Часть 48. Анимаги. Медальон Слизерина.

      Поместье Кутузовых, Россия. Зима.       За окном бушевала русская вьюга, застилая мир белым, безжалостным полотном. Но в старой лаборатории в восточном флигеле было тепло и пахло странными, терпкими травами.       Артемий стоял перед массивным дубовым столом, на котором в специальном стеклянном сосуде тихо булькало зелье. Цвет у него был странный — не то золотистый, не то зеленоватый, с перламутровым отливом. Зелье на основе мандрагоры. Прошло полгода с того дикого, рискованного путешествия в родовой замок. Полгода с тех пор, как он, Катя и Алексей по его настойчивой просьбе целый месяц держали листья во рту.        Это было чертовски трудно. Но они справились. С первого раза. Артемий не сомневался в Алексее — тот был воплощением спокойствия и силы. А вот насчёт Кати… он волновался. Она была той ещё болтушкой, могла в самый ответственный момент отвлечься, заговорить и… не дай бог, проглотить… Но к его удивлению и безмерной гордости, Катя в те дни была сосредоточенной. Она справилась блестяще.       Иван Кутузов, их дед, конечно, устроил им за ту авантюру «длинный разговор», от которого у Арти до сих пор звенело в ушах. Но в последующие дни даже Катя заметила: в глазах старого волшебника, когда он смотрел на Алексея, управляющего упряжкой, или на них, аккуратно перебирающих ингредиенты, светилась гордость. Суровая, сдержанная, но настоящая.       А сегодня… сегодня был результат. Зелье готово. В его основе — не просто лист, а часть его собственной магии, его терпения, его воли. Это был первый серьёзный, по-настоящему сложный рецепт, который он завершил полностью самостоятельно, без помощи сестры.       Его мысли на миг отлетели к Виктории. Он писал ей два раза в неделю. Рассказывая о своих успехах в изучении анимагии, о пройденных книгах, о том, как Катя научилась варить отличный иван-чай, а Алексей начал учить его тонкостям обращения с северными оленями. Он не жаловался, не просил о помощи. Он просто… сообщал.        Ответа не было. Ни на одно письмо за все полгода. Тишина из Англии была громче любого крика мандрагоры. Он прекрасно знал — не теоретически, а всем нутром, — чем занята его сестра. Что она делает в той кипящей тьме. От этого знания сердце сжималось в ледяной тиски ужаса,  по ночам он просыпался в холодном поту, задыхаясь.       Его из этого состояния всегда выводила Катя. Не словами утешения — она ненавидела слащавость. А резким щелчком по лбу, внезапным снежком в окно, когда он слишком уходил в себя, или просто тем, что врывалась в лабораторию с криком: «Арти, смотри, что я нашла…». Она вытаскивала его из пучины страха обратно в жизнь — шумную, яростную, полную простых и ярких красок. А еще Иван Кутузов позволил ему, два раза в неделю посещать питомник Юсуповых, он сам Арти и Катю отводил туда.       Помимо тягостной тишины с сестрой, была и другая переписка — с Лили Эванс. Её письма были другими. Тёплыми, умными, полными интереса к его исследованиям в анимагии, к русским магическим традициям. Она была очень добра к нему. В её словах не было лишь уважение и какая-то тихая, общая печаль о том, что творится в мире. Эта переписка была как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере тревоги.       Артемий вздохнул, оторвавшись от зелья, и посмотрел в заснеженное окно. Где-то там, за тысячу миль, его сестра вела свою страшную войну. А здесь, в России, он вёл свою — тихую, упорную войну за знания, за умение, за то, чтобы стать сильнее…       В этот момент дверь в лабораторию с тихим скрипом открылась, и внутрь влетела Катя, как всегда, на одном дыхании, принеся с собой запах зимнего воздуха и энергии. Она заглянула через плечо Артемия в колбу, и её нос почти упёрся ему в щеку. Его уши мгновенно, предательски покраснели от этой внезапной близости, от запаха её волос — смеси дыма камина и чего-то цветочного. Но Катя, увлечённая зрелищем, ничего не заметила. — Готово? — спросила она, её глаза загорелись. — Правда готово? — Да, — кивнул Артемий, стараясь говорить ровно. — Зелье готово. Теоретически… сегодня или завтра мы можем попробовать… — Ура! — Катя буквально подпрыгнула на месте. — Я побежала рассказывать деду и Алеше! Они в кабинете!       И она исчезла так же стремительно, как и появилась, оставив дверь распахнутой. Арти, вздохнув с лёгким облегчением и смутной грустью, что момент прошёл так быстро, пошёл за ней.       В кабинете Ивана Кутузова за тяжёлым столом сидели двое: сам Иван, суровый и седой, и Алексей, более сдержанный, но с тем же твёрдым взглядом. Они обсуждали что-то… но разговор смолк, когда внутрь ворвалась Катя с громким объявлением. — Дед! Леха! У Арти получилось! Зелье готово! Мы скоро станем анимагами! Ну, или попробуем!       