Часть 53. Черный день.

ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА: ЛЕГЕНДА ПЕРВОЙ ВОЙНЫ ПАЛА! ТОТ-ЧЬЕ-ИМЯ-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ —  Вступает в БОЙ!       В ночь с пятницы на субботу в отдалённом районе Девоншира произошло событие, потрясшее всё магическое сообщество Великобритании. Сообщается о жестокой дуэли невиданной силы, в которой сошлись сам САМИ-ЗНАЕТЕ-КТО и прославленная героиня войны с Гриндевальдом — Доркас Медоуз!       По информации из осведомлённых, но пожелавших остаться анонимными источников в Министерстве Магии, противостояние было молниеносным и сокрушительным. Мисс Медоуз, прибывшая в страну, как полагают, для оказания помощи в борьбе с растущей угрозой, была застигнута врасплох. Несмотря на весь свой легендарный опыт и мощь, продемонстрированные в битвах прошлого, на этот раз ей не удалось одержать верх.       Сражение длилось считанные минуты, но его последствия ужасны. Доркас Медоуз скончалась на месте от полученных травм, не совместимых с жизнью.        Министерство Магии в лице главы Отдела Магического Правопорядка Бартемиуса Крауча отказалось от официальных комментариев, сославшись на «незавершённость следственных действий».        Однако в кулуарах царит паника. Этот инцидент — первое зафиксированное личное появление и прямое нападение САМИ-ЗНАЕТЕ-КОГО. Он посылает ясный и ужасающий сигнал: никто, даже самые сильные и опытные защитники, не находится в безопасности.       «Это чёрный день для всех нас, кто верит в свет и порядок», — заявил наш источник, близкий к кругам, противостоящим Тёмному Лорду. — «Доркас была символом непоколебимости. Её гибель — не просто потеря. Это объявление войны всему, что мы пытаемся защитить».       Похороны Доркас Медоуз, как ожидается, пройдут в узком кругу семьи и старых соратников, тело будет возвращено в США. Весь магический мир в трауре по ещё одной жертве разгорающегося конфликта, цена которого становится с каждым днём всё страшнее!       Аберфорт Дамблдор стоял за стойкой в «Кабаньей голове», его огромные, волосатые руки сжимали грязную тряпку так, что костяшки побелели. Он только что швырнул в камин свежий выпуск «Пророка». Портрет улыбающейся Доркас Медоуз (глупый, старый снимок, она никогда так не улыбалась) скрутился в чёрный пепел. Он помнил её. Не героиню с плакатов, а упрямую, острую на язык женщину, которая могла перепить половину его завсегдатаев, всегда платила ровно и однажды вырубила пьяного Гоблина одним ударом дубовой кружки. Её смерть легла в его сердце не громким эхом подвига, а тяжёлым, тупым камнем ещё одной, совершенно напрасной потери.       Он вернулся к своим вечно грязным стаканам, начал протирать их той же затрепанной тряпкой, будто пытаясь стереть вместе с пивными разводами эту горечь.       Дверь с противным скрипом отворилась, впуская клубы холодного тумана и коренастую, хромую фигуру в поношенной мантии. Грюм. Его лицо, изуродованное шрамами, было ещё мрачнее обычного. Он, не говоря ни слова, прошёл к стойке и тяжко рухнул на табурет.       Аберфорт не поздоровался. Молча поставил перед ним гранёную стопку и плеснул туда своей самогонной отравы, которую только он один и мог считать виски. — Видел? — хрипло выдохнул Грюм, не дотрагиваясь до стопки, кивнув в сторону камина, где догорала газета. — Видел, — бухнул Аберфорт, не отрываясь от своего стакана. Его голос был низким, как скрежет камней. — Дура. Старая, упрямая дура. Лезла куда не надо.       