Часть 51. Пламя и пепел.

31 июля 1980 г. В доме Поттеров царила атмосфера, которую нельзя было назвать ни тишиной, ни спокойствием. Воздух был электрически заряжен ожиданием, страхом и надеждой. Со второго этажа доносились приглушённые стоны Лили и успокаивающий, твёрдый голос Батильды Бэгшот. На кухне трое мужчин переживали роды каждый по-своему. Джеймс Поттер не находил себе места. Он метался от плиты к окну, от окна к столу, постукивая пальцами по каждой поверхности, вздрагивая от каждого звука сверху. Его волосы были взъерошены ещё больше обычного, а очки постоянно сползали на нос. — Джеймс, сядь. Ты меня по потолку носишь, — буркнул Сириус, не отрывая взгляда от бутылки, которую он выискивал в буфете. Его голос был нарочито спокойным. Джеймс проигнорировал его, снова метнувшись к окну. — Выпей. Хотя бы сделай вид, — Сириус с силой поставил стакан на стол, и виски расплескалось. — Или хоть замри на минуту. — Не могу! — голос Джеймса сорвался на высокой ноте. Он схватился за собственные волосы. — Там же Лили! Как она там? Почему ничего не слышно? Сириус тяжело вздохнул. — Всё будет в порядке. Она — буря в плоти. А ребёнок... — Он налил себе, выпил залпом, скривился. — Ребёнок будет таким же неугомонным, как его отец. Иначе я от него откажусь. Питер неуверенно потянулся к своему стакану и сделал маленький глоток, скривившись. И вдруг — шаги. Неспешные, твёрдые шаги по лестнице. Все трое замерли, как один. Джеймс вцепился в подоконник, побелев. Дверь на кухню скрипнула, и в проёме появилась старушка Батильда. На её усталом лице играла лёгкая, едва уловимая улыбка. — Ну что, папаша, — сказала она, и её голос прозвучал удивительно мягко для её обычно резких интонаций. — Можешь идти наверх. Твоя жена и сын ждут тебя. Джеймс остолбенел. Он просто стоял, уставившись на Бэгшот, будто не поняв языка, на котором она говорила. Сириус и Питер встали по обе стороны от него. Сириус хлопнул друга по плечу, и этот звук, кажется, наконец вывел Джеймса из ступора. — Так и будешь стоять, олень, или пойдёшь? — прошептал Сириус, и в его глазах светилась искренняя радость. Этот шутливый пинок, как в старые школьные дни, сработал. Джеймс вздрогнул, обвёл взглядом друзей, потом Бэгшот, и на его лице медленно растеклась широкая, безумно счастливая улыбка. Он больше не метался. Он рванул наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и его смех, полный чистого, ничем не омрачённого восторга, остался витать в кухне, где его друзья облегчённо переглянулись, и Сириус с размаху осушил свой стакан, кривя губы уже не от горечи виски, а от той тёплой, щемящей радости, что наконец прорвалась сквозь тревогу. Батильда попращавшись ушла из дома Поттеров. А Сириус и Питер тихо поднялись наверх, затаив дыхание. Блэк приоткрыл дверь в спальню, и его сердце что-то тихо и тепло сжало. Лили, бледная и уставшая, но сияющая таким внутренним светом, что затмевала лампы, лежала на подушках. В её руках, заботливо завёрнутый в мягкое одеяльце, лежал крошечный свёрточек. Джеймс сидел сзади, обнимая её одной рукой, а другой осторожно поддерживая её локоть. На его лице блестели невысохшие следы слёз, но улыбка была самой широкой и беспечной, какую Сириус видел лишь в день свадьбы. Увидев их в дверях, Лили слабо улыбнулась и кивнула. — Подходите, знакомьтесь, — прошептала она, и её голос звучал хрипловато, но нежно. — Это Гарри. Сириус подошёл на цыпочках, боясь спугнуть момент. Он заглянул в складки одеяльца. Там, с закрытыми глазами и крошечными сжатыми кулачками, лежал ребёнок. На его голове — дикий чёрный хохолок, точь-в-точь как у Джеймса. Сердце Сириуса екнуло странно и мощно. Вот оно… То самое хрупкое, драгоценное будущее, ради которого стоит сражаться. Он полюбил этого малыша с первого взгляда, сразу и навсегда… Джеймс провёл рукой по лицу, смахнув остатки слёз, но улыбка не сходила с его губ. Он посмотрел на Сириуса поверх головы Лили. — Слушай, Бродяга… Мы тут… То есть, Лили и я… Он запнулся, искажая слова. — Крёстным. Хочешь? Будь.       Наступила тишина. Сириус замер, словно его парализовало. Он уставился на Джеймса, потом на Гарри, снова на Джеймса. Его рот был приоткрыт, но звука не было. — Ну? — тихо подсказала Лили, и её глаза смеялись. Только тогда Сириус судорожно сглотнул. — Я?... Лили звонко рассмеялась, и этот смех, чистый и радостный, заполнил комнату. — Ну конечно ты! На глазах у Сириуса выступили предательские слёзы. Он смахнул их тыльной стороной ладони с нарочитой грубоватостью. — С… с огромнейшим удовольствием, — прохрипел он. Потом, собравшись, Сириус сглотнул ком в горле, смахнул влагу с лица тыльной стороной ладони и попытался вернуть себе нарочито-нахальную ухмылку. — Вы в курсе, на что подписываетесь? Через год он будет гавкать, а через два — срывать с вас штаны, проверяя, где хвост.       Джеймс фыркнул, прижимая Лили и ребёнка крепче. — Отлично. Значит, и «разговор о пусельках и цветочках» — твоя зона ответственности. Мой отец мучал нас с тобой час, я до сих пор в обморок падаю при слове «тычинка». — Нет уж! — Лили слабо, но решительно ткнула пальцем в сторону Сириуса. — Мои внуки будут зачаты по любви, а не благодаря практическому семинару дядюшки Сириуса! Сириус приложил руку к сердцу с преувеличенно-обиженным видом. — Лили, Лили… ты жестоко обижаешь меня. Я планировал начать с малого — с того, как заполучить автограф со всей женской сборной по квиддичу за один вечер. Это же основы дипломатии! Джеймс закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица. Лили покачала головой, глядя на Сириуса с такой смесью нежности и ужаса, что стало ясно — они сделали правильный выбор. Лили мягко повернула голову, её взгляд, полный усталой нежности, нашёл Питера, который всё ещё робко стоял в стороне. — Хвостик, — позвала она его тем ласковым прозвищем. — Иди сюда. Посмотри. Питер вздрогнул, словно разбуженный, и неуверенно сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он подошёл к кровати, заглянул в одеяльце, и его