Иван Кутузов поднял на Артемия проницательный взгляд. Тот стоял в дверях, немного сгорбившись, но встречая этот взгляд прямо. — Поздравляю с завершением работы, Артемий, — сказал старик, и в его голосе прозвучало искреннее одобрение. — Я не сомневался в твоих способностях зельевара. Ты хороший зельевар, как и твоя бабушка...       Похвала заставила Арти выпрямиться, но Иван тут же поднял руку, смягчая жест. — Однако, прежде чем вы, трое сорванцов, решитесь на первую попытку… я хочу позвать кое-кого. Преподавателя трансфигурации из Колдотворца.        Катя нахмурилась. — Зачем? Мы же всё сделали по книжкам! Арти всё проверил! — Потому что, моя пылкая внучка, — мягко, но непреклонно сказал Иван, — превратиться в животное и обратно — это не испечь пирог по рецепту. Одна ошибка, одна неверная мысль в момент трансформации, и можно остаться с хвостом на всю жизнь. Или того хуже. Я не хочу рисковать вашими жизнями и разумами.       Он перевёл взгляд на Арти. — Профессор проверит твоё зелье на чистоту и силу. И будет наблюдать за первыми попытками, чтобы вмешаться, если что-то пойдёт не так. Это не недоверие к тебе. Это простая предосторожность. Ты согласен?       Артемий кивнул, не раздумывая. Он и сам читал страшные истории о неудавшихся анимагах — о людях, застрявших в промежуточных формах, или чьи животные натуры полностью захватывали рассудок. — Вы абсолютно правы, Иван Петрович, — сказал он тихо. — Я согласен. Это слишком серьёзно. Не факт, что мы сможем без осложнений. Нам нужен эксперт.       Катя, увидев серьёзность на лице Артемия, сдулась. — Ну ладно… — протянула она. — Будет, как вы решите. Но это же значит ждать ещё, пока он придет! — Главное — сделать всё правильно. Будем ждать столько — сколько потребуется. Я сейчас же напишу письмо Андрею.        Через полчаса в кабинете появился гость. Его звали Андрей Громов. Высокий, сухощавый мужчина с седыми, аккуратно подстриженными бакенбардами и пронзительными, бледно-голубыми глазами. Несмотря на возраст, он двигался с кошачьей лёгкостью, а его лицо сейчас сияло почти детским предвкушением. Для него, старого мастера трансфигурации, шанс наблюдать — а возможно, и направлять — рождение сразу трёх анимагов был редчайшим и волнующим событием.       Арти, слегка нервничая, протянул ему флакон со зельем. Громов взял его с благоговейной осторожностью, поднёс к свету, понюхал, капнул крошечную каплю на серебряную пластину и провёл над ней палочкой, пробормотав сложную диагностическую формулу.  — Безупречно, — объявил профессор, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — Идеальный баланс, кристальная чистота мандрагоры, безукоризненное соблюдение всех фаз. Поздравляю, молодой человек. Это работа мастера.       Иван Кутузов лишь кивнул, но в его глазах читалась гордость. Дело было сделано. Настал момент истины.       Под наблюдением двух старших волшебников — хозяина дома и профессора — трое встали в ряд посреди просторной, очищенной от мебели гостиной. Артемий, Алексей и Катя. В их руках по массивному хрустальному бокалу искрилось то самое золотисто-зелёное зелье. Воздух был напряжённым, тишина — звенящей.       Ребята переглянулись. В глазах Кати — азарт и решимость. В глазах Алексея — привычная собранность и концентрация. В глазах Арти — смесь страха, надежды и того самого упрямства, что привело его сюда. Они были командой. И этот шаг они сделают вместе.       Профессор Громов поднял руку, его голос прозвучал мягко, но властно: — Помните. Зелье — лишь ключ. Оно откроет дверь. Но форма за дверью… она родится из самой глубины вашей сути. Не боритесь с ней. Примите. Но не забудьте, кто вы. Ваш разум — якорь. Держитесь за него.       Иван Кутузов просто стоял, его руки были заложены за спину, но каждый мускул его тела был напряжён, готовый в любой миг броситься вперёд.       Артемий глубоко вздохнул. Катя подмигнула ему. Алексей кивнул, коротко и чётко.       На три. — За удачу, — прошептала Катя. — За нас, — добавил Арти.       Алексей промолчал, но его взгляд сказал всё.       И они, как по команде, поднесли бокалы к губам и залпом выпили.       Зелье подействовало не мгновенно, а как волна тёплой, золотистой энергии, разлившейся из желудка по всему телу. Не было боли. Было странное чувство пластичности, будто границы собственного тела стали условными, а кожа — тонкой плёнкой, натянутой на что-то иное…       Они подняли палочки, прижав кончики к своим сердцам. Воздух в комнате завибрировал от концентрации трёх сильных, молодых воль. — Амато Анимо Анимато Анимагус! — произнесли они хором, и их голоса слились в единое, мощное звучание.       