Часть 40. Игра в предательство.

Лето в поместье Кутузовых было густым, как запах спелой черемухи, и таким же сладким. После напряженного года в Хогвартсе эта русская вольница казалась Артемию целительным бальзамом. Поместье жило своей размеренной, укорененной в земле жизнью: пахло свежескошенной травой, горячим воском от ульев и дымком от бани по субботам. Изначальная обида на сестру потихоньку таяла, как утренний туман над озером, под лучами простого человеческого тепла. Катя Кутузова, высокая, стремительная и насмешливая, с копной темных волос, вечно выбивавшихся из косы, стала его гидом в этом новом мире. Она с хохотом учила его неуклюже управляться с косой и показывала тропки, ведущие к самым ягодным полянам. Ее брат, Алексей, спокойный и основательный, с руками, привыкшими к топору и луку, открыл ему мир русской магической флоры и фауны – показывал, как подманить лесного духа-берегиню и как отличить следы русалки от выдры. Сидели вечерами на широком крыльце, пили взвар из самовара, и Артемий, забывшись, рассказывал им о Хогвартсе, о квиддиче и о проделках Мародеров. — В Англии, все такое… тесное, — как-то раз, смеясь, заметила Катя, размашисто жестикулируя рукой в сторону бескрайнего темнеющего леса. — А у вас… просторное, — сказал Артемий, и впервые за долгое время его улыбка была по-настоящему счастливой. В то время как мир Артемия наполнялся светом и дружбой, мир Виктории сузился до размеров старого фамильного замка Юсуповых. Воздух здесь был иным – прохладным, пыльным, пропахшим вековыми книгами, воском и скрытой тревогой. Лето для нее было не временем отдыха, а временем укрепления позиций. Дни проходили в бесконечной череде дел. Она принимала управителей имений, выслушивая отчеты о сборах зельевых трав и урожаях волшебных грибов. Она вела сложную финансовую отчетность, вникая в тонкости сделок с Грингроссом. Она продолжала дело Виктора, и каждая подпись на документе, каждое принятое решение были шагом по пути, который он для нее проложил. Но главной ее заботой был сам замок. Она проводила долгие часы в библиотеке, изучая древние фолианты с чертежами оборонной магии. Стены, помнившие набеги и смуты, теперь должны были стать неприступными для новой, невидимой угрозы. Она накладывала слои защитных чар, одну поверх другой: от классических Отталкивающих заклятий до сложнейших русских оберегов, сплетающих иллюзии с физическими барьерами. Иногда ночью, стоя на одной из башен, она проводила рукой по прохладному камню, чувствуя под пальцами пульсацию вложенной в него магии. Замок постепенно превращался в крепость, готовую выдержать любую осаду. Виктория изредка навещала Артемия в поместье Кутузовых. Их встречи были краткими, наполненными невысказанным. Она видела, как он оттаивает, как в его глазах появляется живой блеск, как он с энтузиазмом рассказывает о своих новых друзьях. И в ее сердце, сжатом тисками ответственности, шевелилось щемящее чувство – смесь облегчения, что он в безопасности и, увы, легкой зависти к его простому летнему счастью. — Как дела? — спрашивала она, глядя на него за обеденным столом Кутузовых. — Все хорошо, — отвечал он, и его взгляд скользил куда-то мимо, к Кате и Алексею, с которыми он перешучивался. — Очень. И она понимала, что все делает правильно. Ее лето проходило в тенях старого замка, в тишине кабинета, в бесконечной работе. Но его лето было наполнено солнцем, смехом и дружбой. И ради этого она была готова нести свою ношу в одиночку. Недели в замке Юсуповых текли в размеренном, суровом ритме, нарушаемом лишь регулярным шелестом крыльев почтовых сов. Часто прилетала одна и та же уставшая сова Эвана Розье, неся с собой плотные конверты, испещренные его угловатым почерком. Сначала Виктория находила в этом болезненное утешение – тонкая нить, связывающая ее с ним. Но вскоре практическая сторона натуры взяла верх. — Это неэффективно, – произнесла она однажды вслух, глядя на очередное пергаментное послание, пахнущее далеким морем