Грюм фыркнул, но в звуке не было веселья. — Она знала, на что шла. Воевала с Гриндевальдом, чёрт побери. Не стоит так говорить… — Думала, что справится, — пробурчал Аберфорт. — Все они думают, что справятся.        Он наконец поднял глаза на Грюма.  — А тебе-то что? Знал её?       Грюм кивнул головой, схватил стопку и залпом осушил. Скривился, но не от напитка. — Я как-то был в США, по приказу Министерства. Сильная была женщина… Но не в том дело. Это… сигнал. Он вышел из тени. Сам. Не своих ПСов послал. Сам вышел и стёр с лица земли легенду. Это уже не партизанская возня… — Всем вам, — поправил его Аберфорт, снова принимаясь за стаканы. — Я тут просто бармен.       Грюм усмехнулся — коротко, жёстко. — Да брось, Дамблдор. Ты здесь не просто бармен. И мы оба это знаем. — Он помолчал, перебирая пустую стопку в пальцах. — А ещё… ещё это напоминает. О том вечере. В переулке.       Аберфорт замедлил движение. «Тот вечер» был у всех на слуху. Кровавая баня в Лютном-Лютном переулке. — С Розье, — не как вопрос, а как констатацию, произнёс Аберфорт. — Да, — Грюм выдохнул, и его голос стал ещё более хриплым. — У нас был приказ. От Крауча. Взять его. Живым, если возможно. Мёртвым, если окажет сопротивление. Мы накрыли его в том переулке. Человек пятнадцать на одного. — Он замолчал, глядя в стену, будто снова видя ту сцену. — Он… он был чертовски силён… Не просто хорош. Гениален… Такой точной, хирургической тёмной магии я давно не видел. Он не пытался убивать… Калечил. Выводил из строя. Но так, что не оправиться. Мне ногу, нос, глаз… Он мог бы убить. Мог бы всех нас положить и уйти. Но не стал… — Жалеть начал? — грубо процедил Аберфорт. — Нет, — резко отрезал Грюм. — Не в этом дело. Ужасно не это. Ужасно то, что сейчас, когда я думаю о том вечере… Глаза… когда маска слетела, в последний миг… в них не было ненависти фанатика. Было… отчаяние. И решимость. Будто он выполнял какую-то свою, последнюю миссию. И мы, со своим приказом Крауча, были для него всего лишь… Как будто он не с нами сражался…       Он снова умолк. В баре было тихо, лишь потрескивали угли. — И вот теперь Доркас, — тихо сказал Грюм. — И он сам вышел. А мальчишка Розье… мёртв. И я сижу тут, с одной ногой и одним глазом, и думаю: за что, чёрт побери, за что мы все это делаем? И где конец?       Аберфорт долго молчал, затем поставил перед Грюмом новую стопку. На этот полную до краёв.       Аберфорт тяжко вздохнул, и этот звук был похож на скрип старого дерева под ветром. Он отложил свою вечную тряпку и уставился на Грюма поверх стопки. — Мальчишка выбрал свой путь, — проворчал он, и в его голосе не было ни сочувствия, ни осуждения, лишь усталая констатация факта. — Сам подписался под их безумием, сам надел маску. Да и не мальчишкой он был к тому времени. Мужчиной. Глупым, может, одураченным, но мужчиной. Он сделал свой выбор, Аластор. И получил по заслугам.       Он отхлебнул из своей собенной кружки, скривившись. — Так что не кисни. Борись за то же, за что и сам решил бороться. За порядок. За закон. За то, чтобы будущие поколения не жили в страхе, что какой-нибудь выродок сожжёт их дом за то, что у бабушки не та кровь.       Грюм смотрел на него с таким выражением, будто видел впервые. Глаз, что остался цел, широко открылся. — Не верится, что ты мне это говоришь, Аберфорт, — выдавил он наконец, и его голос был тихим, полным немого изумления. — И я не верю… ***       Февраль, 1981 год. Поздний вечер. Дом семьи Боунс.       