И началось перевоплощение. Процесс был не таким, как в учебниках про крики и ломку костей у неудачливых учеников. Это было похоже на… размытие акварели. Контуры их тел стали мягкими, потеряли чёткость. Цвета одежд, кожи, волос потекли, смешиваясь, образуя новые оттенки и формы. Это было гипнотически красиво и необычно — наблюдать, как человеческая суть медленно, но верно перестраивается в иную, заложенную глубоко внутри.       Они не корчились от боли. Их лица были сосредоточенными, глаза закрытыми. Они думали. Не о заклинании, а о сути. О том животном, которое, как они чувствовали, дремало в глубине их душ все эти месяцы подготовки.       Первым обрёл форму Алексей. Из цветового вихря, где доминировали тёмно-зелёный и коричневый, выступили мощные очертания. Шерсть, густая и бурая, проступила сквозь кожу. Кости удлинились и уплотнились с тихим, похрустывающим, но не болезненным звуком. Через несколько секунд на полу комнаты, тяжело дыша, стоял бурый медведь. Он был огромен, мощён…       Затем из золотисто-рыжего марева начал вырисовываться Артемий. Его трансформация была более изящной, воздушной. Вместо шерсти из его кожи проросло оперение — сначала пух, затем длинные, совершенные перья цвета пылающего заката — рыжие, медные, с золотыми искрами. Его тело вытянулось, кости стали полыми и лёгкими. Он не упал на четвереньки, а поднялся, его шея изогнулась благородной дугой, а на месте рук расправились огромные, огненные крылья. Он стал красным огненным лебедем. Его глаза, теперь расположенные по бокам изящной головы, остались прежними — ярко-голубыми, как два сапфира, горящими разумом и лёгким изумлением. Таких лебедей в природе не существовало. Это было создание магии и его собственной, пламенеющей души.       И, наконец, завершила превращение Катя. Её форма рождалась из серебристо-белого сияния. Она стала лебедем. Но не просто лебедем. Её оперение было ослепительно белым, как первый снег, каждое перо отливало перламутром. Она была изящна, грациозна, и в повороте её головы, в блеске тёмных глаз-бусинок сквозь птичью форму угадывалась вся её живая, озорная, неукротимая натура. Она была потрясающе красива.       Трое новых существ стояли в комнате, дыша в такт: мощный медведь, огненный и ледяной лебеди. Тишина стояла ошеломлённая. Даже суровый Иван Кутузов разгладил морщины на лбу, а в его глазах вспыхнуло что-то вроде удивлённого восторга. Профессор Громов наблюдал, затаив дыхание, его учёный ум уже анализировал каждую деталь этих беспрецедентных форм.       Затем белый лебедь — Катя — неуверенно, но решительно ступил вперёд, поскребя когтем по полу. Она повернула голову к огненному лебедю — Арти — и издала тихий, музыкальный звук, полный вопроса и торжества.       Профессор Громов, всё ещё находясь под впечатлением, мягко кашлянул, привлекая внимание. — Превосходно. Абсолютно превосходно, — произнёс он, и его голос дрожал от профессионального восторга. — Но теперь, пожалуйста, вернитесь. Медленно. Помните об якоре. О том, кто вы есть.       Обратное превращение прошло легче, но не менее волшебно. Формы снова поплыли, цвета смешались, и на месте зверей и птиц возникли трое молодых людей. Алексей встал первым, твёрдо, лишь слегка потянувшись, как после хорошей тренировки. Артемий появился следующим, его рыжие волосы были слегка взъерошены, а на щеках горел румянец волнения. Кате пришлось чуть сложнее — она на мгновение замерла в промежуточной форме, её руки всё ещё напоминали сложенные крылья, а в глазах мелькала птичья пустота. Но она сжала кулаки, глубоко вдохнула, и последние перья растворились, оставив привычную, полную жизни девушку.       И тогда они, не сговариваясь, бросились обнимать друг друга. Смех, полный облегчения и безудержной радости, вырвался наружу, разбивая остатки напряжённой тишины. Катя хлопала Арти по спине, чуть не сбивая с ног, Алексей обнимал их обоих в своих крепких объятиях, и даже на его обычно строгом лице сияла широкая, почти мальчишеская улыбка. — Получилось! — кричала Катя. — Видели, видели меня? Я была лебедем! Настоящим! — А я… я горел, — прошептал Арти, разглядывая свои руки, как будто ожидая увидеть на них перья. — Я летал… внутри. — Сила, — только и сказал Алексей, сжимая и разжимая кулак, ощущая в мышцах эхо медвежьей мощи.       Под наблюдением профессора они сделали ещё несколько переходов — чтобы закрепить ощущение, убедиться, что могут контролировать процесс. Каждый раз это было быстрее и увереннее. Медведь, два лебедя — и снова трое друзей в центре комнаты.       