круглые глаза стали ещё больше. Он смотрел на Гарри долго, не мигая, будто пытаясь запечатлеть каждую черточку, каждый вздох этого крошечного существа. — Гарри, — прошептала Лили, обращаясь к сыну, словно он мог её понимать, — познакомься. Это твой дядя Питер. Он очень хороший и очень добрый. Малыш Гарри, казалось, услышал голос матери. Его крошечные бровки слегка пошевелились. Он медленно, с невероятной для новорождённого серьёзностью, открыл ротик… и широко-широко зевнул. Крошечный, беззвучный зевок, обнаживший беззубые дёсны, после которого он сморщил носик и ещё крепче зажмурился, уткнувшись в тепло материнской груди. — Он… он совершенный, — выдохнул Питер, и его голос прозвучал неожиданно тихо и искренне. *** Поместье Ноттов погружалось в мягкие сумерки. В детской, залитой тёплым светом ламп, пахло детской присыпкой, тёплым молоком и чистым деревом игрушек. Малышу Тео исполнилось девять месяцев. Он был невероятно красив — с тёмными глазами и пушистыми волосами, которые уже начинали виться. Два жемчужных зубика сверкали, когда он безудержно смеялся. Сейчас он, цепляясь за низкий диванчик, пытался сделать свой первый решительный шаг, а затем плюхался на мягко подстеленный ковёр, что вызывало у него не досаду, а новый визгливый восторг. Виктория наблюдала за ним, сидя на полу, поджав ноги. Время, проведённое с Тео, стало для неё не просто обязанностью крестной, а насущной необходимостью. В его смехе, в его сосредоточенной попытке схватить непослушную погремушку, в его доверчивых объятиях — во всём этом она находила передышку от всепоглощающей боли утраты. Здесь, в этой комнате, запах пепла и крови из переулка Лютного отступал, сменяясь детской чистотой. Чаще всего рядом с ней был Регулус. Нотт не имел ничего против этих визитов. Он ценил Викторию за её ум и силу, а Регулуса — за его фамилию и растущую, как ему казалось, рассудительность. Но проводить время с младенцем он считал делом нянек. «Сейчас — бессмысленно, — отмахивался он, — Вот когда ему будет пять или семь, когда начнёт говорить и мыслить — тогда и начнём общаться. Сейчас же он просто… биологический процесс». Поэтому пространство детской по умолчанию принадлежало им двоим. Регулус, который раньше смотрел на младенцев как на непостижимых и хрупких существ, постепенно оттаивал. Виктория терпеливо учила его: как правильно держать, чтобы не навредить спине, как развлечь капризничающего малыша простым заклинанием, заставляющим мыльные пузыри менять цвет. И они баловали Тео. Бессовестно. Из-за границы привозили игрушки, о которых в Британии ещё и не слышали, заказывали одежду из самых мягких, дорогих тканей. Комната мальчика напоминала сказочную кладовую. Регулус украсил потолок комнаты созвездиями. В один из таких спокойных вечеров, когда Тео наконец уснул, разметавшись в своей кроватке, они решили прогуляться по Косой аллее, оставив малыша на попечение няни. Гуляя по улице, Виктория, спросила тихо: — Регулус, как твоя матушка? После всего… — Она… не в себе, — признался он, отводя взгляд. — После кончины отца будто лишилась стержня. Много бродит по дому просто так, из комнаты в комнату. Иногда засиживается в его кабинете. Просто сидит. Молча. Кажется, она разговаривает с его портретом, он иногда отвечает ей, но большую часть времени молчит, и это выводит ее из себя. — Он замолчал, глядя на свои руки. — Дом стал очень шумным. Дядя Сигнус иногда навещает ее… Я нашёл кое-что в нашей библиотеке, — начал он, его голос звучал сдавленно. — Очень старые трактаты. Про… семейные реликвии древнейших родов. Виктория насторожилась, но не перебивала. — Есть упоминания о медальоне. Не простом. Он передавался в семье Слизеринов. Из поколения в поколение, как символ чистоты крови и власти. Пока сам род не вымер. — Регулус сделал паузу, словно проверяя её реакцию. — Точнее, последними прямыми потомками Слизерина считались Мраксы. А они… увы… Он выдержал ещё одну паузу, собираясь с мыслями. — Но я узнал кое-что ещё более… примечательное. Мой отец учился в Хогвартсе в одно время с Темным Лордом. Виктория слегка приподняла бровь. Это можно было предположить, но слышать подтверждение было иначе. — Если они учились вместе, — медленно проговорила она, — то твой отец должен был что-то знать. О его привычках, о том, что он ценил… О том, что могло иметь для него значение. Регулус кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину. — Я… я спросил у портрета отца. — Он посмотрел на Викторию, ожидая её неодобрения. — Прости. Ты говорила никому ни слова. Но я… я спрашивал так, будто я верен Темному Лорду как никогда. Будто ищу славу для нашего дома. Виктория лишь медленно кивнула, давая ему продолжать. Она понимала необходимость такой игры, даже перед портретом. — Так вот… отец сказал, что из ценного у Темного Лорда в школьные годы ничего не было. Ни денег, ни фамильных драгоценностей. Он был… беден. Отец явно не хотел рассказывать больше. Сказал это сквозь зубы, с презрением. И я думаю, он пожалел о том, что даже это мне рассказал. А потом… — Регулус опустил глаза. — Потом он просто ушёл с портрета. И больше я не смог вытянуть из него ни слова. Он отказывается появляться, когда я вхожу в кабинет. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня. — «Из ценного — ничего не было», — повторила Виктория задумчиво. — Но это не значит, что ничего не стало. И особенно — что у него не появилось желания получить что-то ценное. Что-то, связанное с тем, чего он был лишён. С его происхождением. Взгляд её стал острым, аналитическим. — А что нам известно о его родословной? — Ничего. — Я спрятала его, медальон. Но, Регулус… когда я держу его в руках… я чувствую, что он во мне. Холодный. Чужой. Живой. Регулус кивнул, и его лицо было бледным как полотно. — Я тоже… чувствовал нечто подобное, когда он просто лежал в моем кармане… В Хогвартсе, в Запретной секции… есть одна книга. В ней говорится об одном заклинании. Я читал отрывки когда-то, из любопытства. Если он сделал это… я даже представить не могу… — Что за заклинание? — Оно называется… Крестраж. Виктория нахмурилась. Где-то на задворках памяти, в самых тёмных архивах её обучения, мелькнуло это слово. Эхо лекции по тёмным искусствам, которую они проходили поверхностно, с предостережениями… — Я… что-то слышала. Но не помню где. — На всякий случай поискал упоминания о нём в нашей библиотеке, — продолжил Регулус, и каждое слово давалось ему с трудом. — И предположительно… это заклятие по расщеплению души. Раздвоение. Точнее, её отделение. — Что? — не поняла Виктория, её разум отказывался складывать страшную мозаику. — Не поняла. — Есть вероятность, — Регулус замер, глядя на неё в упор, — что это… разделённая душа. Частичка самого мага. Заключённая во что-то. — Но как? — её голос был беззвучным шёпотом. — Как такое возможно? — Крестраж, — мрачно, почти механически продолжил Регулус, — Чтобы создать его, нужно принести жертву. Убийство кого-то. При убийстве… душа, она не та, что прежде. Ты же знаешь. Мы с тобой… мы тоже это чувствуем. Каждый раз, когда это происходило под присмотром Нотта… что-то внутри рвётся, черствеет, умирает. Но эти разорванные частички… мы не «суём» их куда-то. Мы просто носим в себе, как шрамы. Наша душа зазодрана в клочья… Он подошёл ближе, и его глаза горели лихорадочным, ужасным пониманием. — А он… он это делает. Он замыкает оторванный кусок своей души, кусок, отпавший после убийства, в какой-то предмет. Делает его сосудом. И я считаю… я почти уверен, что этот медальон — не просто реликвия. Это его крестраж. Виктория не могла вымолвить ни слова. Воздух вырвался из её лёгких, и новый не поступал. Она стояла, цепенея от шока, а в ушах гудел только этот термин — крестраж — обретая теперь чудовищный, конкретный смысл. Это объясняло всё. И холод от медальона, и его странную, притягательную одушевлённость, и маниакальное желание Темного Лорда защитить его аж армией инферналов. — Во-первых, — продолжал он, — если тело мага, создавшего крестраж, уничтожить… он не умрёт. Не полностью. Потому что часть его души, помещённая в предмет, останется жива. Она будет существовать в некоем… состоянии. Пока существует сосуд… — То есть, — её голос прозвучал хрипло, — этот человек… он бессмертен? Регулус медленно кивнул, его лицо исказила гримаса отвращения. — Теоретически — да. Его физическую оболочку можно разрушить, но сам он, как сущность, останется. Это… отрицание самой смерти. Но, — он опустил глаза и посмотрел на неё прямо, — если уничтожить сам крестраж… тогда и эта часть души умрёт. Навсегда. Виктория резко вдохнула. — Ты уверен в этом? На все сто? Регулус нахмурился, в его глазах мелькнула тень сомнения, которое тут же было подавлено железной логикой. — Скорее да, чем нет. Ни в одном источнике не сказано о возможности восстановить уничтоженный сосуд. Душа, отделённая от тела и привязанная к хрупкому физическому объекту… если объект уничтожить, ей некуда будет вернуться. Она рассеется. Но чтобы это ни было, — его голос стал твёрже, — это тёмная магия самого отвратительного толка. И от этого артефакта нужно избавиться. Незамедлительно. Он вздохнул, и в этом вздохе звучала неподдельная, личная боль. — Я люблю свой факультет, Виктория. Мне нравится быть слизеринцем. Даже несмотря на то, что у Салазара Слизерина были… отвратительные, как и у меня раньше, мнения на счет маглорожденных… — Он говорил это с трудом, признавая свою прошлую слепоту. — И этот медальон… это единственный артефакт, который остался от самого Основателя. Последний след... Он замолчал, глядя куда-то в пустоту, будто прощаясь с чем-то. — Но я думаю, он принесёт больше вреда, чем что-либо хорошее. Особенно теперь, когда он осквернён. Он не символ нашей истории. Он — её могила. И гроб для частицы самого чудовищного волшебника нашего времени. Поэтому… я предлагаю уничтожить его. Стереть с лица земли. — Но как? — выдохнула она наконец, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Как нам его уничтожить? Ты знаешь способ? Регулус наклонился вперёд, его пальцы сплелись в тугой узел. — Из того, что я читал… есть два пути. Первый: человек, создавший крестраж, должен искренне раскаяться. Пожалеть о содеянном, испытать такую глубокую муку совести, что разорванная душа… срастётся обратно. Крестраж станет просто предметом. Виктория коротко, беззвучно хмыкнула. — Второе? — спросила она, отбросив эту фантазию. — Второе, — Регулус опустил голос ещё сильнее, хотя они были одни, из-за убийств и исчезновений маглов, Коссая аллея была не такой как раньше, — можно уничтожить необратимой силой… Виктория задумалась на мгновение, перебирая в уме знания о самых разрушительных силах в магическом мире. — Адское пламя. Регулус встретил её взгляд и медленно, убеждённо кивнул. — Да. Оно уничтожает всё, без исключения. Пожирает заклятья, материю, души… Оно не оставляет следов и не поддаётся контролю. Если что-то и может стереть крестраж с лица земли, так это оно. *** Запах жареного кофе, жира и сладкой выпечки витал в магловской кафешке — месте, настолько же обыденном, насколько неожиданном для подобной встречи. Виктория, в безупречном, но неброском костюме, смотрела на Альбуса Дамблдора через столик, украшенный липкой клеёнкой. На них пялились — пожилой эксцентричный джентльмен в фиолетовом и элегантная рыжеволосая женщина выглядели здесь инопланетянами. — Всех ли вы предупредили? — тихо спросила Виктория, помешивая ложечкой остывающий кофе, которого не собиралась пить. — Да, — кивнул Дамблдор, перед ним был лимонный пирог, который он с удовольствием ел. — Меры приняты. — Я до сих пор не считаю, что это и вправду… правда, про пророчество, — сказала она, глядя в окно на поток машин. — Но пусть уж будут в целости. Лучше перебдеть. Она заметила, как его брови под очками чуть сдвинулись, на лице мелькнула тень чего-то сложного — не возражения, а скорее подтверждения её худших подозрений. — Неужели? — выдохнула она, и её голос потерял всю показную небрежность. — Это правда? Дамблдор медленно, печально