и чернильным орехом. – Слишком медленно, слишком заметно. Ее ум начал искать решение. Она погрузилась в дебри семейной библиотеки, в разделы, посвященные синхронным заклинаниям. Через несколько дней напряженной работы, сопровождаемой дымом плавящихся кристаллов и шепотом древних формул, на столе перед ней лежали два тонких кожаных дневника. Они были не больше ладони, с мягкими, потертыми обложками из темной кожи, скрепленные простым шнурком. Никакой мистической атрибутики – «ЭВ» в углу. Суть была внутри. Страницы, казалось, были сделаны из пергамента, но на ощупь они были теплыми и чуть вибрировали, словно живые. Она провела эксперимент: написала в одном дневнике одно слово – «Проверка». Мгновение – и такие же изящные, уверенные буквы проступили на чистой странице второго дневника. Отправила они из дневников Эвану и написала короткое послание, объясняющее суть: «Частые письма привлекают внимание. Используй это. Пиши, когда необходимо. Твои слова будут появляться здесь, мои – у тебя. Никаких следов, кроме тех, что мы оставим сами.» Ответ пришел почти мгновенно, ее собственные чернила на странице поползли, растворяясь, чтобы уступить место его новому тексту. Почерк казался живее, непосредственнее, будто он писал прямо у нее над плечом. «Гениально. И типично для тебя – практично и без лишнего риска. Как ты?» С этого момента их общение преобразилось. Теперь оно было тихим, постоянным и абсолютно скрытым. Дневник, который она носила с собой в складках платья или на прикроватном столике, стал окном в другой мир. Он лежал раскрытым на столе, пока она работала с документами, и время от времени на странице возникали строки. «Снейп вечно ворчит, что зелья не удаются. Кажется, он просто зол, что ты уехала.» Она улыбалась, не отрываясь от счета, и отвечала кончиком пера: «Это на него не похоже. Скажи ему, что ключ в температуре пламени. Не выше синего.» «Погода здесь отвратительная. Туман. Напоминает подземелья Слизерина.» «Здесь тепло. Я бы с радостью поменялась твоим туманом.» Иногда, глубокой ночью, когда страх и одиночество сжимали сердце ледяной хваткой, она брала дневник и просто писала. Не о делах, не о защите, а о том, как скучает по нему. И его ответ всегда был там – не всегда многословный, но твердый, как скала. «Я здесь.» Эти два простых слова, возникавшие в тишине ее покоев, значили для нее больше, чем все самые пламенные клятвы. Они были ее якорем. Наглядным доказательством, что даже в самых непроглядных сумерках русской зимы, даже в самых толстых стенах ее крепости, она не одна. *** Сентябрь на Урале был не похож на свой шотландский аналог. Здесь не было мягких, акварельных туманов, подернутых грустью. Здесь осень врывалась ярким, ликующим пожаром – горы полыхали багрянцем, золотом и медью, а небо было пронзительно-синим, каким оно бывает только в преддверии зимы. И на фоне этого великолепия, на уступе одной из гор, парил «Колдвотворец». Если Хогвартс был величественным, суровым и готическим замком-крепостью, хранящим тысячелетние тайны, то «Колдвотворец» был его полной противоположностью. Он выглядел так, будто его вырезали из солнечного света и расписали красками русских сказок. Стены его были не из темного камня, а из светлого, почти белого уральского мрамора и малахита, отчего они переливались на солнце десятками зеленовато-молочных оттенков. Главное чудо заключалось в его куполах. Их было несколько, и каждый был уникален. Один, самый высокий, сиял, как будто его покрыли чистейшим серебром. Другой был похож на гигантскую луковицу, усыпанную сапфирами и изумрудами, которые отбрасывали радужные блики. Третий и вовсе напоминал собранные вместе золотые яблоки из сада Гесперид. Они не просто венчали башни – они словно парили над ними, легкие и невесомые. Окна были высокими, арочными, с витражами, но не с изображениями рыцарей и святых, а с причудливыми узорами, напоминавшими морозные рисунки, переплетение ветвей или бег огненных саламандр. От всего замка