тени. Виктория сидела, все еще прижавшись спиной к Эвану, чувствуя тепло его тела и мерный ритм сердца. Но уютная истома медленно рассеивалась, уступая место холодной реальности. — Послезавтра, — тихо, но четко произнес Эван, нарушая тишину, — нас со Снейпом вызывают. Примут в ряды. Он говорил об этом с плохо скрываемой гордостью, как о долгожданном повышении. Виктория почувствовала, как напряглись его мышцы. — Я хочу, чтобы мою метку поставили вместе с вами, — сказала она ровным, лишенным эмоций голосом, поворачивая голову, чтобы видеть его лицо. — В тот же день. Эван резко развернул ее к себе. Его лицо озарила широкая, почти мальчишеская улыбка, которая делала его на мгновение моложе и беззаботнее. В его глазах вспыхнул настоящий восторг. — Правда? Вика, это… это идеально! — он сжал ее руки. — Мы будем вместе. Вместе мы сможем все изменить. Мы очистим этот мир от слабых и нерешительных, построим новый порядок, где сила и чистота крови будут иметь значение! Ты и я. Мы будем у самого основания новой империи. Он говорил страстно, с верой фанатика. Она смотрела на него, и ее собранное, холодное выражение лица было ему ответом — молчаливым согласием, которое он с готовностью принял за искреннее. Потом его взгляд смягчился, и в нем мелькнула забота. — А как там… Артемий? Ты с ним говорила перед отъездом? Виктория отвела глаза к огню. — Он остался в России. С Кутузовым. Он… пока не разделяет наших взглядов. Считает их ошибочными. Эван снисходительно усмехнулся и махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Он еще ребенок. Ему четырнадцать? Он ничего не понимает в реальном мире. Он вырос в тепличных условиях. Но когда мы преуспеем, когда он увидит новый, сильный и упорядоченный мир, который мы построим… он поймет. Я уверен. Его слова были словно ядом, капля за каплей вливающимся в рану ее совести. Она кивнула, делая вид, что согласна, и быстро сменила тему, ее голос вновь стал деловым и аналитическим. — Расскажи, что происходит. Что я пропустила? Какая обстановка? Эван пожал плечами, его энтузиазм немного поугас. — Меня пока не посвящают в серьезные дела. Я всего лишь новобранец. Но… что-то явно происходит. Становится все больше нападений. Министерство убивает наших людей. Барти Крауч получил разрешение. Теперь мракоборцы могут убивать при малейшем сопротивлении. Без права на адвоката и защиту. При малейшем подозрении сажают в Азкабан. — Маглорожденные, — продолжила она, глядя на пламя, чтобы скрыть выражение своих глаз. — Что с ними? Я слышала, многие исчезают. — Да, куда-то пропадают, — подтвердил Эван с легким раздражением, как будто говорил о досадной помехе. — Словно крысы, чувствуют угрозу и сбегают. Скоро, думаю, их не останется вовсе. — Их… убивают? — спросила Виктория, и ее голос звучал ровно, без тени осуждения, будто она спрашивала о погоде. Эван нахмурился, но не из-за морального дискомфорта, а из-за нехватки информации. — Нет. Вряд ли. По крайней мере, нам такого не приказывали. Темный Лорд мудр. Открытая резня вызвала бы панику и объединила против нас всех. Нет, они просто… исчезают. Наверное, бегут из страны. И слава Богу. Он был так искренен в своем неведении, так слепо уверен в правоте своего дела, что у Виктории сжалось сердце. Она так сильно привязалась к нему, нет, она была влюблена в него, если с ним что-то случится… как такой мальчишка вообще покорил ее сердце. Она снова кивнула, словно его ответ ее удовлетворил, и прижалась к нему, закрыв глаза. Тишина в гостиной была теплой и густой, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Виктория, все еще чувствуя тяжесть пережитого дня, но слегка оттаявшая в его объятиях, наконец подняла на него взгляд. — А как прошел твой выпуск, Эван? — спросила она тихо. — Последний год… все ли было хорошо? Он усмехнулся, коротко и беззвучно, и его пальцы лениво переплелись с ее прядью. — Выпуск? Формальность. Дипломы раздали, пророчили светлое будущее, хотя они и сами понимали, какие сейчас времена. — он махнул свободной рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. — А так… Скучно было. Ужасно скучно. Он наклонился ближе, и его губы коснулись ее виска в легком, почти поцелуе. — Без тебя не было никого, с кем можно было бы по-настоящему поговорить. Снейп вечно ворчит и бубнит, Мальсибер и Блэк обсуждают только политику и чистоту крови… Никакого огня. Никакой жизни. Все было серым и пресным. Он не стал рассказывать о ночных стычках с Поттером, Эванс, а также многочисленные стычки в коридорах с Блэком-старшим, о напряжении, о том, как раскололся Хогвартс. Это были детали, которые, как он чувствовал, ей сейчас не нужны, да и она скорее всего обо всем этом подозревала. Ей нужен был покой. — Ничего по-настоящему интересного и не случилось, — заключил он, пожимая плечами. — Просто тянули лямку, ожидая, когда это наконец закончится и начнется нечто большее. И они говорили. Говорили о