кивнул. Он отломил кусочек от своего пирога, но так и не поднёс его ко рту. — К сожалению, это правда, дорогая моя. Пророчество и впрямь существует. Его содержание, как я полагаю, вам уже известно. — Понятно, — коротко сказала Виктория, и в её голосе звучала усталая покорность перед лицом абсурдной реальности. — Что ж… по крайней мере, вы в курсе. Наступило неловкое молчание, заполненное магловской болтовней и шипением кофемашины. — Что Он… что Волан-де-Морт даёт вам за миссии в последнее время? — спросил Дамблдор. Виктория безразличным тоном перечислила: — Обычно — вход в дома маглорождённых. Запугивание. Конфискация «опасных» артефактов. Иногда… ликвидация сопротивления. Вы и сами всё видите в газетах. Только без наших имён. Он грустно посмотрел на неё, и в его взгляде было то самое сострадание, которого она не выносила. Не надо меня жалеть, — подумала она с яростью. Уж кого и жалеть, так это тех, кто оказывался под палочками Долохова, Нотта, Лестрейнджей и, конечно же, Беллатрисы. И вдруг Дамблдор сказал, перебивая ход её мыслей: — Я сожалею. О смерти Эвана. Вы были с ним очень близки. Она ничего не ответила. Ни слова. Боль была слишком свежей, слишком личной, чтобы выносить её даже в виде кивка. Вместо этого она спросила, глядя прямо перед собой: — Как Грюм? Дамблдор ничего не ответил на этот раз. Он просто покачал головой, и этот жест был красноречивее любых слов. И вдруг Виктория заговорила снова, её голос стал низким и металлическим. — Вы ведь знаете, мистер Дамблдор. Про ту ночь. Вы знаете, что произошло на самом деле. Альбус отложил свою вилку. Его голубые глаза смотрели на неё без обычной теплоты, с тяжестью понимания. — Почему ты не предупредила меня? — спросил он тихо. — Мы могли бы… попытаться что-то сделать. Виктория удивлённо подняла на него глаза, и в её взгляде вспыхнула горькая, почти жестокая ирония. — Предупредила? Даже если бы я смогла, что бы вы сказали? Мракоборцам? «Не убивайте его, пожалуйста, он наш»? — Она коротко, безрадостно хмыкнула. — Его судьба была решена в тот момент, когда он вышел в тот переулок. Не вами. Не мной. Им самим. И теми, кто его послал. Я… я не могла изменить правила этой игры. Я могу только попытаться сыграть в неё до конца. Она откинулась на спинку стула, её взгляд снова стал непроницаемым. — Но никто из Ордена не должен знать о цене, которую он заплатил, — продолжила Виктория, её голос стал тише, но твёрже. — Никто. Его жертва должна остаться в тени. Для них он — просто ещё один мёртвый Пожиратель. Альбус медленно кивнул, и в его взгляде читалось тяжёлое понимание. — Рок вне времени, — прошептал он, и эти слова прозвучали как эпитафия. — У Эвана есть семья, — продолжила Виктория, методично выкладывая аргументы. — Отец, мать, младший брат. Они будут в смертельной опасности, если кого-то из Ордена поймают и… выпытают информацию. Неважно как. Его истинная роль должна умереть вместе с ним. Когда всё закончится… тогда и скажем. Но не раньше. — Согласен, — просто сказал Дамблдор. — Его тайна будет сохранена. И я лично предстану пред судом Визенгамота, чтобы оправдать его, когда придет время… Потом он посмотрел на неё с новым, пронзительным интересом. — Виктория, есть ли еще что-то о чем я должен знать? — Я же говорила вам, кажется, года два назад, не лезть в мои мысли. — Прошу прощения, дорогая. Иногда я сам не контролирую этот процесс. Виктория лишь фыркнула, коротко и сухо. — Сэр, — перевела она разговор, — вы узнали, что за воспоминание хранится у Слизнорта? Лицо Дамблдора омрачилось, и он нахмурился, как будто вспоминая что-то неприятное. — Да. Узнал. С большим трудом и немалой долей старого шарма, который, как оказалось, ещё не полностью меня покинул. — Ну и? — настаивала Виктория, её взгляд стал острым. — Что вы узнали? Или… вы не доверяете мне? Дамблдор покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Доверяю, конечно, доверяю, дорогая. Просто… мне не нравится рассказывать свои секреты человеку, который большую часть времени находится в руках Волан-де-Морта. Поэтому прошу меня простить. Но есть вещи, которые я не могу тебе сказать. Ради твоей же безопасности. Виктория вздохнула, но кивнула. Она понимала. Хотя она и была отличным окклюментом, способным защитить свои мысли, если Дамблдор решил что-то утаить, выпытать у него правду было невозможно. Его стены были крепче любых замков. Она долго колебалась, перебирая в уме следующий шаг. Говорить ли ему о Регулусе? Риск был огромен. Но Регулус был один. У него не было никого, кроме матери, погружённой в скорбь, и брата, отрёкшегося от семьи. Если с ним что-то случится, некому будет даже заподозрить правду. Он просто исчезнет как ещё один «преданный» Пожиратель. Но она не позволит этому случится… — Мистер Дамблдор. Есть ещё один человек. Который… поменял свои взгляды. Дамблдор медленно поднял взгляд. Его внимание стало абсолютным, тихим и сосредоточенным. — Я скажу вам имя. Но должны знать только вы. И никто другой. — Она посмотрела на него в упор, требуя молчаливого согласия. — Я… я защищаю его во время битв. Он не выходит на миссии без меня. Она выдержала паузу. — Регулус Блэк. Я не сомневаюсь в его приверженности. Ни на йоту. Альбус Дамблдор замер. Он не моргнул, не изменился в лице. Только одна седая бровь медленно, как приспускаемый флаг, поползла вверх по его лбу, выражая безмолвное, но оглушительное удивление. Регулус Блэк. Младший сын одной из самых фанатичных чистокровных семей. Наследник, казалось бы, полностью принявший идеологию Тёмного Лорда. И в удивлённом взгляде Дамблдора Виктория прочла не только изумление, но и мгновенную, жгучую тревогу. Ещё одна жизнь, вверенная ему в тайне. Ещё одна тончайшая нить надежды, натянутая над бездной. И ещё одна потенциальная жертва, если их игра будет раскрыта. — Это… прекрасные новости, — наконец произнёс Дамблдор, но его голос звучал скорее озабоченно, чем радостно. — Но я не могу не тревожиться за вас обоих. Риск колоссальный. Виктория сделала успокаивающий