Иван Кутузов подошёл к ним, и его обычная суровость растаяла. Он положил тяжелую руку сначала на плечо Алексея, потом Арти, и, наконец, мягко потрепал Катю по волосам. — Молодцы, — сказал он просто, но в этом слове была целая вселенная гордости. — Все трое. Вы сделали это. И сделали правильно, вместе.       Профессор Громов присоединился к поздравлениям, пожимая каждому руку. — Потрясающие, уникальные формы! Артемий — огненный лебедь! Это достойно отдельной научной работы. Катерина — такая чистота и грация в белом лебеде говорит о силе духа. Алексей — классическая, но оттого не менее впечатляющая форма истинного защитника. Мои искренние поздравления.        Потом его лицо приняло более официальное выражение. — Остался последний, бюрократический, но необходимый шаг. Регистрация. В Министерстве Магии. Для вашей же безопасности и для учёта. Это стандартная процедура для всех анимагов.       Все трое кивнули, ещё находясь на взлёте эмоций, но понимая необходимость. — Завтра, — сказал Иван Кутузов решительно. — Я всё организую. Утром отправимся.       Пока профессор Громов восхищённо обсуждал с ребятами детали их превращений и давал первые советы по контролю над формами, Иван Кутузов отступил на шаг в тень, наблюдая.       Его мысли были заняты не столько технической стороной успеха, сколько его смыслом. Больше всего его, пожалуй, удивила анимагическая форма внучки. Он знал её как ураган, как искру, как существо, в котором энергия била через край. Он ожидал увидеть что-то стремительное, хитрое — лисичку, ястреба, может, даже дерзкую сороку. Но лебедь… Белоснежный, грациозный, символ верности и чистоты. Это было необычно. Это было… глубоко.       И тогда его взгляд, острый и проницательный, медленно перевёлcя на Артемия. На этого тихого, умного мальчишку с трагической судьбой и пламенем в душе, что проявилось в его огненном лебеде. Два лебедя. Один — воплощение внутреннего огня и благородной, но одинокой души. Другой — чистота, сила духа и… верность.       Иван Кутузов всё понял. Сложные пазлы характеров, их взаимоотношений за последние полгода — совместные тренировки, ссоры, молчаливое понимание, то, как Катя вытаскивала Арти из мрачных мыслей, а он смотрел на неё так, будто она единственный источник света в его мире, — всё это сложилось в единую, ясную картину.       Эти двое ещё не осознали. Они были слишком молоды, слишком поглощены войной вокруг и битвами внутри себя. Но привязались друг к другу. Глубоко и искренне. Их анимагические формы кричали об этом громче любых слов. Одна и та же сущность, принявшая два разных, но дополняющих друг друга облика. Это было сродни одинаковому патронусу — явлению настолько редкому, что оно говорило о неразрывной связи душ, о созвучии на самом глубоком уровне…       Чистая любовь… Не обязательно романтическая в привычном смысле. Но любовь как признание родной души, как безусловное принятие и глубокую связь, которая может стать основой для чего-то большего. Иван Кутузов, старый и видавший многое волшебник, знал это. Он видел, как такие связи спасали и губили, возносили на вершину и бросали в пучину. Но в данном случае, глядя на их сияющие, счастливые лица, на то, как они невольно тянулись друг к другу даже в человеческом облике, он чувствовал не тревогу, а надежду. В этом жестоком мире, где его внучка и этот мальчик, несущий на себе тяжесть рода, нашли друг в друге опору, была своя, хрупкая, но настоящая магия.       Он тихо вздохнул, и в этом вздохе смешались грусть за их нелёгкий путь впереди и тихая радость за то, что они не пойдут по нему в одиночку. А потом, отбросив сентиментальности, он шагнул вперёд, чтобы заняться практическими вопросами — организацией поездки в министерство. Его долг — обеспечить им безопасность в этом новом качестве. А всё остальное… всё остальное они, его три «непоседы», выберут свой путь сами.  ***       Поместье Юсуповых.       Регулус, бледный и весь в грязи, нес на руках Викторию. Её тело было безвольным, лицо — восковым, а одежда пропахла дымом, озоном и чем-то горьким. Кикимер семенил за ними, бормоча что-то невнятное и ломая свои длинные пальцы. — ЭФФИ! — рёв Регулуса, хриплый от усталости и напряжения, прокатился по коридорам. — СЮДА! НЕМЕДЛЕННО!       Почти мгновенно в воздухе истрепалась маленькая фигурка домовика, её глаза стали огромными от ужаса при виде хозяйки. — Госпожа! Что с госпожой?! — Готовь… — начал было Регулус, но его перебил новый звук.       