веяло не угрюмой таинственностью, а какой-то праздничной, почти былинной силой. Он не нависал над долиной, а парил над ней, будто корабль, готовый отправиться в небесное плавание. — Вот это да… каждый раз как в первый, не могу налюбоваться — прошептал Артемий, не в силах оторвать взгляд. После мрачноватого величия Хогвартса эта яркая крепость казалась воплощением радости. Виктория, стоявшая рядом, позволила себе редкую, непринужденную улыбку. Она видела этот замок много раз, но каждый раз он поражал ее снова. — Да, — тихо согласилась она. — Он… живой. Они стояли на каменном мосту, переброшенном через пропасть, внизу которой с грохотом неслась горная река. Воздух был чистым и холодным, пахло хвоей, мокрым камнем и чем-то сладковатым, возможно, дымом из волшебных труб замка. Вокруг них кипела жизнь. Студенты в мантиях не привычного для Хогвартса кроя – более легких, струящихся, с меховой оторочкой на плечах, — группами проходили по мосту, громко переговариваясь и смеясь. Где-то высоко в небе пролетела стая златопуховиков, оставляя за собой сверкающий шлейф. Откуда-то из открытых окон главной башни донеслись звуки незнакомого, но завораживающего напева – то ли песня, то ли заклинание. — Совсем не похоже на Хогвартс, — нашел в себе силы сказать Артемий, и в его голосе слышалось не то разочарование, не то восторг, — Витя, я рад, что вернулся с тобой. — Арти, мы вернемся в Хогвартс, точнее ты вернешься, я знаю, что здесь тебе не по душе. Но знай, что у тебя есть я, Катя и Алексей, — ответила Виктория, положив руку ему на плечо. — Не заставляй себя общаться с теми, кто тебе не по душе, оставь их мне. Знай, что ты умен, силен, добр и отзывчив, тебе не нужно быть таким — как я. Ты гораздо лучше меня. Он взял ее за руку. В его возрасте братья обычно так не делают, но ему было все равно на взгляды сверстников и старшеклассников. Главное сестра была сейчас рядом с ним. И ее, кажется, больше не интересуют взгляды Пожирателей смерти. Он начал задумываться о том, чтобы не возвращаться в Хогвартс, Виктория была вдали от того кошмара, и он готов был закончить школу в России. Лишь бы сестра больше не возвращалась туда, осталось только потерпеть этот год в Колдотворце, и показать сестре, как ему здесь нравится, и он не хочет больше возвращаться в Англию, хотя это будет трудно сделать. Переступив через массивные, но будто бы приветливо распахнутые дубовые врата, они оказались в просторном предзале. И если снаружи школа поражала своей сказочной, почти пряничной красотой, то внутри она охватывала душу совсем другим чувством – глубоким, ясным спокойствием. Здесь не было гулких, холодных сводов Хогвартса. Высокие потолки тоже уходили вверх, но свет, льющийся из витражей, окрашивал все в теплые, медовые тона. Стены были отделаны темным, полированным деревом, на котором играли солнечные зайчики. Воздух был насыщен ароматами старой древесины, сушеных трав, развешанных гирляндами вдоль стен, и сладковатым дымком печей-каменок, встроенных в стены. Даже на нижних, обычно самых прохладных этажах, было по-домашнему тепло и уютно. По стенам висели не портреты, чьи обитатели могли уснуть на полуслове, а гобелены с движущимися сценами из русских былин: тут Илья Муромец сражался с Соловьем-Разбойником, а там Царевна-Лебедь оборачивалась в диковинную птицу. Студенты не были обязаны постоянно носить мантии. Многие были в удобной, практичной одежде, и лишь на некоторых виднелись накидки с гербами факультетов – признак особого случая или желания подчеркнуть свою принадлежность. Это снимало с атмосферы часть официальности, наполняя ее ощущением вольницы и свободы. Они с Артемием медленно двигались по главному залу к длинным дубовым столам, за которыми уже шумели студенты. — Иди к своему столу, — тихо сказала Виктория брату, кивнув в сторону общего стола, за которым сидели ученики младших курсов, еще не прошедшие церемонию распределения. В «Колдотворце» она проводилась лишь на пятом курсе, давая подросткам