жест. — Регулус не знает о моей истинной роли. Ему кажется, что мы пришли к этому вместе — что я, как и он, просто разочаровалась в идеалах Темного Лорда. Это наш общий, тихий бунт. Он мне доверяет, но не как агенту Ордена. А как товарищу… по несчастью… Дамблдор кивнул, оценивая эту сложную конструкцию лжи и полуправды. — Осторожность — ваше главное оружие. Вы обучили его окклюменции? — Да, — подтвердила Виктория. — Пришлось. Его естественные барьеры были сильны, но недостаточны против целенаправленного вторжения… или Леглименции самого Темного Лорда. Без защиты он бы неминуемо выдал себя при первом же допросе или даже случайной проверке настроений. Теперь… он надёжно закрыт. Альбус слушал, но его взгляд стал рассеянным, будто он следил за какой-то далёкой мыслью. Внезапно он тихо спросил, и его голос прозвучал мягко, но пронзительно: — Ты называешь его только «Тёмный Лорд». Даже в разговоре со мной. Раньше ты говорила «Волан-де-Морт». Виктория вздрогнула, словно её тронули раскалённым железом. Она замерла, осознавая правоту его слов. Она и сама не отдавала себе в этом отчёта, но это вошло в привычку. «Тёмный Лорд»… — Я… — она запнулась, глядя на свои руки. — Не знаю… Она подняла глаза и встретила его внимательный, понимающий взгляд. — Я… Внезапно, тело Виктории напряглось. Её левая рука дёрнулась, пальцы впились в ткань пиджака на предплечье. – Мне пора, – выдохнула она. Не взглянув на Дамблдора, не попрощавшись, она резко встала, сдвинув стул, и быстрым, чётким шагом направилась к выходу. Дверь кафе хлопнула за ней, оставив лёгкое дрожание стекла. Альбус Дамблдор наблюдал, как её стройная фигура растворяется в потоке маглов на тротуаре. Его лицо, обычно столь выразительное, стало похоже на старую, потрескавшуюся маску. Он медленно отодвинул тарелку, сладость вдруг показалось ему приторной. Достав из кармана несколько магловских купюр, он аккуратно положил их под салфетницу, потом встал, поправил мантию, и вышел из кафе тем же путём, что и она, но медленнее, будто нёс на плечах невыносимую тяжесть. Выйдя на тротуар, он взмахнул палочкой из нее вылетела белая птица. Маглы, конечно же, ничего не заметили… *** В поместье Юсуповых стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и стуком дождя по стёклам. Было уже за полночь, когда дверь в холл с треском распахнулась, впустив порыв ледяного воздуха и одинокую, шатающуюся фигуру. Виктория. Вся — от растрёпанных, слипшихся от дождя волос до сапог — была в крови. Не своей, не целиком. Алая, уже начинавшая темнеть, жидкость покрывала её мантию, капала с рук, оставляя на светлом паркете чудовищные, рваные следы. Потом, будто на неё свалилась гиря, она рванула с места. В ванную комнату на первом этаже. Дверь захлопнулась с такой силой, что по стене поползла трещина. Внутри не зажглось света. Лишь тусклый отсвет уличного фонаря пробивался сквозь матовое стекло, выхватывая из мрака белизну раковины и края ванны. Шагнула под ледяные струи душа, включив воду на полную мощность. Вода хлынула на неё, смывая с тёмной ткани сначала дождевую воду, а потом — густую, вязкую красноту. Она стекала по ней ручьями, окрашивая воду в розовый цвет, прежде чем исчезнуть в сливе. Виктория стояла неподвижно, запрокинув голову, позволяя воде бить ей в лицо, смывая слёзы, которых не было. Потом её тело содрогнулось в первом осознанном движении. Она стянула с себя промокшую насквозь мантию, отбросив её в угол с глухим шлепком. Потом — платье, которое прилипло к коже и рвалось с трудом, будто вторая кожа. Под ним оказалось тонкое нижнее бельё, тоже пропитанное розовой водой. Она схватила жёсткую губку для тела и мыло. И начала тереть. Скрести. С неистовой, почти яростной силой она водила губкой по рукам, плечам, шее. Особенно яростно — по левому предплечью. Там, под кожей, тлела Тёмная Метка. Но поверх неё, на самой коже, были царапины. Глубокие, кровавые полосы, идущие от локтя почти до запястья. Следы её собственных ногтей, впивавшихся в плоть, словно она пыталась вырвать, выскрести эту печать изнутри. Она стояла под ледяным душем, скребя свою кожу до красноты, смывая с себя не просто грязь и кровь, а самый день, саму ночь, саму себя — ту часть, что была вынуждена там быть. Вода, смешанная с остатками крови и её тихими, беззвучными слезами, уносила в сливное отверстие всё, кроме всепроникающего чувства осквернения. И кроме ледяного, чёткого понимания, что завтра, возможно, придётся делать это снова. Она просидела в углу душевой кабины, под ледяными струями, пока вода не стала тёплой, а потом снова не остыла. Пальцы, побелевшие от холода, впивались в пряди волос — тех самых огненно-рыжих, которые когда-то сравнивали с закатом и медью, а теперь они казались ей тусклыми, безжизненными, впитавшими пепел и грязь её жизни. Когда дрожь стала невыносимой, она выключила воду и вышла, оставив на кафельном полу лужи. Завернувшись в грубый, но чистый банный халат, она не пошла сушиться. Стоя посреди тёмной ванной, мокрая и зябнущая, она тихо позвала двух домовиков. С характерным хлопком в воздухе возникли два домовых эльфа. Старый, с огромными, как блюдца, печальными глазами и ушами, обёрнутыми в аккуратный шарф с вышитым гербом Юсуповых. Он прибыл сюда из их родового замка в России. Рядом с ним заёрзала молодая, нервная Эффи. — Госпожа, — проскрипел старый домовик, низко склонив свою морщинистую голову. В его глазах читалась бездонная преданность и тревога за свою хозяйку. Виктория не смотрела на них. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство. — Отчёт. Об Артемии. Старый эльф выпрямился, и его голос приобрёл оттенок гордости, редкий в его обычно скорбном тоне. — Господин Артемий возмужал, моя госпожа. Стал выше и шире в плечах, настоящий дракон. Он добр к домовикам, всегда благодарит за службу. Дважды в неделю навещает зверинец — особенно любит полярных сов и рысей. Часто бывает в теплицах. А ещё… — Тоби позволил себе слабую улыбку, — ещё он летает у стен замка на своём зувву, вместе с госпожой Катериной. Очень красивое зрелище. Рассказ о брате, о далёкой, почти нереальной нормальной жизни в заснеженном замке, действовал на Викторию как бальзам. Это был её якорь. Доказательство, что где-то там, за пределами этого кошмара, её семья жива, растёт, дышит свободным воздухом. Что все это не зря.. — Спасибо, — её голос был тихим, хриплым от холода. — Это всё. Эльф низко поклонился и с тихим хлопком исчез. Эффи заёрзала на месте, ожидая приказаний. — Принеси мне чаю, Эффи. Крепкого. И… убери здесь, — Виктория махнула рукой в сторону кровавых следов и мокрой, окровавленной одежды в углу. — Сейчас, сейчас сделает Эффи! — запищала домовик и исчезла с таким рвением, будто от этого зависела её жизнь. В кабинете, освещённом лишь дрожащим светом камина и одинокой свечой, Виктория сидела, закутавшись в халат. В руках её, всё ещё немного дрожащих, лежал холодный металл. Медальон Слизерина. Даже в полумраке он казался источником собственного, зловещего сияния — не света, а скорее, поглощения его. Извивающаяся серебряная змея с изумрудными глазами смотрела на неё с немым высокомерием. В нём была тишина, слишком настороженная, слишком… живая. И вдруг тишина раскололась. Голос не звучал в ушах. Он возник прямо в сознании, холодный, шипящий, знакомый до мурашек и оттого в тысячу раз ужаснее. — Ты думаешь, что скрываешься за маской, Виктория Юсупова? За маской преданной чистокровной, за маской скорбящей, за маской тихой крестной? Она замерла, её пальцы сжали медальон так, что острые края впились в ладонь. — Но маски — для тех, у кого есть лицо. А у тебя его нет. Ты — никто. Ничтожество, разрывающееся между мирами. Ты никогда не станешь достаточно чистой, чтобы Орден принял тебя, если узнает, с чьими руками ты ходила на миссии, чью кровь смывала со своей кожи сегодня. Голос был тихим, но каждое слово жгло, как раскалённая игла, вонзаясь прямо в душу. — Эван увидел в тебе свет? Глупец. Он увидел то, что ты хотела показать. Игрушку. Куклу, наряженную в чужие идеалы. И он умер за эту иллюзию. Твоими руками, косвенно. Твоей ложью. «Нет, — хотела крикнуть она, но голос застрял в горле. — Это неправда». — А этот мальчишка, Регулус? Ты ведёшь его, как слепого котёнка, играя в раскаяние. Но когда он посмотрит в бездну по-настоящему, он увидит не сестру по духу. Он увидит ту, кто стояла рядом, когда пытали и убивали. И он отвернётся. Или возненавидит. Как и все. В глазах Виктории выступили слёзы — не от горя, а от бессильной ярости и страшной, унизительной правды, которую нашептывал артефакт. — Я — эхо той грязи, что уже есть в тебе. Ты не сможешь уничтожить меня, не уничтожив часть себя самой. Ту часть, что помнит запах страха, вкус власти, холод предплечья, когда тебя зовут. Ты — часть этого. И всегда будешь частью. Никчемная. Сломанная. Играющая в героиню с руками по локоть в крови. Медальон в её руке казался горячим и живым, пульсирующим злобой и истиной, перемешанной в ядовитый коктейль. Это был не просто крестраж. Это было зеркало, показывавшее ей самое уродливое, во что она могла поверить о себе. И самый страшный шепот прозвучал последним, едва слышно, но отчётливо: — Ты никогда не сможешь стать лучше. Потому что ты уже знаешь, на что способна. И каждая ночь будет напоминать тебе об этом. До самого конца. Она сидела, сжав в руке холодный металл, а по её щекам текли тихие, горькие слёзы, смешиваясь с каплями воды с мокрых волос. И в тишине кабинета, нарушаемой лишь потрескиванием огня, этот внутренний, отравленный голос звучал громче всего на свете. — Внучка, посмотри на меня… Виктория подняла голову, и посмотрела на портрет деда, и поняла, что все, что говорил медальон эта иллюзия, ложь… надо с ним кончать. Внезапный, тревожный щелчок в тишине заставил её вздрогнуть. В углу кабинета материализовалась Эффи, её большие глаза полны беспокойства. — Госпожа! При-прибыл господин Регулус! — прошептала она, заламывая свои длинные пальцы. — Он ждёт у парадной двери. Говорит, дело не терпит. Медальон в руке Виктории будто на мгновение похолодел ещё сильнее. Голос в её голове стих, но оставил после себя ледяное эхо. Она с трудом заставила себя сосредоточиться. — Проведи его в кабинет, сюда, — глухо произнесла она. Эффи замотала головой, её уши затрепетали. — Но госпожа… вы ведь только из душа! В халате! Волосы мокрые! Это не подобает! Виктория посмотрела на себя как бы со стороны: промокший халат, бледное лицо, растрёпанные волосы, следы слёз. Да, это была не та картина, которую можно показывать даже Регулусу. — Ты права. Проведи его в гостиную и скажи, что я спущусь через пятнадцать минут. Предложи чаю. — Сейчас же, госпожа! — Эльф исчезла с облегчённым хлопком. Виктория потратила все двадцать минут, не меньше. Она надела простое, но элегантное тёмно-синее платье, высушила и убрала волосы в тугой узел, скрыв их потускневший блеск. На лицо навела лёгкие чары, скрывающие следы усталости и опухшие глаза. Спустившись в гостиную, она увидела Регулуса, он стоял у камина, безупречный в своих чёрных мантиях, с той новой, не свойственной ему прежде, уверенностью в позе. Услышав её шаги, он обернулся. И его проницательный, серый взгляд мгновенно снял верхний слой её маски. Он увидел ту пустоту, тот холодный пепел в глубине глаз, который остаётся после ночей вроде этой. — Как всё прошло? — спросил он тихо, без предисловий. Виктория махнула рукой, сделав вид, что это пустяк. — Как обычно. Твоя кузина Беллатриса была сегодня особенно… в настроении. Регулус не улыбнулся этой горькой шутке. Он лишь чуть сильнее сжал губы, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное — смесь отвращения и стыда за свою кровь. — Прочтешь все в «Пророке», — сухо сказала она, подходя к столу, где уже стоял чай, принесённый эльфом. Потом, не глядя на него, она засунула руку в скрытый карман платья. Пальцы коснулись холодного металла медальона. Тот самый голос в её голове не зашептал, но ощущение гнетущего, ядовитого присутствия вернулось. Она резко вытащила