Тишину уютной гостиной, нарушаемую лишь потрескиванием камина и смехом близнецов комнате, разорвал оглушительный ВЗРЫВ. Дверь с грохотом сорвало с петель, и в проёме, в клубах пыли и магического дыма, замерли чёрные силуэты.       Старший мистер Боунс, отбросив газету, с рефлекторной скоростью ветерана Первой войны схватил обоих мальчишек-близнецов под мышки. Его лицо стало каменным. — На кухню! Трансгрессируйте! — рявкнул он жене, не глядя, и швырнул внуков в её сторону.       Миссис Боунс, не проронив ни звука, подхватила детей и рванула прочь, её платье мелькнуло в дверном проёме. Старик захлопнул дверь кухни, наложив на неё мгновенное блокирующее заклятье, и развернулся, встав спиной к створкам. Рядом с ним уже стоял его сын, Эдгар.        В гостиную вошёл Он.       Волан-де-Морт скользнул внутрь, неспешно, как хозяин, осматривая обстановку. Его змеиное лицо было лишено эмоций, красные глаза холодно скользили по мебели, по книгам, по двум мужчинам, преградившим ему путь. За ним, плотной стеной, влились другие — все в чёрных мантиях и скрывающих лица масках. Тени с палочками наготове. — Боунсы… — прошипел Темный Лорд, и его голос был тише взрыва, но от этого в тысячу раз страшнее. — Отец и сын.        Эдгар сделал шаг вперёд, прикрывая отца. — Убирайтесь из моего дома, — его голос прозвучал резко и чётко.       Из толпы Пожирателей донёсся резкий, громкий, женский смех. Истеричный, полный злорадства. Но никто из них не сдвинулся с места без приказа.       Волан-де-Морт даже не моргнул. Он начал медленно расхаживать по гостиной, будто на выставке. — «Мой дом»… Какое трогательное понятие. Скоро от него останется лишь пепел. Как и от вашей линии.       Отец и сын Боунсы двинулись синхронно, как много раз на тренировках Ордена.  — Протего Максима! — рявкнул старый Боунс, и от его палочки вырвался не щит, а целая свинцовая стена искрящейся энергии, которая на миг отбросила первых двух пожирателей, врезавшихся в неё с воем.       Эдгар атаковал. Его палочка описала резкую дугу.       — Конфринго! — Взрывное заклятье ударило не в Волан-де-Морта — это было бы самоубийством — а в массивный дубовый книжный шкаф позади группы пожирателей. Тонны дерева, книг и камня обрушились на них лавиной, вынудив рассеяться, поднять щиты, вызвав хаос.       Они продержались не долго. Минуту. Может, две. Но это были минуты яростного, отчаянного искусства боя.       Старик Боунс бился как демон прошлой войны. Его заклятья были невероятно мощны и точны: «Эверте статум!» — и один из пожирателей взмыл к потолку, чтобы грохнуться на пол; «Диффиндо!» — и щит противника треснул под тончайшим, как бритва, лучом рассечения.       Эдгар работал скоростью и хитростью. Он метался, уворачивался от зелёных вспышек «Авад», от пылающих «Круциатусов», которые выжигали дыры в стенах. Он бил не в людей, а в обстановку: «Депрело!» — люстра сорвалась и рухнула, осыпая осколками; «Лакарнум инфламаре!» — занавески вспыхнули ослепительным пламенем, создав дымовую завесу.       Но их было двое. А против них — Волан-де-Морт и семь его бойцов.       И тут вмешался Он. Волан-де-Морт даже не пошевелил палочкой. Просто взмахнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.       Мощнейший телекинетический удар, невидимая кувалда, вмял Эдгара и его отца в стену. Воздух вырвался из его лёгких с хрипом, в глазах помутнело. Он скатился на пол, палочка выпала из ослабевших пальцев.       