время осознать свой характер и выбор. Артемий кивнул и, бросив на сестру последний взгляд, растворился в толпе сверстников. А Виктория направилась к столу. Факультет «Хорс». Ее мантия с вышитым на плече символом и особым серебряным шнуром, обозначающим ее новый статус старосты школы, мягко волочилась по полу. Когда она подошла, несколько студентов за столом встретили ее почтительным кивком. Факультет «Хорс» славился своими качествами: трудоспособностью, дальновидностью, целеустремленностью. Чем-то он был похож на Слизерин своим честолюбием и амбициями, но здесь не было места скрытности и коварству. Сила «Хорса» была в открытой, упорной и неустанной работе, в стремлении к цели, как конь мчится к финишу, не сворачивая с пути. Один из старшекурсников, с умными, пронзительными глазами, подвинулся, уступая ей место во главе стола. — Староста, — произнес он без подобострастия, но с уважением. — Ждем начала «совета» после пира. Виктория кивнула, занимая место. Ее взгляд скользнул через зал, найдя за общим столом рыжую голову брата. Здесь, в этом теплом, светлом замке, на нее ложилась новая ответственность. Но впервые за долгое время она чувствовала не тяжесть, а твердую почву под ногами. Это была ее земля. Ее правила. И ее время. После ужина, когда главный зал опустел, наполняясь лишь шепотом догорающих свечей и запахом меда и яблок, Виктория провела свое первое собрание старост. Оно прошло четко и деловито, без лишних слов – в духе факультета «Хорс». Обсудили расписание дежурств, подготовку к зимним праздникам и дисциплинарные моменты. Когда последний из старост покинул аудиторию, Виктория, не теряя времени, направилась в кабинет директора. Кабинет Александры Андреевны Афанасьевой располагался в одной из самых высоких башен, под тем самым сапфировым куполом. Вместо винтовой лестницы здесь был плавный, пологий пандус, устланный узорчатым ковром. Сама директриса, женщина с рыжими волосами, убранными в строгую косу, и карими глазами, сидела за столом из карельской березы. Она слушала Викторию, не перебивая, ее пальцы были сложены домиком. — Разрешение покидать школу раз в неделю по семейным делам? — переспросила Александра Андреевна, и в ее взгляде читалась не строгость, но глубокая осведомленность. — Учитывая твое положение и… обстоятельства, полагаю, это разумно. Но с двумя условиями: твои отлучки не должны сказываться на учебе, и я должна знать твой маршрут. Без подробностей, просто для моего спокойствия — Разумеется, Александра Андреевна. Благодарю вас, — склонила голову Виктория. *** Дни в школе текли своим чередом, наполненные особым, ясным ритмом. Учеба здесь была столь же интенсивной, как и в Хогвартсе, но с уклоном в практическую магию, тесно связанную с природой и древними славянскими традициями. Прошли месяцы. Золотая осень сменилась морозной, сверкающей зимой. Виктория погрузилась в рутину: уроки, обязанности старосты, редкие, но регулярные выезды по опечатанным поместьям Юсуповых, где она проверяла работу защитных чар. А также встречалась с поставщиками и тому подобное… В один из таких дней ей передали письмо. Конверт был из плотного пергамента, с изящным тесненным гербом. Почерк был утонченным и узнаваемым. «Дорогая Виктория, Надеюсь, учебный год в "Колдотворце" складывается для тебя благополучно. В этом году мы с Люциусом устраиваем традиционный рождественский бал в Малфой-Мэноре. Было бы прекрасно видеть тебя среди наших гостей. Искренне твоя, Нарцисса Малфой» Виктория перечитала письмо, ее пальцы слегка похолодели. Она взяла перо и вывела на ответном листе четкие, вежливые строки: «Уважаемая Нарцисса, Благодарю за любезное приглашение и лестное внимание. К сожалению, в этом году семейные обстоятельства и обязанности в России не позволяют мне покинуть страну на Рождество. Надеюсь, ваш бал будет столь же блистательным, как и всегда. С наилучшими пожеланиями, Виктория Юсупова» Отказ был дипломатичным, но твердым. Она не могла и не хотела появляться