Дверь в гостиную с силой распахнулась, и на пороге возник Эван. Он был в одном расстёгнутом халате, его волосы всклокочены, а глаза — дикие, налитые и мгновенно вспыхнувшей паники. Он одним движением срезал расстояние между ними, вырвал Викторию из ослабевших рук Регулуса и, не произнеся ни слова, развернулся и почти побежал обратно в гостиную. — Что случилось? ЧТО С НЕЙ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?! — его крик был таким же разорванным и громким, как и у Регулуса минуту назад. Он опустил Викторию на широкий диван у камина, её тело мягко обмякло на подушках.       Виктория, почувствовав знакомую поверхность и запах дома, слабо открыла глаза. Они были мутными, но в них промелькнула попытка собраться. Она попыталась что-то сказать, поднять руку в сторону Регулуса, который стоял в дверях, запыхавшийся и молчаливый, но у неё не хватило сил.       Эван не дал ему и слова сказать. — Вы были на миссии, — прошипел он, оборачиваясь к Регулусу, и в его голосе кипела ярость, граничащая с ненавистью. — Что с ней?!        Виктория тихо произнесла:  — Эффи, принеси мне те же зелья… утром… Всё, что есть на восстановление и очищение…       Эффи, дрожа, щёлкнула пальцами и исчезла. Через пять секунд она уже стояла у дивана, держа в охапке несколько флаконов разного цвета. Виктория указывала на зелья по очереди и Эван помогал ей их выпить. Она коротко рассказала ему, что была на миссии и выпила какое-то зелье…       Потом он вскочил и начал метаться по комнате, сбивая со столика вазу, опрокидывая стопку книг. — Какого чёрта?! — выкрикивал он, обращаясь уже не к Регулусу, а к бессильной Виктории, к миру, к самому себе. — Какого чёрта ты выпила что-то такое?! Кто тебе приказал? Нотт? Он? Он?! Да я его… — он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — И если бы… если бы он там не был! — Эван дико ткнул пальцем в сторону Регулуса. — Если бы ты была одна? Что бы тогда? Ты бы… ты бы…       Его голос сорвался. Он не мог договорить. Перед глазами стояла картина: она одна, в каком-нибудь подвале или пещере, отравленная, умирающая, и никто, чтобы донести её до дома. Никто, чтобы заставить пить противоядие. Никто, чтобы… Он обернулся к Виктории, и его ярость вдруг сменилась таким немым, животным страхом, что даже Регулус, наблюдавший за этим почувствовал ледяной укол в груди… — Виктория… — имя сорвалось с его губ уже не криком, а стоном. Он подбежал к дивану, упал на колени рядом и схватил её холодную руку, сжимая её так сильно, будто пытался влить в неё свою собственную жизнь. — Ты обещала мне, что будешь осторожна… — Успокойся, Эван. Всё хорошо. Я в порядке.       Он замер, его ярость, наткнувшись на её спокойствие, начала медленно отступать, оставляя после себя только дрожь в руках и пустоту в груди. — Я выпила необходимые зелья для восстановления, — продолжила она, её взгляд был прикован к его лицу, пытаясь до него достучаться. — Антидот и стимулятор. Всё под контролем.       Регулус, видя, что непосредственная угроза миновала, наконец позволил себе сдаться усталости. Он грузно опустился в ближайшее кресло, его голова откинулась на спинку, глаза закрылись. Он был бледен, как полотно, и казалось, ещё немного — и он рухнет без чувств. В его зажатом в кулаке кармане лежал тот самый ледяной медальон — причина всего этого кошмара…       Эван смотрел на них обоих — на измождённую, но спокойную Викторию и на почти потерявшего сознание Регулуса. Он чувствовал стену… Глухую, непроницаемую стену молчаливого сговора. Эти двое ему не расскажут. Что бы ни произошло… это останется их общей тайной, их ношей, от которой они отгородили его. От этой мысли ему стало ещё больнее…       Виктория, будто уловив его мысли, медленно приподнялась, опираясь на подлокотник, и села на диване. Она была ещё слаба, но уже не беспомощна. Эван, не говоря ни слова, опустился рядом с ней, и она позволила ему обнять себя, прижавшись головой к его плечу.        Виктория подняла взгляд и встретилась глазами с Регулусом. Тот уже смотрел на неё, его взгляд был ясным, но невероятно усталым. Молчаливый вопрос и ответ пронеслись между ними. Медальон у тебя? — Да. Он у меня.       Эван почувствовал, как дрожат её пальцы, лежащие на его руке. Или это дрожали его собственные? Он уже не мог отличить.       Регулус с усилием поднялся с кресла. — Я… могу подняться в ту комнату? В которой…        Виктория слабо улыбнулась. — Ты мог и не спрашивать. Теперь это твоя комната в этом доме. На постоянной основе.       Он кивнул, и на его лице мелькнула грустная, благодарная улыбка. Затем он, шатаясь, вышел из гостиной, и его шаги медленно затихли на лестнице.       