Часть 49. Смерть и Жизнь.

      Поздний вечер. Кабинет Виктории.       На столе, рядом с завёрнутым в шёлк медальоном, лежал конверт из плотного, чуть шершавого пергамента с узнаваемой печатью Кутузовых — стилизованным северным оленем. Виктория только что закончила очередной бессмысленный, утомительный отчёт для Нотта и потянулась к письму, как к глотку свежего воздуха.       Она вскрыла конверт, и её взгляд скользнул по строгим, чётким строчкам, выведенным рукой Ивана Кутузова. Сначала она читала быстро, впитывая суть, а потом… её губы сами собой растянулись в улыбку. Не той ледяной, расчётливой улыбкой, что она носила как маску в обществе Пожирателей, а настоящей, тёплой, с лёгкой дрожью в уголках губ.       «…Артемий проявил недюжинное упорство и талант. Зелье было сварено безупречно. Под наблюдением профессора Громова они с Алексеем и Катей совершили превращение. Его анимагическая форма — огненный лебедь. Зрелище, должен сказать, впечатляющее и… очень символичное для него. Мальчик растёт не по дням, а по часам.»       Она перечитала эти строки ещё раз. Огненный лебедь. В её воображении сразу возник образ: её брат, уже не тот испуганный мальчик, которого она оставила, а существо из пламени и благородства, с её глазами и своим собственным, неугасимым внутренним огнём. Гордость, острая и чистая, сжала ей горло. Он сделал это. Сам.       Иван продолжал, и его слова, обычно такие скупые на похвалу, были полны нескрываемого одобрения: «…В Колдотворце учится хорошо. Преподаватели отмечают его глубокий интерес к травологии и магическим существам и зельеварению, а также к трансфигурации, хвалят усидчивость и острый ум. Не в тебя, конечно, — тут всегда была своя голова на плечах, — но направление верное.»       Даже эта лёгкая шутка заставила её улыбнуться шире. Потом её взгляд зацепился за самое важное: «Зарегистрировал его официально. Форму знают лишь профессор Громов, Министерство Магии России (в строгой секретности, под грифом «семейная тайна») и, конечно, Алексей с Катей. Никто более. О твоём участии в его обучении, разумеется, ни слова.»       Она глубоко вздохнула, и часть того каменного груза, что давил ей на плечи с того дня, как она уехала, чуть сдвинулся. Он в безопасности. Его тайна защищена. У него есть настоящие друзья и надёжный покровитель в лице Ивана Кутузова. Он растёт, крепнет.        Виктория отложила письмо и откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. На её уставшем лице ещё играла тень улыбки. В этом мрачном кабинете, пропитанном запахом лжи, страха и тёмной магии, это письмо было подобно лучу солнца, пробившемуся сквозь грозовые тучи. — Дедушка, Арти справился. Огненный лебедь.  Виктор Юсупов с картины кивнул внучке и улыбнулся.  — Я в нем и не сомневался.       Она снова взяла письмо, перечитала его с самого начала, впитывая каждое слово, каждую крупицу хороших новостей, как драгоценный эликсир против отчаяния. Затем аккуратно сложила его и спрятала в потайной ящик стола, рядом с немногими другими ценными для неё вещами.  ***       31 марта. Сад дома Поттеров.       Весна в тот день решила быть особенно благосклонной. Солнце, тёплое и ласковое, пробивалось сквозь молодую листву деревьев, украсивших импровизированную свадебную арку из живых цветов — белых лилий и белых роз. Под ней стояли двое.       Лили Эванс, не Лили-Эванс-больше-никогда, в простом, но изумительно скроенном платье цвета слоновой кости, которое лишь подчёркивало пламя её волос и сияние зелёных глаз. Рядом с ней, невероятно прямой и серьёзный, в изящных мантиях цвета тёмного изумруда, стоял Джеймс Поттер. В его взгляде не было и тени привычной озорной усмешки — только безграничная любовь и благоговение.       Слева от Лили, держа её букет, сияла её подруга Алиса, глаза которой блестели от слёз счастья. Справа от Джеймса, выполняя обязанности шафера с необычайной, почти торжественной серьёзностью, замер Сириус Блэк. Даже он на время отбросил всю свою браваду, его лицо было одухотворённым и гордым.       