в логове Пожирателей, пусть даже и под маской светского раута, пока не время. Новый год они с Артемием встретили в поместье Кутузовых. Было шумно, тепло и по-семейному уютно. За большим столом, ломящимся от традиционных блюд, смеялись, рассказывали истории, и Артемий, раскрасневшийся от счастья и игристого кваса, на удивление Виктории, пел с Алексеем какую-то песню. Вечером, когда молодежь разошлась, старый Кутузов, куря свою неизменную трубку с вишневым чубуком, сказал Виктории тихо, чтобы не слышали другие: — Были у нас на границе кое-какие… гости. Незваные. Несколько попыток. Не грубой силой, маскировались, пытались обойти старые заставы. Виктория замерла, сжимая в руках теплую чашку с чаем. — И? — И ничего, — старый маг усмехнулся, и в его глазах блеснула стальная искорка. — Не вышло у них. Наша земля чужих, особенно с дурными помыслами, не пускает. Так что пока спи спокойно. Но бди. Виктория кивнула, глядя на танцующие в камине языки пламени. В ее сердце, согретом семейным теплом, зашевелилась знакомая ледяная змейка. *** Артемий стоял у массивного витражного окна в гостиной, наблюдая, как снежинки, словно запоздалые мотыльки, бьются о стекло. Его отражение в темном стекле было бледным и отчужденным. Решение Виктории оставить его здесь, в теплых, но чужих стенах, по-прежнему сидело в нем занозой. Он понимал разумом – безопасность, дела… но сердце, тоскующее по дому, не хотело мириться. — Снова в осаде? – раздался у него за спиной насмешливый, но добрый голос. Он обернулся. На пороге, озаренная светом от камина, стояла Катя Кутузова. Кажется, вся энергия ушедшего лета хранилась в ее темных, сверкающих глазах. Рядом пристролся Алексей. — Нет, – смущенно буркнул Артемий. – Просто… ничего. — Значит, скучно, – заключил Алексей, подходя и запросто обхватив его за плечи. – Пойдем-ка. Дед разрешил порыться в его старом сундуке с картами. Там есть чертежи земель за Уралом. Говорят, там до сих пор водятся ледяные саламандры. Думаю, твой зверинец от такого пополнения не отказался бы. Предложение задело самое сокровенное – его страсть к магическим существам. Улыбка, наконец, прорвалась сквозь маску обиды. — Правда? — Конечно, правда! – подхватила Катя, хватая его за руку и таща за собой. – Только чур, мне первый глобус с маршрутами Прасковьи Потаповны! *** Метель за окнами поместья выла свою снежную песню, но в кабинете Кутузова было тихо и тепло. Пахло старыми книгами, кожей и крепким табаком. Виктория, сидя в глубоком кресле напротив хозяина, наконец-то решилась поделиться тем, что оттачивала все эти месяцы в одиночестве. «Иван Петрович, — начала она, глядя на старого мага поверх пара, поднимавшегося из чашки с чаем, — вы упомянули о незваных гостях на границе. Это заставило меня задуматься. Я не могла оставить родовой замок без защиты. Я… создала для него барьер. Не просто стандартные отталкивающие чары, а нечто более сложное. Многослойное. Кутузов, тушивший свою вишневую трубку, замедлил движение. Его живые, пронзительные глаза под седыми бровями пристально уставились на нее. — Создала? Сама? — Он отставил трубку, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Подробнее, детка. Это уровень не ниже магистра Обережных искусств. Виктория описала принцип: симбиоз классической защиты, древнерусских оберегов, основанных на силуэте самой местности, и иллюзий, питающихся страхом самого нарушителя. Кутузов слушал, не перебивая. Когда она закончила, он медленно покачал головой, и на его суровом лице расплылась уважительная улыбка. — Виктор бы тобой гордился, — прохрипел он. — Гордился. Что ж… раз уж ты предлагаешь, я не гордец, чтобы отказываться от такой защиты для своего гнезда. Согласен. Работа заняла весь следующий день. Виктория двигалась по периметру поместья с сосредоточенным видом, ее палочка выписывала в воздухе сложные руны, которые с легким щелчком вплавлялись в деревья, камни и сам воздух. Кутузов неотступно следовал за ней, наблюдая. Когда последний символ был наложен, и невидимая куполообразная пелена с легким гулом сомкнулась над усадьбой, они вернулись в кабинет. Старый маг налил ей немного старого вина, чего раньше никогда не делал. — За твои умелые руки, — поднял он бокал. — И за твою голову на плечах. Они выпили. В камине весело потрескивали поленья. Кутузов снова посмотрел на нее оценивающе. — А с патронусом что? — спросил он, меняя тему. — Твой дед писал, что у тебя не ладилось. Нашлось, наконец, то самое счастливое воспоминание? На сей раз улыбка Виктории была не сдержанной, а по-настоящему светлой, почти девичьей. — Да, — ответила она. — Нашлось. Потребовалось больше времени. Правда он у меня не такой, каким хотелось бы видеть, но прогресс имеется. Она встала, отошла на свободное место в кабинете и вытянула руку с волшебной палочкой. Кончик ее дрогнул, и вместо обычной струйки серебряного пара из него вырвался сокрушительный, ликующий поток энергии. Он сформировался в мгновение ока — не бесформенный туман, а яростный, великолепный серебряный дракон. Он был велик размерами, совершенен в каждой детали — от перепончатых крыльев до гибкого хвоста. Он проплыл по кабинету, задев крылом потолок, и его свет был настолько ярок и чист, что на мгновение затмил огонь в камине. Воздух наполнился шелестом чешуи и ощущением неукротимой, дикой свободы. Патронус сделал круг и растворился, оставив после себя лишь легкое серебристое свечение в воздухе и запах грозы и полыни. Кутузов замер с бокалом в руке. Его глаза были широко раскрыты. — Хо-Хо-Хо. В замке тренировалась? — наконец выдохнул он. — Да, — просто ответила Виктория, опуская палочку. — Признаюсь, это было самое сложное, с чем я сталкивалась. Несколько месяцев работы — дали свои плоды. Старый маг медленно покачал головой. — Дракон… Сильный, независимый, неподкупный страж. Очень показательно, Виктория. Очень… — Он отпил вина и снова посмотрел на нее, и в его взгляде теперь читалось не только уважение, но и нечто вроде надежды. «Похоже, Россия получила не просто наследницу древнего рода. Она получила новую защитницу. И, черт возьми, кажется, очень грозную. Как же похожа на Виктора…»— подумал он. — Милая, а что с Артемием-то? — начал он, намеренно выбирая отеческий тон для ушей за дверью. Они с Викторией поняли, что неразлучная троица (Арти, Катя и Леша) сейчас слушает их. — Парень тут у меня корни пускает. С моими орлятами не разлей вода. Готовится, бдит, Россию-матушку познает. Не оторвать. Виктория встретила его взгляд. Репетиция начиналась. Ее поза изменилась – спина выпрямилась, подбородок приподнялся, а в глазах загорелся холодный, почти фанатичный огонь. — Россия-матушка? — ее голос прозвучал громко и отчетливо, режущим лезвием по уютной атмосфере кабинета. — Иван Петрович, не будем лицемерить. Наша «матушка» уже два века спит летаргическим сном, убаюканная сказками о собственном величии! Пока мы тут ковыряемся в оберегах да былинах, мир меняется! Реальная сила, реальная магия – она там, на Западе! Кутузов откинулся в кресле, делая вид, что поражен такой ересью. Его пальцы сжали подлокотники. — Виктория! Очнись! Это глас твоего деда слышу? Виктор Юсупов кровью и потом вписывал вашу фамилию в историю этой земли! Он строил, а ты… ты готовы все растоптать? Предать? — Не предать, а перерасти! — парировала она, с силой ударив ладонью по столу. Зазвенела посуда. — Дед был великим человеком, но он смотрел в прошлое! Я же смотрю в будущее! И будущее это – не в том, чтобы прятаться за Уральскими хребтами, как суслики! Будущее – в интеграции, в сильных союзах, в той власти, что решает судьбы мира, а не пылится в архивах! — Сильных союзах? — загремел Кутузов, вставая. Его тень гигантской грозовой тучей легла на стену. — Ты о каких союзах? О тех, что несут на своих штандартах смерть и раздор? О тех, что считают нас, «варваров с Востока», пушечным мясом? Ты слепа, девочка! Они используют тебя и выбросят, как испитый пузырек с зельем! — Лучше быть использованной