Когда они остались одни, Виктория повернулась к Эвану. Он был по-прежнему хмур, его лицо было каменной маской, под которой бушевала буря обид, страхов и бессилия. Она мягко взяла его лицо в свои холодные ладони, заставив посмотреть на себя. — Всё хорошо, — повторила она, и на этот раз в её голосе была не только уверенность, но и нежность. — Я в порядке. Просто надо отдохнуть. Выспаться. А ты… — она провела большим пальцем по его щеке, — ты выглядишь хуже меня…       Он не ответил, лишь сжал губы. — Отнеси меня в комнату? — попросила она, и в уголках её губ дрогнула слабая, но настоящая улыбка. — А то ноги ещё не слушаются.       Он грустно улыбнулся в ответ — улыбка, полная усталости, облегчения и той самой, непроходящей боли. Затем он бережно, как что-то хрупкое и бесценное, поднял её на руки. Она обвила его шею, прижалась к его груди, и он понёс её наверх.       Он нёс её не просто в её комнату. Он нёс её в их комнату. Ту самую, где его вещи уже давно лежали рядом с её, где пахло ими обоими — её духами, его табаком, магией и тихим отчаянием. Это было их общее убежище, их крепость в мире, который стремился их уничтожить. И сейчас это была единственная реальность, которой он мог доверять — эта комната, и эта женщина в его руках, живая, дышащая, настоящая. Он переступил порог и осторожно опустил её на кровать, чувствуя, как какая-то часть его внутреннего урагана наконец начинает стихать, уступая место просто потребности быть рядом, охранять её сон и самому забыться, пусть даже ненадолго. ***       Дом Поттеров.       В камине потрескивали поленья, отбрасывая тёплые, прыгающие тени на стены, завешанные старыми гобеленами и полками с книгами. В центре комнаты, на большом диване, сидели Лили и Джеймс, их пальцы были сплетены. Напротив, на двух низких кожаных креслах, расположились Сириус Блэк и Питер Петтигрю. Римуса, к сожалению, не было — он был на задании Ордена, о чём все думали с лёгкой (а у Джеймса — не очень лёгкой) тревогой.       Атмосфера была расслабленной, пахло кофе и пирогом с патокой, который испекла Лили. Джеймс не мог больше терпеть. Его лицо сияло таким счастьем, что, казалось, могло осветить комнату и без камина. — Сириус, Питер, — начал он, его голос дрожал от волнения, которое он плохо скрывал. — У нас… то есть у нас с Лили… есть новость. Большая.       Сириус приподнял бровь, откладывая в сторону чашку. Питер насторожился, его маленькие глаза забегали от Джеймса к Лили и обратно. — Мы помолвлены! — выпалил Джеймс, и широко, беззастенчиво улыбнулся, сжимая руку Лили.       В комнате на секунду повисла полная, оглушительная тишина. Даже треск поленьев смолк в восприятии двух друзей.       Потом Сириус и Питер синхронно поднялись с мест. Их лица отражали чистейший, немой шок. Сириус стоял, уставившись на них, будто они только что объявили, что решили переселиться на Луну. Питер просто открыл и закрыл рот, не издав ни звука.       А потом взрыв. — ЧТО?! — проревел Сириус, и его шок мгновенно сменился дикой, неподдельной радостью. Он шагнул вперёд и схватил Джеймса в такие объятия, что тот закашлялся. — Ты, чёртов счастливчик! Ты это сделал! ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ! — Поздравляю! Поздравляю вас обоих! — запищал Питер, его лицо расплылось в робкой, но искренней улыбке. Он не решался обниматься, но беспокойно переминался с ноги на ногу.       Джеймс, освободившись из тисков Сириуса, потянулся к Питеру и крепко, по-дружески приобнял его за плечи. — Спасибо, Питер. Огромное спасибо.       А Сириус тем временем уже развернул своё внимание на Лили. Он подошёл к ней, сделал преувеличенно трагическую гримасу и схватился за сердце. — Лили-Лили… что же ты наделала? Ты забрала у меня моего лучшего друга, моего брата! Теперь он будет всё время болтать о гардинах и детских садах! Кто будет пить со мной виски и строить из меня козла отпущения? Моя жизнь разрушена!       Лили засмеялась, её зелёные глаза блестели от веселья. Она поднялась и потрепала Сириуса по щеке, как непослушного щенка. — Перестань, бродяга, — сказала она ласково, используя своё любимое прозвище для него. — Я не забираю, я… принимаю в дар. И буду следить, чтобы он не слишком над тобой издевался. Ну, или хотя бы делился своими глупыми шутками. — Обещаешь? — Сириус склонил голову набок, изображая надежду. — Обещаю, — улыбнулась Лили. — Но только если ты будешь вести себя прилично. И перестанешь учить его тем заклинаниям, от которых у меня волосы дыбом встают. — Ни за что! Это мои священные обязанности! — воскликнул Сириус, а потом его лицо снова стало серьёзным. Он взял Лили за руки. — Но если серьёзно… он чертовски счастливый парень. И я чертовски рад, что это именно ты. Добро пожаловать в нашу сумасшедшую семью, Лили Эванс. Теперь ты от нас никуда не денешься.       