его, будто обжигаясь, и, не целясь, бросила через стол Регулусу. — На, держи. Мне с ним… не по себе. Медальон описал в воздухе короткую дугу и упал прямо в его раскрытую ладонь. И в тот же миг, когда тяжёлый, холодный предмет покинул её руку, с Виктории будто свалилась невидимая гиря. Не полная, не окончательная, но острое, почти физическое ощущение облегчения пронзило её. Голова прояснилась. Давление в висках ослабло. Она смогла сделать глубокий вдох, первый за несколько часов, который не казался отравленным. Регулус, поймав медальон, нахмурился. Он посмотрел на неё, потом на зловещую безделушку в своей руке, и его лицо стало непроницаемым, но в глазах загорелся тот самый холодный, решительный огонь, который она видела у него в саду поместья Малфоев. Он почувствовал это. Ту же одушевлённую мерзость. И его пальцы сомкнулись вокруг медальона не со страхом, а с твёрдым намерением. — Регулус, — голос Виктории прозвучал ледяно и чётко. — Ты пробовал раньше вызывать адское пламя? — Кузина Беллатриса пыталась меня научить. Лет в пятнадцать-шестнадцать. Я сказал, что уже умею, лишь бы она отстала. Но нет. Никогда не пробовал. Это не та сила, которую следует вызывать без веской причины. — В данном случае, — сказала Виктория, медленно поднимаясь, — попрощайся с этой гостиной. Потому что я собираюсь уничтожить его. Сейчас. Регулус долго смотрел на медальон, его пальцы сжимали и разжимали холодный металл. — Я чувствую… учащённое сердцебиение. От него. Будто он знает. Виктория нахмурилась. Регулус попытался левитировать медальон к камину, но тот даже не дрогнул. — Обычные заклинания на него не действуют. «Акцио», «Вингардиум Левиоса»… Бесполезны. Кинь его в камин. Так мне будет легче. Регулус метнул медальон в пылающий очаг. Тот упал на раскалённые угли с глухим стуком. Они стояли и смотрели. Минута. Другая. Золото и серебро лишь слегка почернели от копоти, но не расплавились, не деформировались. Обычный огонь был для него не страшен. — Отойди, — тихо, но твёрдо сказала Виктория. — Как можно дальше. И будь готов ко всему. Регулус отступил к дальнему краю комнаты, к самой стене, не сводя с неё глаз. Виктория достала свою палочку — гладкую, тёмную, из древесины бузины. Она закрыла глаза. Ей не нужно было выкрикивать заклинание. Ей нужно было ощутить его. Она вызвала в памяти всю свою ненависть. Не абстрактную, а конкретную: смерть матери, смерть деда, разлука с Арти… запах крови в переулке, холодную кожу Эвана… шипящий голос медальона в голове, жгучую боль Тёмной Метки… восторженный смех Беллатрисы… пустые красные глаза Волан-де-Морта… взгляд маглорожденного волшебника, который держал в руках тело своего ребенка… Она вспомнила каждый клочок своей разорванной души, каждую царапину на предплечье. Она впустила в себя весь этот ужас, всю ярость, всё отчаяние — и направила это в палочку. И огонь пошёл. Из кончика её палочки выползла, зашипела и развернулась струя живого, яростного пламени. Оно было чёрным в сердцевине и кроваво-багровым по краям, и в нём угадывались очертания. — Виктория, — тихо произнёс Регулус, но она не дернулась, полностью сосредоточившись. Огонь вышел весь. И он принял форму. Огромный, чудовищный дракон с чешуйчатым телом из живого пламени, с крыльями, от которых захватывало дух. Он был точь-в-точь как её анимагическая форма. Он заполнил собой 3/4 гостиной, его голова касалась потолка. От него исходил не жар, а леденящий душу холод небытия, смешанный с обещанием всепоглощающего уничтожения. — Виктория, — повторил Регулус, и в его голосе впервые прозвучал страх не за себя, а за неё. — Ты раньше пробовала его вызвать? — Лишь раз, — сквозь стиснутые зубы выдавила она, и голос её был похож на скрежет камней. — В контролируемых условиях. Огненный дракон повернул свою голову, и пустые глазницы из пламени, казалось, смотрят прямо на них. Он открыл пасть. Регулус понял — если этот огонь выйдет из-под контроля, он пожрёт не только крестраж. Он пожрёт дом, их, всё на мили вокруг. Виктория, дрожа от нечеловеческого напряжения, медленно, сантиметр за сантиметром, направила палочку на камин. Её лицо было искажено гримасой невероятного усилия, вены на висках пульсировали. Дракон последовал за движением её воли. С оглушительным рёвом, от которого задребезжали стёкла, он ринулся вперёд. Не в камин. Через камин. Он проглотил стену, мраморную облицовку, кирпичи и — на мгновение ярко вспыхнув — сам медальон, лежавший в огне. В этот миг глаза Виктории, обычно такие спокойные и холодные, загорелись буквально. Увидев, как камин и медальон сгорели, она схватила за руку ошеломлённого Регулуса и, не раздумывая, с силой, ломающей пространство, прокричала на весь дом, вкладывая в голос магию приказа: — Всем домовикам — НЕМЕДЛЕННО ВОН ИЗ ПОМЕСТЬЯ! И они трансгрессировали на лужайку перед домом, в холодную ночь, в тот самый миг, когда из окон гостиной на первом этаже вырвался ослепительный столб чёрно-багрового пламени, поглотивший свет, звук и саму материю комнаты, из которой они только что исчезли. Апокалипсис разворачивался на их глазах. Поместье Юсуповых, мрачное и величественное, стало гигантским погребальным костром. Адское пламя, вырвавшееся на волю, не просто горело — оно пожирало. Камень не чернел от копоти, а испарялся с шипящим воем. Древесина обращалась не в угли, а в пепел, развеиваемый чудовищной жарой. Из окон и дверей лизали языки пламени в форме драконов. Воздух дрожал от немыслимой температуры, и даже на расстоянии Регулусу казалось, что кожа на лице обугливается. Виктория исчезла. Он протянул руку, чтобы схватить её, но его пальцы сомкнулись на пустоте. — ВИКТОРИЯ! — его крик потерялся в оглушительном рёве стихии. Но через несколько секунд она возникла рядом с ним в клубах дыма и искр, как призрак. В одной руке она сжимала фамильный портрет, в другой — небольшую сумку. Её лицо было искажено не болью, а яростным, почти экстатическим сосредоточением. Она заранее подготовила все. Портрет Виктора Юсупова помог собрать ей