Наступила тишина, нарушаемая лишь пением птиц. Батильда Бэгшот, друг семьи Поттеров, мягко кивнула.       Джеймс первым взял руки Лили в свои. Его голос, обычно такой громкий и весёлый, звучал тихо, но так, что каждое слово было слышно в самой дальней части сада: — Лили Эванс. С того дня, как ты впервые огненной молнией своего гнева прошлась по школьному коридору, мой мир перестал вращаться вокруг своей оси. Он стал вращаться вокруг тебя. Ты была моим вызовом, моим наваждением, моим самым трудным и самым прекрасным заклинанием. Я клянусь быть твоим партнёром не только в танце на балу или в бою, но и в каждой маленькой, скучной, чудесной секунде нашей жизни. Клянусь быть тем, на кого ты можешь опереться, когда устанешь, и тем, с кем ты сможешь смеяться до слёз, когда будет слишком страшно. Я отдаю тебе своё сердце, свой разум и свою душу — не потому что должен, а потому что они уже давно принадлежат тебе. Я буду любить тебя, когда солнце светит, и когда идёт дождь, когда мы вместе, и даже когда нас разделяют долгие миссии. Я выберу тебя. Каждый день. Снова и снова. Всегда.       Слёзы беззвучно текли по щекам Лили. Когда настала её очередь, её голос дрожал от эмоций, но был твёрдым: — Джеймс Поттер. Ты ворвался в мою жизнь, как ураган, — нахальный, самоуверенный и совершенно невыносимый. И где-то среди всех этих драк, всех этих дурацких розыгрышей и твоей упрямой, неистребимой веры в нас… ты поселился в самом сердце моего мира. Ты научил меня, что храбрость — это не отсутствие страха, а умение идти против него. Что верность — это не просто слово, а действие, повторяемое каждый день. Я клянусь быть твоим домом — местом, куда ты всегда сможешь вернуться, каким бы тёмным ни был путь. Я клянусь быть твоей памятью, когда ты забудешь, какой ты замечательный, и твоей совестью, когда твой гонор попытается увести тебя слишком далеко. Я клянусь делить с тобой не только победы, но и поражения, не только смех, но и тишину. Я выберу тебя. Каждое утро, просыпаясь рядом. Каждую ночь, засыпая в твоих объятиях. Всегда.       Они обменялись кольцами — простыми золотыми обручальными кольцами, на внутренней стороне которых было выгравировано: «До самого конца» на одном и «И дальше тоже» на другом. — Объявляю вас мужем и женой, — прозвучал голос Батильды. — Можете поцеловать невесту.       Аплодисменты, тёплые, радостные, громкие, разорвали тишину сада. Первыми к ним бросились Сириус и Алиса, обнимая и целуя их. Затем подошли Римус Люпин (вернувшийся как раз к утру, усталый, но сияющий), Фрэнк Долгопупс, Питер Петтигрю (робко и восторженно), Эдгар Боунс с женой и их маленькими детьми, которые смотрели на всё широко раскрытыми глазами.       Сад наполнился смехом, звоном бокалов, музыкой (которую обеспечивал Сириус с помощью волшебного граммофона) и запахом весны, цветов и счастья. В этот день, 31 марта, среди нависшей над миром тени, расцвёл крошечный, но невероятно прочный островок любви и надежды. Джеймс и Лили Поттер стояли в его центре, держась за руки, готовые встретить своё будущее — каким бы страшным оно ни было — вместе. Всегда. ***       Август 1979 года. Поместье Ноттов.       Обеденный зал был таким же, как и всё поместье — огромным, холодным и безупречно правильным. Высокие витражные окна из тёмного стекла изображали не пейзажи, а абстрактные, геометрические узоры, отбрасывающие на пол призрачные разноцветные пятна. Длинный дубовый стол мог бы вместить двадцать человек, но сейчас за ним сидели лишь трое. Столовое серебро отливало тусклым блеском, а тишину нарушал только тихий звон приборов. Виктория отметила про себя, что поместье, несмотря на своё мрачное величие, было образцом вкуса и богатства — никакой вычруности, только властная, сдержанная роскошь.       Виктория, одетая в строгое тёмно-синее платье, сидела напротив хозяев. Слева от Нотта располагалась его жена, Амалия Нотт. Она была бледна, её лицо, обычно миловидное, теперь казалось уставшим и немного опухшим. Её платье свободного покроя не могло скрыть явного, округлого живота — по всем признакам, 7-8 месяц.       