сильными, чем прозябать в святости с слабыми! — выкрикнула Виктория, и в ее голосе впервые прорвалась настоящая, неигровая ярость. — Вы все тут живете в иллюзиях! В мире идет война, Иван Петрович! Война за ресурсы, за влияние, за само право диктовать правила! И я не намерена отсиживаться в стороне, пока другие делят мир! Я займу в нем место, которое мне положено по праву крови и силы! — Место прислужницы? Место предательницы? — голос старика дрогнул от настоящего гнева. — И Артемия ты на этот путь толкнешь? Своими бредовыми, прозападными идеями? — Артемий сделает свой выбор! — отрезала она, уже подходя к двери. — И я сделаю все, чтобы он был достаточно умен, чтобы не похоронить свой талант в этом заповеднике архаики! Если он не со мной, то против меня! Вы, Иван Петрович, со своей показной праведностью – самый большой консервативный тормоз для магии в этой стране! Она вышла, громко, с оглушительным треском захлопнув дверь так, что с полки слетели несколько книг. Эхо от хлопка долго катилось по коридорам. Кутузов медленно опустился в кресло. Спектакль был сыгран безупречно. Но дрожь в его руках и ледяная тяжесть на сердце были самыми что ни на есть настоящими. Они только что публично, на весь дом, разрушили все мосты. И следующий шаг Виктории – разрушить их в глазах того, кому они оба хотели добра. Виктория вылетела в коридор, как ураган. Ее лицо пылало не наигранным, а самым настоящим гневом — гневом на себя, на ситуацию, на всю эту чудовищную необходимость ломать жизнь собственными руками. Она шла по широкому коридору так быстро, что ее мантия взметалась темным облаком. Едва она успела спуститься в главный зал, как услышала за собой топот ног и сбивчивое дыхание. — Вика! Стой! Что случилось? Она обернулась. Артемий, бледный, с глазами, полными тревоги, догонял ее. Следом, растерянные и испуганные, семенили Катя и Алексей. — Что ты ему сказала? — Алексей попытался схватить ее за рукав. — Мы слышали крики! О чем вы спорили? Виктория резко дернула руку. Ее взгляд, полный холодной ярости, обжег его. — О том, что пора перестать жить в прошлом! — ее голос прозвучал резко и громко, так, что эхо побежало по стенам. — О том, что некоторые предпочитают сидеть в своем болоте и называть это патриотизмом, пока мир движется вперед без нас! — Каком болоте? О чем ты? — Артемий смотрел на нее, не понимая. Он видел ее злой, но никогда — такой яростной и… чуждой. — Я устала от этих вечных упреков! От этой давящей «заботы»! — она продолжала, будто не слыша его. Это была отточенная тирада, но произносила она ее с таким надрывом, что казалось — это крик души. — Я не намерена всю жизнь оправдываться за то, что хочу большего! Чем эта серая, застойная… — Виктория, замолчи! — Артемий крикнул, и в его голосе прозвучала боль. Но она уже сделала последний шаг к выходу, к огромным дубовым дверям, ведущим в ночь. — Мне нечего здесь больше делать. И тебе советую подумать, хочешь ли ты остаться в этом заповеднике архаики или пойти туда, где есть будущее! Она толкнула дверь. Ледяной ветер ворвался в зал. — Вика! — его крик был полон отчаяния. Он бросился вперед. Она подала ему руку, в душе надеясь, что он ее не возьмет. Он стоял, замерев. Виктория кивнула, резко развернулась на пятках. Воздух с гулким хлопком сжался вокруг нее, и в следующее мгновение на том месте, где она только что стояла, осталась лишь кружащаяся воронка из пыли. Артемий замер на пороге, вглядываясь в пустую, темную мглу. Его руки беспомощно опустились. Катя и Алексей, остановились позади, не решаясь заговорить. Катя положила свою руку на его плечо. Тишина, наступившая после грохота трансгрессии, была оглушительной. И в этой тишине медленно, капля за каплей, оседало леденящее душу осознание: что-то сломалось. И что это только начало. *** Тем временем в Хогвартсе воздух сгущался с каждым днем, пропитываясь страхом и неизбежностью. Стены замка, веками хранившие беззаботный смех, теперь слышали лишь приглушенные шепоты и отзвуки