Все засмеялись. Затем Джеймс повернулся к Сириусу, и его лицо стало серьёзным, хотя глаза всё так же сияли. — Сириус, — начал он, и в его голосе звучала торжественность, которую редко можно было услышать. — Не против стать моим шафером?        Сириус замер. Всё его шутовство на мгновение испарилось, сменяясь чем-то глубоким и тёплым.  — Против? — он фыркнул, и его голос слегка дрогнул. — Поттер, я мечтал об этом с того самого дня на третьем курсе, помнишь? Когда ты, весь красный и запинаясь, признался мне в пустом классе зельеварения, что когда-нибудь, если повезёт вселенной и если Лили когда-нибудь перестанет тебя ненавидеть, ты на ней женишься. Я тогда чуть со стула не упал от смеха, но… я поверил. Я всегда верил, что ты это сделаешь.       Лили звонко рассмеялась, вспоминая те дни. — Ненависть прошла! — воскликнула она. — Перешла в лёгкое раздражение, потом в привычку, а потом… — она посмотрела на Джеймса, и её взгляд стал нежным, — а потом я просто не смогла представить жизнь без этого нахального зазнайки. — Ну вот, теперь официально не сможешь, — подмигнул Сириус, возвращаясь к своему обычному тону, но в его глазах ещё светилась глубокая преданность. — Конечно, я буду твоим шафером, придурок. Это честь. И долг. Кто же ещё проследит, чтобы ты не надел мантии задом наперёд в такой важный день? — А насчёт даты, — сказала Лили, переводя разговор в практическое русло. — Мы думаем… весной. В конце марта. Как раз после дня рождения Джеймса. Чтобы праздник на празднике. — И никаких пафосных приёмов на пятьсот человек, — добавил Джеймс. — Только тесный круг. Наши самые близкие. Вы, Римус, родители… ну, может, парочка родственников, которых не стыдно показать.       Сириус, всё ещё держа Лили за руки, притворно всхлипнул: — Маленькую свадьбу, говоришь? Без моего фирменного фейерверка из взрывающихся блестяшек и хора гоблинов? Лили, да ты же губишь всё веселье! — Фейерверк мы, может, и устроим, — улыбнулась Джеймс, — но только над домом, а не над головами гостей. И гоблинов прошу не приглашать, они последний раз всё серебро в замке утащили. — А мои? — спросила Лили, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть, но тут же сменилась решимостью. — Сестра… наверное, не придёт. Но это её выбор. Главное, что те, кто действительно важен, будут рядом.       Питер, до сих пор молчавший, робко прошептал: — Я… я бы хотел помочь с организацией. Чем смогу. — Спасибо, Хвостик, — улыбнулась ему Лили. — Без тебя нам точно не обойтись. ***       Поместье Юсуповых.        Регулус провёл весь день в поместье, отсыпаясь, принимая зелья от Эффи и, кажется, впервые за долгое время позволяя себе просто быть, не думая о следующей миссии. Он написал отцу короткое, деловое письмо: «Задержан делами. Вернусь завтра. Р.А.Б.» — и почувствовал странное облегчение. Здесь, в этих стенах, он не был наследником Блэков. Он был просто Регулусом.       Эван, перед тем как уйти, снова спросил, в который уже раз: — Ты точно в порядке? — Я чувствую себя прекрасно, — заверила его Виктория, и в её голосе наконец-то прозвучала не хриплая усталость, а привычная твёрдость. — Отдохнула. Зелья подействовали. И, — она кивнула в сторону Регулуса, — здесь не одна. Можешь не волноваться.       Он подошёл, поцеловал её в губы — коротко, но со странной смесью нежности и остаточной тревоги — кивнул на прощание Регулусу и вышел. Его шаги затихли в коридоре. «По делам. Буду поздно».       Как только дверь за ним закрылась, атмосфера в комнате изменилась. Виктория встала. Регулус поднялся следом. Она направилась в свой кабинет, он — за ней, как тень.       Зайдя внутрь, Виктория жестом прикрыла дверь, и щелчок множества замков прозвучал сам по себе. Она повернулась к Регулусу, её лицо было серьёзным, ожидающим.       Он молча достал из внутреннего кармана своего кармана тот самый предмет. Медальон. Он лежал на его ладони, тускло поблёскивая в свете огня. Виктория протянула руку и взяла его. Металл был по-прежнему неестественно холодным, будто выточенным из вечного льда, а не из золота.       Она поднесла его к свету лампы, разглядывая замысловатую чеканку, крупный тёмный камень в центре, стилизованную букву S, оплетённую серебристыми змеями. — Это медальон Салазара Слизерина, — тихо сказал Регулус, его голос звучал в тишине кабинета отчётливо, как лекция в пустом классе.       