Чтобы разрядить тягостную тишину, Виктория обратилась к женщине, стараясь, чтобы её голос звучал тепло, но не фамильярно: — Миссис Нотт, позвольте ещё раз поздравить вас. Вы прекрасно выглядите. Как ваше самочувствие? Надеюсь, вес не слишком обременяет в такую летнюю пору?       Амалия Нотт подняла на неё взгляд. В её глазах не было ни радости материнства, ни даже обычной усталости. Только глубокая, затаённая апатия и что-то вроде страха. — Благодарю вас, Виктория, — ответила она тихо, почти шёпотом, едва шевеля губами. — Самочувствие… сносно. Лето действительно душное. Но лекарь говорит, что всё… идёт как положено. — Надеюсь, у вас есть всё необходимое для комфорта, — продолжила Виктория, чувствуя, как её собственные слова звучат фальшиво в этой ледяной атмосфере. — Если понадобится помощь с какими-либо… особыми зельями или заклинаниями, я могу порекомендовать отличных специалистов. — Моя жена находится под лучшим наблюдением, — резко, без повышения тона, вступил в разговор Нотт. Он отпил вина и поставил бокал с тихим, но отчётливым стуком. — Семейный лекарь Ноттов ведёт её случай лично. Никаких посторонних вмешательств не требуется.       Амалия опустила глаза в тарелку, словно получив выговор. Виктория лишь кивнула.        Нотт перевёл взгляд на Викторию, и его тон сменился на более деловой, почти одобрительный. — Говоря о семейном… До меня дошли слухи, что ваш брат, Артемий, демонстрирует значительные успехи в Колдотворце. Говорят, он проявляет особый интерес к сложным магическим дисциплинам. Это отрадно слышать. Молодое поколение чистых кровей должно укреплять свои познания, а не размениваться на глупости.       Виктория внутренне напряглась. Информация об успехах Арти могла просочиться, но важно, чтобы не прозвучало ничего конкретного… — Он прилежный ученик, — ответила она сдержанно, стараясь не выдать ни гордости, ни тревоги. — Старается оправдать надежды семьи. — Именно так и должно быть, — продолжил Нотт, разогреваясь. — Чистокровные семьи должны укреплять свой генофонд, передавая самое ценное — силу, чистоту и знание — следующим поколениям. Смешение с маглорождёнными… полукровками… это не просто социальный промах. Это предательство по отношению к магии как таковой. Осквернение дара, который нам доверен. Их магия — случайна, поверхностна. Наша же — глубока, укоренена в крови и истории.       Он говорил ровно, убеждённо, его слова были отточены, как клинки. Виктория слушала, кивая в нужных местах, вставляя короткие, согласные реплики: «Безусловно», «Вы абсолютно правы». Внешне она была идеальной, преданной соратницей, разделяющей его человеконенавистническую доктрину.       Но внутри её всё переворачивалось от отвращения. Эта чернота, эта уверенность в своём превосходстве, эта готовность уничтожать «нечистых» — с месяцами не стала для неё привычной. Напротив, с каждым таким разговором, с каждой «миссией» чувство внутреннего протеста, смешанного с самоотвращением, только усиливалось. Она чувствовала, как её душа, чтобы выжить, одевается в панцирь, но под ним живая плоть всё так же обжигалась от этой ядовитой риторики. Кажется, к этой черте невозможно привыкнуть, — мелькнула у неё мысль. Она как рана, которая не заживает, а только глубже разъедает изнутри. — Ваши собственные успехи на поле, Виктория, также доказывают правоту этой позиции, — заключил Нотт, глядя на неё оценивающе. — Сила, решимость, чистота намерений. Вы — образец того, какой должна быть глава древнего рода в новом мире, который мы строим. И я рад, что вы понимаете важность сохранения этого порядка для будущего, — его взгляд скользнул по животу жены. — Я лишь следую долгу, — автоматически ответила Виктория, ощущая вкус лжи на языке, горький, как полынь. Она подняла бокал для очередного тоста, ловя взгляд Амалии, который на миг встретился с её. В глазах беременной женщины она увидела не понимание, а ту же самую, безмолвную, загнанную вглубь тоску. Они сидели за одним столом с чудовищем, облечённым в мантии аристократа и фанатика, и оба играли свои роли, запертые в клетках его мрачного, безупречного мира. И Виктория понимала, что её клетка, хоть и позолоченная, от этого не становилась менее прочной. — У меня к вам есть одно предложение, Виктория, — произнёс он, и его голос, низкий и сухой, разрезал тишину, как лезвие. Он не спрашивал. Он констатировал начало переговоров.       Виктория медленно подняла на него взгляд, отложив свой собственный прибор. Её лицо, школа аристократической выдержки, не дрогнуло, но в глубине синих глаз вспыхнула искра острого любопытства и настороженности. — Я к вашим услугам. В чём заключается предложение?       Он не ответил сразу. Сначала его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул к его жене. Амалия сидела, сгорбившись, будто стараясь занять как можно меньше места. Её пальцы нервно теребили край скатерти. Она была воплощением нежности и слабости — хрупкое создание, словно выточенное из опалового стекла, помещённое в эту крепость из тёмного дуба и холодного камня. Под взглядом мужа она съёжилась ещё больше.       Затем Нотт вернул внимание к Виктории, и в его глазах загорелся тот самый фанатичный огонь, который она знала так хорошо. — Я хочу, чтобы вы стали крёстной матерью моего наследника, — заявил он, и каждое слово падало, как чеканная монета.       В воздухе повисла тяжёлая, изумлённая пауза. Амалия аж подпрыгнула на стуле, её глаза, полные немого страха и вопроса, метнулись от мужа к Виктории и обратно.       Виктория позволила себе промолчать ровно три секунды, чтобы собраться с мыслями. Она была ошеломлена. — Я… польщена, мистер Нотт, — начала она осторожно, выбирая слова. — Но это большая честь и ответственность. Почему я? — Почему вы? — Нотт фыркнул, и в звуке слышалось презрение к её скромности. — Потому что вы — сила. Настоящая сила. Не та дешёвая мощь, что рвётся наружу у всякого выскочки. А сила, выкованная поколениями, отточенная разумом и волей. Вы — Юсупова. Ваша кровь древнее этих стен. Вы блестяще образованы, бесстрашны в действии и непоколебимы в своих принципах.       Он откинулся на спинку стула, его поза говорила о полной уверенности. — Я не позволю, чтобы моё дитя крестил кто-то второсортный. Кто-то, кто сомневается в превосходстве нашей крови, кто заигрывает с толерантностью к грязи. Мой наследник должен быть под крылом того, кто понимает цену чистоты и готов защищать её любой ценой. Вы доказали это не раз.       Его взгляд стал ещё более пронзительным. — Кроме того, моя жена… — он бросил короткий, почти что уничижительный взгляд на Амалию, которая покраснела и опустила глаза, — …в нашем обществе близка лишь с вами. Она не обладает должной… твёрдостью, чтобы выбрать подходящего наставника для нашего дитя из круга своих бесхребетных подруг. Другого достойного кандидата я даже не рассматриваю. Это должен быть кто-то из наших. Самый лучший из наших.       Виктория слушала, и внутри неё бушевал ураган противоречий. Его слова были одновременно отвратительной похвалой и страшным приговором. Он видел в ней не человека, а идеал — живое оружие своей человеконенавистнической идеологии. И он хотел передать своё чадо в её руки, чтобы она выковала из него такую же.       Она посмотрела на Амалию. Та смотрела на неё умоляюще, но в её взгляде читалась не просьба отказаться, а что-то иное… надежда? Слабая, робкая надежда, что если крёстной будет Виктория — сильная, разумная, способная на большее, чем просто подчинение, — то, возможно, у её ребёнка будет хоть какой-то шанс...       