пустяках, о воспоминаниях из их школьных лет, о смешных случаях. Он осторожно, стараясь не задеть больные места, шутил, и она впервые за многие месяцы позволила себе по-настоящему расслабиться и даже тихо смеяться. Это был побег — короткая передышка перед бурей, что должна была обрушиться на них послезавтра. Говорили они до тех пор, пока ее голова не начала клониться ему на грудь, а веки не стали тяжелыми, как свинец. Слова сменились ровным, глубоким дыханием. Она заснула в его объятиях, как ребенок, изможденный долгой дорогой. Эван не стал ее будить. Осторожно, чтобы не потревожить ее сон, он поднял ее на руки. Она была удивительно легкой, будто все эти месяцы тоски и напряжения истощили ее не только морально, но и физически. Он отнес ее по темным, пыльным коридорам в ее бывшую спальню. Осторожно уложив ее на кровать, он на мгновение задумался, затем тихо щелкнул пальцами. С тихим хлопком появился старый, верный домовик семьи Юсуповых, с большими глазами, полными преданности и печали. — Переодень госпожу, — тихо приказал Эван. — И приготовь ей все для утра. Но не буди. Он вышел в коридор, прислонился к стене и ждал, глядя в темноту, пока за дверью слышались тихие шорохи. Когда домовик снова появился и кивком дал понять, что дело сделано, Эван медленно вошел обратно. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, падал на ее лицо. Оно было умиротворенным, без следов той маски холодности и высокомерия, что она носила днем. Но его взгляд задержался на ее волосах, раскинувшихся по подушке огненным веером. Почему-то они казались ему не такими яркими, как в их первую встречу в поместье Розье, когда она бросила ему вызов одним лишь взглядом. Тогда они горели, как настоящее пламя. Сейчас же этот огонь будто потускнел, присыпанный пеплом усталости и горя. Он снял мантию и ботинки, но остался в одежде. Осторожно, чтобы не разбудить, лег рядом с ней на одеяло, не накрываясь. Он просто смотрел на нее, слушал ее ровное дыхание, и его собственная яростная, беспокойная душа на какое-то время обрела покой. Вскоре его веки сомкнулись, и он заснул рядом с ней, как страж у порога ее короткого, хрупкого мира. *** Дом №12 на площади Гриммо сотрясался от бури. Воздух здесь был густым и спертым, пахнущим воском и едким гневом. — КАК ОН ПОСМЕЛ?! — визг Вальбурги Блэк раскатывался по мрачным коридорам, заставляя вздрагивать портреты предков на стенах. — ОСТАВИТЬ НАСЛЕДСТВО ЭТОМУ… ЭТОМУ НЕБЛАГОДАРНОМУ ВЫБЛЮДКУ! ЭТОМУ ПРЕДАТЕЛЮ КРОВИ! Она металась по холлу, как фурия, ее черные одежды развевались траурным знаменем. Казалось, самая тьма в доме сгущалась вокруг нее. Орион Блэк, ее супруг, сидел в своем кожаном кресле у камина с видом полного, почти скучающего равнодушия. Он не отрывался от вечернего выпуска «Пророка», лишь изредка поправляя газету. Его спокойствие было ледяным и неуязвимым, каменной стеной против урагана ее ярости. Регулус стоял по другую сторону камина, опершись локтем о мраморную полку. Он не смотрел на мать, его взгляд был прикован к языкам пламени, пожиравшим поленья. Его лицо, обычно бледное и замкнутое, было абсолютно непроницаемым, но пальцы, сжимавшие край полки, были белыми от напряжения. — ВСЁ СОСТОЯНИЕ АЛЬФАРДА! ВСЁ, ЧТО КОГДА-ЛИБО ПРИНАДЛЕЖАЛО ЭТОЙ ВЕТВИ РОДА! ОН ПРЕДАЛ НАС! ПРЕДАЛ СЕМЬЮ! — Вальбурга, не в силах сдержать ярость, вдруг резко развернулась и выбежала из холла. Через мгновение из гостиной донесся ее новый, торжествующий и одновременно исступленный крик, сопровождаемый вспышкой красного света и запахом гари: — СГОРИ! ИСЧЕЗНИ! ТЫ БОЛЬШЕ НЕ СЫН ЭТОГО ДОМА!ТЫ МНЕ БОЛЬШЕ НЕ БРАТ!!! Она вернулась в холл, ее грудь высоко вздымалась, а в глазах горели безумные огоньки удовлетворения. Она только что выжгла лицо Альфарда Блэка с фамильного гобелена, совершив окончательный и бесповоротный акт отречения. Запыхавшись, она плюхнулась в кресло напротив Ориона, ее пальцы впились в подлокотники. — Представляешь, Орион? Всё… всё этому позору! Этому отбросу! — ее голос снова сорвался на визг. Орион медленно, с театральным спокойствием, опустил газету. Его холодные глаза встретились с ее горящими. — Успокойся, Вал, — его голос был ровным и безжизненным, как склеп. — Альфард всегда был чудаком. Он сделал свой выбор. Глупый, но его. Деньги не вернешь. А того, кто их получил… — серые глаза на мгновение потускнели, — его судьба решится на поле боя, как и всех нам неверных. Его взгляд скользнул через комнату и на мгновение задержался на Регулусе, застывшем у камина. — Не в деньгах сила нашей семьи, жена. Сила — в чистоте. В верности. И в тех, кто остался. Регулус не шевельнулся, не поднял глаз. Он продолжал смотреть в огонь, но его поза стала еще напряженнее. Он был словно зажат между ледяным безразличием отца и испепеляющим фанатизмом матери, а призрак дяди-бунтаря и насмешливая тень брата-изгоя витали в этом проклятом доме, становясь с каждым днем все ощутимее.