В этот момент наверху послышались шаги, испуганный вскрик. Жена Эдгара вышла из ванной с дочерью, Мариголд, за руку. Увидев кошмар в гостиной, она попыталась оттащить девочку назад, но было поздно. Трое Пожирателей метнулись вверх по лестнице с нечеловеческой скоростью. Щелчок захлопывающейся двери, ещё один крик — и вот они уже спускаются обратно, грубо толкая перед собой женщину и девочку. Две острые палочки приставлены к их горлам — одна к нежному, детскому, другая — к взрослому.       Пальцы двух мужчин вцепились в свои палочку так, что, казалось, сломают… — НЕ ТРОГАЙ ИХ! — голос Эдгара сорвался на крик. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ ТАК РАЗГОВАРИВАТЬ С ТЕМНЫМ ЛОРДОМ, ГРЯЗНЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ?! — проревел из-за маски один из Пожирателей, тот, что держал молодую женщину. Голос был мужским, грубым, полным слепой ярости. — НА КОЛЕНИ! ПРОСИ ПОЩАДЫ!       Волан-де-Морт засмеялся. — Опусти палочку, Эдгар, — мягко, почти ласково сказал он, останавливаясь и поворачиваясь к нему. — И мы поговорим. Как цивилизованные люди. О твоём… будущем. И будущем твоей семьи… — Я не стану просить пощады у тебя. — сказал он, и каждый звук давался ему невероятным усилием. — Никогда. Мы знаем, за что боремся. — Боретесь? — Волан-де-Морт приподнял бровь. — Вы просто… мешаете. Как сор, который нужно вымести. Но сегодня у меня есть к вам вопрос, Эдгар Боунс. Вопрос, от ответа на который зависит, умрут ли твоя жена и дочь быстро… или очень, очень медленно.       Отец Эдгара, старый Боунс, сказал сыну: — Не говори ничего. Что бы ни спросил.        Но его собственные глаза были полны отчаянием, глядя на внучку.       Волан-де-Морт сделал шаг ближе, сокращая дистанцию. — Где они, Эдгар? Где прячутся твои соратники? — Никогда, — выдохнул Эдгар, и это слово прозвучало не как отказ, а как клятва, высеченная из гранита.       И мир взорвался.       Зелёный свет «Авады» пронзил воздух не от Волан-де-Морта, а от кого-то из толпы. Старый мистер Боунс даже не успел поднять щит. Он просто отлетел назад, ударился о стену и беззвучно сполз на пол, его глаза, ещё секунду назад полные решимости, остекленели. Пустота… — Жалко… такая кровь… — равнодушно произнёс Волан-де-Морт, даже не глянув на тело. — Следующей будет твоя жена, Эдгар. Выбирай: друзья или семья.       В этот момент дверь на кухню с треском распахнулась изнутри — чары старика развеялись.       Другой Пожиратель, весь в саже от взрыва, вытолкал перед собой миссис Боунс. В её смертельно бледных руках она судорожно прижимала к себе двух рыдающих близнецов. Женщина смотрела на тело мужа, и в её глазах не было слёз, лишь ледяной, вселенский ужас. — Дорогой…? — Кто ещё состоит в Ордене? — повторил Волан-де-Морт, его голос стал тише, острее. — Имена, Эдгар. Места. И твои дети… могут выжить.       Эдгар молчал. Стиснув зубы до хруста, он смотрел на плачущих сыновей, на мать, державшую их, на тело отца. Он не мог пошевелиться, его парализовали проклятьем.       Молчание стало его ответом. — Так, — просто сказал Темный Лорд. — Авада Кедавра!       Зелёный луч, на этот раз — от него самого, меткий и неумолимый, ударил в жену Эдгара. Она не успела вскрикнуть. Её тело обмякло, и она рухнула на пол рядом с дочерью. Державший её Пожиратель отшвырнул безжизненную руку с отвращением. — МАМА! — закричала девочка, ее тонкий голосок взметнулся до визга. Она рванулась вперед, вырвавшись из ослабевшей хватки пожирателя, который ее держал, и бросилась к телу матери. — МАМОЧКА! ВСТАНЬ! МАМА! ВСТАНЬ!!! — маленькие ручки затряслись, тряся плечо матери, гладя ее щеку.        