Виктория задержала дыхание, будто перед прыжком в ледяную воду. Отказ был невозможен. Это был бы смертельный вызов, разрыв. Принятие… это было погружением в самую гущу тьмы, взятием на себя чудовищной ответственности. Но это также давало власть. Власть над будущим этого ребёнка. Возможность повлиять. Возможно, даже… защитить его от худших крайностей его отца. — Вы оказываете мне и моему дому величайшее доверие, — сказала она, и её голос зазвучал ясно и твёрдо, без тени колебаний. — И я понимаю всю меру ответственности, которую вы на меня возлагаете. — Она сделала небольшую паузу, встречаясь взглядом с Амалией, и дала ей почти незаметный, ободряющий кивок. — Поэтому я с большим удовольствием и глубокой благодарностью принимаю ваше предложение. Я обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы ваш наследник вырос достойным своего имени и нашей общей… традиции.       Она произнесла последнее слово с лёгким, едва уловимым ударением, которое можно было понять и как преданность идеалам чистоты крови, и как простую констатацию факта — традиции аристократического воспитания.       Нотт удовлетворённо кивнул, и на его лице впервые за вечер появилось подобие улыбки — холодной, но одобрительной. — Отлично. Я знал, что вы не подведёте. Это решено.       Виктория подняла бокал. Внутри всё сжималось от леденящего ужаса и отвращения к самой себе. Но внешне она была безупречна. Она только что официально стала частью семьи одного из самых жестоких и фанатичных Пожирателей. ***       Сентябрь 1979 года. Площадь Гриммо, 12.       Известие пришло от Эвана, короткое и шокирующее: «Орион Блэк мертв. Похороны сегодня. Будь готова.»       Виктория читала эти строки снова и снова, не веря. Орион Блэк? Мужчина, чья мощь и железная воля казались нерушимыми. Ему было всего пятьдесят. Волшебники его калибра и крови жили вдвое дольше. Это было немыслимо. В голове тут же заросли подозрения — несчастный случай? Болезнь? Или… что-то более мрачное, учитывая время и его связи? Что-то здесь не так, — гудело у неё в висках.       Они с Эваном облачились в чёрное — безупречные, строгие, траурные одежды аристократов. Дорога до проклятого дома Блэков прошла в тяжёлом, неловком молчании. Даже Эван, обычно язвительный или погружённый в свои мысли, был мрачен.       Войдя в Гриммо-плэйс 12, они попали в море чёрного шёлка, бархата и бледных, надменных лиц. Здесь собралась вся чистокровная верхушка, как и на похоронах Абраксаса Малфоя. Лестрейнджи с их лихорадочным блеском в глазах, Малфои — надменные и осторожные, Нотт с каменным лицом (его жена отсутствовала, видимо, из-за беременности), Малсиберы, Гойлы, Крэббы… Виктория и Эван, соблюдая протокол, обменялись с ними безмолвными кивками и сдержанными соболезнованиями.       Затем они прошли в гостиную. Воздух здесь был густ от запаха воска, похоронных лилий и старой ненависти, въевшейся в стены.       В центре комнаты стоял гроб. Чёрный, полированный, без излишеств, но дышащий дороговизной и холодной скорбью. В нём лежал Орион Блэк. Виктория невольно задержала взгляд. Смерть не тронула его гордых, резких черт. Он выглядел так же, как и в день их первой встречи — властным, неумолимым, красивым в своей суровой, ледяной манере. Его чёрные волосы были идеально уложены, а на нём был безупречный тёмный костюм, соответствующий статусу главы дома.       На стуле у изголовья, прямая как клинок, сидела Вальбурга Блэк. Её лицо было бледной маской скорби и непоколебимой гордости. Слёз не было. Казалось, она высечена из того же мрамора, что и её муж.       А у самого изголовья, чуть в стороне, стоял Регулус. Он был неподвижен, его руки сложены за спиной. Его лицо было той самой нечитаемой маской. Ни тени эмоций. Только пустота в серых глазах, устремлённых куда-то в пространство над гробом отца.       Виктория, осторожно обойдя нескольких родственников, подошла к нему. Она не стала трогать его, не стала говорить пустых слов. Она просто вошла в его мысли — не навязчиво, а легко, как тень. И то, что она там услышала, сжало ей сердце в ледяной тиски. Это была глубокая, всепоглощающая скорбь, смешанная с горьким, пронзительным сожалением. Сожаление о чём-то несказанном, о времени, потерянном в тени этого величественного, страшного человека, о пропасти, которую уже никогда не перейти.       Она отвела взгляд и подошла к Вальбурге, склонив голову. — Примите мои глубочайшие соболезнования, миссис Блэк. Ваша потеря невосполнима. Дом Юсуповых разделяет вашу скорбь.       