Виктория удивлённо подняла бровь. Она повертела артефакт в пальцах. — Медальон будто бы… — начала она, ища слово. — …живой, — закончил за неё Регулус. Она встретилась с ним взглядом и кивнула. Да. Именно это ощущение…       Она аккуратно положила его на письменный стол, и они оба склонились над ним, как алхимики над редким ингредиентом. — У каждого из основателей Хогвартса, — начал объяснять Регулус, и в его тоне слышалась та самая начитанность и глубина знаний, которые он обычно скрывал, — была своя атрибутика. Не просто реликвии, а артефакты… У Годрика Гриффиндора — это меч. По преданию, он находится в Распределяющей Шляпе, и только истинный гриффиндорец, оказавшись в смертельной опасности и имея при себе Шляпу, может его из неё извлечь.       Виктория кивнула, вспоминая смутные легенды. — У Пенелопы Пуффендуй — чаша. Её точные свойства… затерялись или намеренно скрыты. Говорят, она связана с верностью, изобилием, возможно, с исцелением… А у Кандиды Когтевран — диадема. Та, что, как утверждают, наделяет носителя знаниями. — Он сделал паузу и ткнул пальцем в лежащий медальон. — А у Слизерина — это. Его медальон.       Виктория хмуро кивнула, её взгляд прикован к холодному металлу. — Этим артефактам больше тысячи лет, — прошептала она, и в её голосе звучало не столько благоговение, сколько леденящее осознание. — Невероятно. И… и Он нашёл его. И спрятал в самом сердце того кошмара…       Тяжёлое молчание повисло над столом, где лежал мерцающий зловещим блеском медальон. — Но зачем? — наконец нарушила тишину Виктория, её голос был приглушённым, будто она боялась, что артефакт услышит. — Зачем Тёмному Лорду медальон Слизерина? И зачем прятать его так… изощрённо?        Она пристально смотрела на реликвию, её взгляд, казалось, пытался проникнуть сквозь холодный металл и тёмный камень. — Он заколдовал его, — продолжила она, уже утверждая, а не спрашивая. — Очень тёмной магией. Я чувствую… отголоски. Как эхо крика. Но какой именно? Что он сделал?       Она подняла взгляд на Регулуса. Тот медленно потряс головой, его лицо было сосредоточенным и беспомощным одновременно. — Не знаю, — признался он. — В библиотеке Блэков есть трактаты о проклятых артефактах, о некромантии…        И вдруг его глаза расширились от догадки. — Мой отец… Орион. Он знает. Должен знать. Он изучал самые тёмные разделы нашей библиотеки. Он мог слышать теории, легенды… — в его голосе зазвучала робкая надежда, тут же сменившаяся опасением.       Виктория резко подняла голову, и её синие глаза, обычно такие холодные, вспыхнули предостерегающим огнём. Они встретились с его серыми. — Нет, — отрезала она, и в её тоне не было места для дискуссий. — Это слишком опасно. Слишком много рисков. Мы не можем вовлекать ещё кого-то. Особенно… — она не договорила, но было ясно: особенно твоего отца, чью лояльность мы не можем проверить.        Регулус замер, глядя на неё, и через мгновение кивнул. Не с покорностью, а с пониманием и согласием. Она была права. Вовлечение Ориона Блэка, человека с непредсказуемой лояльностью и под постоянным давлением со стороны Тёмного Лорда, было бы безумием. — Хорошо, — просто сказал он. — Только мы. Я уже дал Кикимеру строжайший приказ не покидать дом Блэков и ни в коем случае не попадаться на глаза… Ему.        Виктория вздохнула, её взгляд снова упал на медальон. — Если ты не против… он будет храниться у меня. Здесь. В поместье. У меня есть… особые места. Защищённые не только чарами, но и кровью моего рода.       Регулус не просто кивнул, он выглядел облегчённым. — Я даже рад, — признался он тихо. — Когда я отдал его тебе… я почувствовал… лёгкость. Как будто сбросил с плеч гору. Он… он давил. Не только физически. Мысленно.       Виктория нахмурилась, услышав это. Её пальцы, лежащие рядом с медальоном, не дрогнули, но в её взгляде промелькнула тревога. Если даже Регулус, с его сильной волей, чувствовал такой гнёт от простого обладания артефактом… что же он на самом деле такое?        Она осторожно, не касаясь металла прямо, накрыла медальон плотным куском чёрного шёлка, который тут же лежал на столе для протирки палочек. Шёлк будто бы прилип к поверхности, скрыв зловещий блеск. — Значит, так, — сказала она решительно. — Мы ничего не знаем. Мы никуда не ходили. Медальон утерян для всех, включая нас. Мы наблюдаем. И учимся. Тебе нужно углубиться в то, что доступно в твоей библиотеке, но крайне осторожно. Без прямых упоминаний. Искать аналогии, упоминания о подобных ритуалах сокрытия. Попробуй узнать больше о самом медальоне Слизерина… О его свойствах.  — А ты? — спросил Регулус. — Я поищу в архивах Юсуповых. У нас есть кое-что о тёмных артефактах…да и неплохо было бы узнать какие именно он наложил чары… буду изучать сам медальон. Эвану ни слова, он пока не так силен в оклюменции. Регулус кивнул.