все необходимые документы, книги артефакты, которые были спрятаны, места которых Виктория не знала… все самое важное было собрано… Пламя уже перекидывалось на крышу, пожирая балки с жадным треском. Гигантская огненная тварь — дракон её чудовищного заклятья — выползла из бреши в стене, его голова, огромная, повернулась, и пустые глазницы из пламени уставились на них. Он был порождением её ярости, и теперь, уничтожив цель, искал новую. Регулус почувствовал, как леденит душу первобытный ужас. Они не успеют трансгрессировать. Пламя сожжёт и пространство вокруг них. Но Виктория не отступала. Она бросила портрет и сумку к его ногам, схватила палочку обеими руками и, с низким криком, вонзила её остриём в землю. — ФИНИТЕ! — проревела она, и её голос пересилил гул огня. Заклинание ударило от кончика палочки вглубь, как удар молнии. По всему периметру поместья, по границе владений, из земли вырвалась тонкая, но невероятно яркая полоса того же адского пламени. Она замкнулась в идеальный огненный круг, пылающую стену, которая на мгновение сдержал бушующий внутри пожар, не давая ему перекинуться на лес. В этот миг Регулус увидел нечто потрясающее. Её волосы, обычно такие тусклые, будто выцветшие, вспыхнули. Они стали яркими, как само сердце пламени, живыми и раскалёнными, и поднялись вокруг её головы, словно огненная корона или нимб ярости. И тогда огненный дракон, внутри круга, двинулся на них. Он уже не был под её контролем. Он шёл, чтобы пожрать своего создателя. Виктория вырвала палочку из земли и подняла её вверх, к чудовищу. Но на этот раз из кончика пошло не чёрно-багровое, а чистое, ослепительно-белое пламя. Оно вырвалось тонкой, но невероятно прочной петлёй, как лассо, и обвило шею огненного дракона. Дракон взревел, забился, пытаясь разорвать сдерживающие его путы. Виктория стояла, вцепившись в палочку, её тело напряглось до предела, каждую мышцу сводила судорога усилия. Белое пламя тянуло чудовище назад, к ней, сжимаясь и втягивая его обратно, в палочку. Дракон сопротивлялся, извиваясь, испуская снопы искр, которые прожигали землю вокруг. Казалось, это длилось вечность. Постепенно, с мучительной медленностью, чудовищная огненная форма начала сжиматься, терять очертания. Из пасти дракона, из крыльев, из хвоста потянулись струи пламени назад, к кончику палочки, как вода, уходящая в сток. Последним, с глухим, затухающим рыком, втянулась голова. И вдруг всё стихло. Точнее, остался только гул обычного, пусть и чудовищного, пожара, пожирающего поместье внутри огненного круга. Адское пламя исчезло, втянутое обратно. Виктория стояла на коленях, обеими руками упираясь в землю, её тело сотрясали спазмы, а из носа и ушей текла тонкая струйка крови. Палочка в её ослабевших пальцах дымилась, и кончик был раскалён докрасна. Но она справилась. Она загнала джинна обратно в бутылку. Регулус стоял рядом с Викторией, не отпуская её плеча, на которое опиралась её дрожащая рука. Он был в глубоком шоке. Он знал, что она сильна. Сильнее большинства волшебников, которых он встречал. Но каждый раз она заставляла его удивляться — не просто силе, а её масштабу, её ледяной ярости и её чудовищной цене. Теперь он понимал, почему даже его безумная кузина, Беллатриса, в её присутствии иногда словно притихала, в её взгляде мелькало нечто, отдалённо напоминающее осторожность. Она выглядела уставшей до смерти. Её лицо было пепельно-серым, под глазами — глубокие тени. Из носа и ушей уже перестала течь кровь, но следы её оставались. Волосы, ещё несколько минут назад пылавшие, как её дух, снова стали тусклыми и безжизненно свисали, запачканные сажей. Её платье было в дырах и опалинах. Эффи и другие домовики, спасшиеся по её приказу. Они ломали руки, пытались протянуть ей тряпки, воду, но боялись прикоснуться. — Хозяйка… госпожа… что случилось, что случилось? — причитала Эффи. Виктория сделала глубокий, неровный вдох и выпрямилась, отстранившись от поддержки Регулуса. Её спина стала прямой, подбородок приподнялся. Маска контроля, потрескавшаяся и обгоревшая, но всё ещё держалась. — Всё хорошо, — сказала она голосом, который пытался быть твёрдым, но звучал надтреснуто от напряжения. — Неприятность. Случайность. Вы все спаслись, и это главное. Её слова повисли в воздухе на фоне абсолютного разрушения. «Неприятность». Дом, целое поместье, было стёрто с лица земли. «Случайность». Они только что едва не выпустили силу, способную спалить пол-графства. Она медленно повернула голову к Регулусу. В её зелёных глазах, уставших и пепельных, не было ни паники, ни сожаления. Был лишь холодный, практичный расчёт. — Регулус, — произнесла она тихо, так, чтобы домовики не услышали. — У меня больше нет крыши над головой. Могу я… временно пожить у тебя? Пока не решу, что делать дальше. Регулус встретил её взгляд и, не раздумывая ни секунды, кивнул. — Гриммо, 12. Он всегда открыт для тебя. Виктория стояла среди пепелища, холодный ночной ветер трепал её опалённые волосы и пронизывал тонкую ткань платья. Практический ум, заглушив на мгновение шок и усталость, уже работал над следующим ходом. Уничтожение поместья — даже в их раздираемой войной реальности — событие не рядовое. Замолчать его не удастся. Значит, нужно опередить. — Надо сказать мракоборцам, — произнесла она ровно, как если бы сообщала о сломанном горшке. Она открыла потрёпанную сумку, которую вынесла из огня. Оттуда, с тихим шуршанием перьев, вылетел величественный орёл — бурый, с пронзительными жёлтыми глазами. Это был её личный Буцефал, верный и незаметный посыльный. Не отходя от места, она вырвала из записной книжки листок, нашла в сумке перо и, используя собственную ногу как подставку, начертала несколько чётких строк. Она свернула листок, привязала к лапе птицы прочной, зачарованной нитью. — Отнеси в руки главе Мракоборческого центра. Только ему. Орёл глухо крикнул, кивнул острой головой и, мощно взмахнув крыльями, взмыл в ночное небо, быстро растворившись в темноте, унося с собой официальную версию катастрофы.