Вальбурга медленно подняла на неё глаза и кивнула, один раз, сухо, не произнеся ни слова. Этого было достаточно.       Затем Виктория вернулась к гробу. Она положила ладонь на холодный, полированный чёрный лак. Взгляд её скользнул по лицу Ориона, а потом перешёл на застывшую фигуру Регулуса. И в этот момент, тихо, только для себя и для того, кто уже ничего не мог услышать, она мысленно произнесла:       «Мне от вашей семьи больше ничего не нужно, мистер Блэк. Платы от ваших детей мне не нужна. Я по собственной воле буду защищать и оберегать Регулуса Арктуруса Блэка. До конца. И по возможности… — её внутренний взгляд на миг метнулся в сторону, где в толпе, наверняка, отсутствовала другая чёрная овца семьи, — …Сириуса Ориона Блэка. Благодарю вас за всё.»       Она не знала, за что благодарит. За холодный приём? За уроки скрытности, которые он, сам того не ведая, преподал ей? За то, что породил того, кто теперь стал её самым хрупким и самым важным союзником? Неважно. Это было прощание и клятва. Клятва, данная мёртвому человеку, но адресованная живым.       Убрав руку, она отошла, чтобы дать место другим. Её взгляд встретился с взглядом Регулуса. Он лишь едва заметно кивнул ей, и в этом кивке было больше понимания и признания, чем в любых словах, которые могли быть произнесены в этом доме лжи и скорби. Они оба стояли теперь на пепелище старого мира, связанные тайной, опасностью и этой новой, тяжкой ответственностью. Смерть Ориона не ставила точку. Она лишь открывала новую, ещё более мрачную главу. ***       Поместье Юсуповых. Поздний вечер.       Огонь в камине плясал, отбрасывая тёплые, живые тени на стены кабинета, но не мог прогнать холод, поселившийся внутри Виктории с похорон. Она и Эван лежали на огромном медвежьем меху перед очагом, её голова — на его груди, слушая ровный стук его сердца. Тишина была комфортной, но сегодня она была хрупкой, наполненной невысказанным. — Он выглядел… таким же, как всегда, — тихо проговорила Виктория, нарушая молчание. Её взгляд был прикован к языкам пламени. — Орион. Будто просто уснул. В этом весь ужас. Сегодня он здесь, неприступная скала, а завтра… пустота.       Эван обнял её чуть крепче, его пальцы водили по её плечу. — Так всегда бывает с сильными. Их уход кажется… ошибкой вселенной. Особенно таких, как он. Не от старости, не в бою… — Именно, — прошептала она. — Именно это и пугает. Если такое может случиться с ним… что уж говорить о нас.       Она замолчала, и в тишине зазвучало её прерывистое дыхание. Грусть, которую она держала в себе весь день, наконец начала подступать к горлу, смешиваясь с чем-то другим — животным, первобытным страхом. Страхом потери. Времени, которого не хватит. — Знаешь, — её голос дрогнул, — сегодня, глядя на этот гроб, я думала не о политике, не о войне, не о том, что это значит для наших дел. Я думала… о том, как мало времени. Как я мало времени провела с теми, кто по-настоящему важен.       Она повернулась к нему, и он увидел то, чего никогда не видел — её синие глаза, всегда такие ясные и холодные, были полны слёз. Они не текли ручьём, а просто стояли там, делая её взгляд невероятно уязвимым и глубоким.       Эван замер, его сердце сжалось от неожиданности и острой боли за неё. Он никогда не видел её плачущей. Сломленной от зелья — да. Яростной — постоянно. Но никогда — просто грустной и испуганной. — Вик…— тихо выдохнул он, не зная, что сказать. Все слова казались пустыми.       Он мягко притянул её к себе и поцеловал в лоб. — Всё будет хорошо, — прошептал он ей в кожу, и в его голосе была та самая, редкая сейчас для него уверенность. Не насмешливая, не циничная, а простая и твёрдая. — Мы прорвёмся. Мы обязательно прорвёмся.       Она закрыла глаза, прижавшись к нему. — А что потом, Эван? — её вопрос прозвучал так тихо, что его почти заглушил треск полена. — Когда всё это закончится… что будет с нами? Есть ли у нас «потом»?       