споров. На фоне этой мрачной реальности странным лучом света стало сближение Джеймса Поттера и Лили Эванс. Назначенные старостами школы, они были вынуждены проводить много времени вместе, патрулируя коридоры. И в этих ночных обходах Лили, к своему удивлению, увидела не зазнавшегося забияку, а лидера, несущего тяжесть двойной утраты – родителей, сгоревших от драконьей оспы прямо под Новый год, и беззаботного детства, навсегда украденного войной. Джеймс и Сириус держались, но в их глазах, особенно в минуты тишины, стояла пустота. Лили дала ему шанс еще на шестом курсе, видя, как он взрослеет. А на седьмом все переросло во что-то настоящее, глубокое и хрупкое, как лед на Черном озере. Их любовь стала тихим актом сопротивления против окружающего мрака. А мрак сгущался. Студенты исчезали с занятий – семьи забирали их, пытаясь укрыть от надвигающейся бури. Исчезали и целые семьи, о которых потом говорили шепотом. Фрэнк Долгопупс и Эдгар Боунс, выпустившись, уже сражались где-то на передовой. Негласными лидерами школьного сопротивления стали Мародеры. Из Слизерина же все чаще звучало имя Эвана Розье. Эван, чья переписка с Викторией стала его главной отдушиной, был сдержан в деталях. Он не рассказывал ей о своих ночных стычках с Поттером, о том, как они с Северусом пробирались в Запретную секцию в поисках знаний, которые Дамблдор счел бы слишком темными. Одна такая вылазка едва не закончилась катастрофой, когда Джеймс поймал их на месте. В воздухе витала ненависть, готовая выплеснуться в открытое противостояние. Хогвартс раскололся на два враждебных лагеря. Дамблдор, казалось, старел на глазах. Он пытался говорить, взывать к разуму, дважды вызывал к себе Эвана Розье для бесед. Но стены предубеждений были уже слишком высоки. Слизеринцы, чувствуя свою правоту или просто следуя за своими, пропускали его слова мимо ушей. Все понимали: год закончится, и начнется нечто настоящее, к чему школа была лишь прелюдией. И они готовились. Каждый оттачивал то, в чем был силен. Сириус Блэк и Джеймс не знали себе равных в Трансфигурации, Люпин – в Защите от Темных искусств, Лили – в Зельеварении и Заклинаниях. Раз в месяц они тайком тренировались у сурового Аластора Грюма, чьи методы были жестокими, но эффективными. Так, в бесконечной учебе, патрулировании и тайных тренировках, и прошли последние месяцы. И вот прозвенел последний звонок. Они стояли на пороге взрослой жизни, держась за руки и глядя в лицо войне. *** В то же самое время Виктория заканчивала «Колдотворец». Но ее финал был отравлен ядом, который она сама и взрастила. Ее отношения с братом висели на тонкой, оборванной нити. Артемий, измученный и не понимающий, снова и снова пытался до нее достучаться. — Вика, просто послушай! — он ловил ее в коридорах, его голос дрожал от отчаяния. — То, что ты говоришь о маглорожденных… это же чушь! Мы все учимся вместе! Мы все – волшебники! — Ты наивен, Артемий, — холодно отвечала она, отводя взгляд. — Мир не так прост. Есть чистота крови, есть сила, и есть те, кто эту силу разбавляет и ослабляет. — Это не твои слова! — почти кричал он. — Ты никогда такого не говорила! Что с тобой случилось? Но она была непреклонна, уходя от него все дальше в созданный ею же образ черствой, высокомерной наследницы. Ее публичные стычки с другими студентами, особенно с маглорожденными, стали настолько частыми и резкими, что директриса Афанасьева была вынуждена снять с нее статус старосты школы. Позор, который Виктория, казалось, приняла с гордым пренебрежением. Чем сильнее Артемий пытался ее вернуть, тем стремительнее она выскальзывала из его рук, словно песок. Он видел, как стены возводятся между ними, кирпичик за кирпичиком, и был бессилен их остановить. Последний день учебы они встретили по разные стороны баррикады, которую она построила сама. И пока выпускники Хогвартса готовились к бою плечом к плечу, Виктория и Артемий стояли у разбитого корыта их семьи, не зная, смогут ли когда-нибудь его склеить.