Он отодвинулся, чтобы видеть её лицо, и взял её руки в свои. — Потом, — сказал он чётко, будто строя планы на завтра, — мы поженимся. Тихо, без всей этой чистокровной помпы. Или шумно, с фейерверками, если захочешь. Как скажешь. И уедем отсюда. Далеко. Может, в твою Россию, к твоим горам. Или куда-нибудь, где нет ни Пожирателей, ни Мракоборцев, ни этого вечного страха.       Он сделал паузу, изучая её реакцию. — И… если ты захочешь, у нас появятся дети. Одного, двух… столько, сколько захочешь. Я буду учить их летать на метле и показывать глупые фокусы, а ты… ты научишь их всему остальному. Всему важному. — Он улыбнулся, но в его глазах была серьёзность. — А если не захочешь детей… то и я не хочу. Мне достаточно тебя. Нас двоих. Чтобы больше никогда не просыпаться и не бояться, что место рядом будет пустым.       Виктория смотрела на него, и слёзы наконец скатились по её щекам, но она улыбалась. Это была слабая, дрожащая, но самая настоящая улыбка облегчения и надежды. — Ты всё продумал, — прошептала она. — Я думаю об этом каждый день, — признался он. — Когда становится совсем невыносимо. Я представляю наш дом. Не этот. Другой. С большими окнами и без всякой тёмной магии в стенах. И тебя, без этой вечной маски на лице. Седую, старую, ворчливую, но… счастливую. И себя рядом. Таких же старых и уставших от мира, но не друг от друга. Мы доживём до старости, Вик. Я этого хочу. И я сделаю для этого всё.       Она не стала говорить, что это звучит как сказка. Что шансы ничтожны. Что мир, который они знают, не оставляет места для таких планов. Вместо этого она обняла его крепко, так крепко, как будто могла впитать в себя его уверенность, его упрямую веру в это «потом». — До старости, — повторила она, пряча лицо у него на шее. — Это звучит… как самое сложное заклинание на свете. — Но мы его осилим, — твёрдо сказал он. — Вместе. ***       25 октября. Поместье Ноттов.       Воздух в гостиной был густым, пропитанным запахом антисептиков, крови и страха. Виктория стояла у камина, пытаясь сохранить внешнее спокойствие, в то время как из верхних покоев доносились приглушённые крики и спешные шаги. Рядом, неподвижный, как изваяние, стоял Нотт. Его лицо не выражало ничего, кроме холодного ожидания.       Дверь распахнулась, и вышел семейный лекарь. Его белый халат был в пятнах, лицо усталое и напряжённое. — Мистер Нотт, — его голос прозвучал глухо, — состояние миссис Нотт… критическое. Осложнения, которых мы не могли предвидеть. Магия не справляется. Вам нужно… принять решение.       Виктория едва заметно вздрогнула, её пальцы вцепились в складки платья. Лекарь сделал паузу, и следующие слова прозвучали как приговор: — Выбирайте. Жена… или ребёнок.       Тишина, наступившая после этого, была ледяной и абсолютной. Нотт даже не повернул головы. Не моргнул. Его ответ прозвучал мгновенно, без тени колебания, ровным, лишённым интонации голосом: — Ребёнок.       Виктория застыла как столб. Внутри неё всё оборвалось. Она смотрела на профиль Нотта, ожидая — чего? Микроскопической задержки? Тени сожаления? В его глазах не было ничего. Только расчёт. Наследник. Продолжение линии. Амалия была для него лишь сосудом, и сосуд этот оказался с изъяном. — Да будет так, — кивнул лекарь и, не глядя ни на кого, скрылся за дверью.       Следующие полчаса тянулись как вечность. Виктория стояла, не в силах пошевелиться, слушая, как крики наверху стихли, сменившись на зловещую, гробовую тишину, а потом — на новый звук. Резкий, пронзительный, живой. Плач.       Дверь открылась вновь. Лекарь вышел, и на его руках, завёрнутый в белое полотно, лежал крошечный, красный, неистово кричащий младенец. Нотт шагнул вперёд. Он взял ребёнка с почти церемонной торжественностью, как принимая самую важную награду. Малыш кричал, суча ножками. — Мой наследник, — произнёс Нотт, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то живое — холодная, но безраздельная любовь, обращённая не к жене, а к этому продолжению себя. — Мой мальчик. Твое имя — Теодор Тибериус Нотт.       Виктория этого не видела. Её взгляд был прикован к залитой кровью простыне в руках лекаря и к той закрытой двери. На её глазах навернулись слёзы, но она не дала им упасть.       Не дожидаясь приглашения, она двинулась к лестнице. Нотт, увлечённый сыном, даже не обратил на это внимания. Она вошла в комнату.       Запах крови ударил в нос. На огромной кровати, залитой алым, лежала Амалия. Её лицо было белым как мел, волосы прилипли ко лбу, а глаза, широко раскрытые, смотрели на Викторию. Они были ещё влажными от слёз. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь далёким плачем её сына из гостиной.       Виктория подошла и осторожно опустилась на край кровати. Она взяла холодную руку Амалии. И тогда, нарушив все свои правила, она тихо, почти беззвучно, вошла в её мысли. Там уже не было потока сознания, лишь последний, застывший, невысказанный до конца импульс. «Мой сын…»       И всё. Больше ничего. Ни страха, ни гнева на мужа, ни сожалений. Только это. Её последняя мысль — о ребёнке, которого она так и не увидела.       Сердце Амалии уже не билось. По щеке Виктории наконец прокатилась единственная слеза. Она упала на простыню, смешавшись с кровью.       Она наклонилась к самому уху Амалии, её голос был беззвучным шёпотом, обещанием, данным мёртвой: — Я позабочусь о твоём сыне…       Закрыв ее глаза, она поднялась, выпрямилась и вытерла щёку тыльной стороной ладони. На её лице не осталось и следа слабости. Только ледяная, стальная решимость. Она вышла из комнаты смерти, чтобы встретиться с жизнью, которую только что поклялась изменить. В гостиной Нотт-старший всё ещё восхищался своим сыном. Виктория смотрела на плачущего младенца — Теодора. Теперь он был не только наследником Нотта. Он был её долгом, её миссией, живым упрёком жестокости этого мира и её единственным шансом искупить хотя бы часть той вины, что лежала на её душе.       Малыш Теодор всё ещё заходился в отчаянном, пронзительном плаче. Его крошечное личико было сморщено, кулачки сжаты, а всё тельце напряжено. Казалось, он чувствовал холодную, безэмоциональную хватку отца и инстинктивно протестовал против неё всеми силами своего нового лёгкого.       Нотт стоял посреди гостиной, держа ребёнка как неудобный, но ценный артефакт. На его лице читалось не раздражение, а скорее недоумение. Этот маленький человечек отказывался подчиняться, отказывался утихомириться под его властным взглядом.       Увидев Викторию, он, не говоря ни слова, протянул ей ребёнка. Жест был не просьбой о помощи, а перекладыванием обязанности на подходящий инструмент. — Он не унимается, — сухо констатировал Нотт.       Виктория молча приняла малыша. Её движения были нежными, но уверенными. Она прижала его к себе, чувствуя, как его крошечное сердце бешено колотится. Она начала медленно покачиваться, её голос, когда она заговорила, был тихим, почти певучим, на том самом мягком тоне, на котором инстинктивно говорят с младенцами. — Тссс-ссс… всё хорошо… тише… тише…       Плач стал чуть тише, перейдя в прерывистое всхлипывание. Виктория продолжала покачивать его, её пальцы мягко гладили его спинку сквозь ткань пелёнки. Она смотрела на это сморщенное личико, ещё влажное от слёз, и её сердце сжалось от боли за него, за его мать, за эту ужасную ночь, в которую он пришёл в мир.       Постепенно его тельце расслабилось. Он открыл глаза — огромные, тёмные, неземно чёрные глазки-пуговки, полные отражённого света комнаты и какой-то глубокой, младенческой тайны. Он уставился на лицо Виктории, будто изучая его. Потом его веки медленно сомкнулись. Он заснул, его дыхание стало ровным и глубоким. На его голове торчал смешной, тёмный хохолок мягких волос.       Виктория не могла оторвать от него взгляд. Вся жестокость вечера, весь ужас смерти Амалии, вся её собственная ярость и горечь — на мгновение отступили перед этим крошечным, беззащитным существом, которое теперь доверчиво посапывало у неё на руках.       Она наклонилась к нему совсем близко и прошептала: — Ну, здравствуй, Тео…