Крики. Пронзительный, раздирающий душу детский вопль дочери. Рыдания близнецов, которые теперь стали истеричными. — НЕТ! — закричала старая миссис Боунс, прижимая внуков к себе так, будто пыталась втянуть их обратно в своё тело. — ОНИ ЖЕ ЕЩЁ ДЕТИ! ВЫ БЕСПОЩАДНЫЕ УБЛЮДКИ! ЧУДОВИЩА!       Эдгар увидел красное. Ярость, горячая и слепая, затопила его. В следующее мгновение три палочки были направлены на головы его матери и сыновей. Он замер, дыхание хрипело в груди. Бессилие, горшее любой боли, сковало его.       И вдруг… в его сознании, поверх хаоса и ужаса, проступил чужой голос. Тихий, чёткий, проникающий прямо в мозг.       «Скажи ему. Он убьёт их всех. Твою дочь. Твоих мальчиков. Твою мать. Одного за другим. Ты это видишь».       Эдгар резко повернул голову, его взгляд метнулся по маскам. И остановился на одной паре глаз, видимых в прорези маски. Синих… Холодных, расчётливых, полных невыразимой тяжести. И в них он прочёл не злорадство, а… приказ. Отчаянный, безжалостный приказ выжить любой ценой. — Ни… никогда, — снова вырвалось у Эдгара, но теперь это был уже хриплый стон. — Я… я не предам своих друзей… и их семьи… их детей… Если я сделаю это, никто больше не будет бороться с вами… никого не останется… Даже если я скажу тебе что-то, ты все равно не оставишь нас в живых… не так ли?       Волан-де-Морт медленно кивнул, со злорадной улыбкой.  — Никогда бы не подумал, что пуфендуец окажется умен, — пожиратели начали смеется,— Попрощайся со своими детьми, Эдгар. С каждым. По очереди.       Он сделал едва заметный жест. Пожиратель, стоявший позади девочки, грубо оттолкнул ее к центру комнаты. Она стояла, дрожа всем телом, глядя на отца широкими, полными слёз глазами. Волан-де-Морт медленно поднял свою палочку, нацеливаясь уже не на взрослого, а на маленькую, хрупкую фигурку. — Она ведь еще дитя… прошу Вас… не надо… умоляю… — тихо говорила мать Эдгара… — Повелитель.       Голос прозвучал из рядов Пожирателей — женский, холодный и расчётливый. Из толпы вышла одна из фигур, её маска скрывала лицо, но синие глаза… Эдгар узнал их…        Все взгляды, включая красные зрачки Волан-де-Морта, устремились на неё.  — Может, проверим его голову Легиллименцией? — предложила пожирательница, её голос был ровным, почти деловым. — Зачем тратить время на… спектакль? Если в его памяти есть что-то ценное, мы это найдём. Быстро и эффективно.       Волан-де-Морт медленно повернул к ней голову. Казалось, он размышляет. — Конечно, мисс Юсупова, я уже проверил его… — наконец прошипел он. — Просто мне хотелось немного позабавиться. Посмотреть, как ломается их хваленая доблесть. — Его взгляд скользнул по Эдгару, полный презрения. — Я уже узнал достаточно имён…        В этот момент вмешался другой пожиратель, мужской голос из глубины группы звучал почти подобострастно: — Господин… они ведь чистокровные. Боунсы. Древний род. Очень… жаль терять такую кровь. Особенно детей. Может, стоит… пересмотреть…?        Его красные глаза сузились, скользнув по плачущим близнецам, прижатым к бабушке, по бледному лицу девочки, по самому Эдгару. Чистокровность всегда была для него ценным аргументом, инструментом, если не идеалом. Уничтожить целую семью старинной крови… это был бы сильный сигнал, но и растрата «ресурса».       Эдгар наблюдал за этим молчаливым обменом, его мозг, ошалевший от горя и ярости, с трудом обрабатывал происходящее. Эти двое пожирателей… они словно пытались перенаправить Лорда. Отказаться от немедленной расправы над его малышами…         Слова Пожирателя о чистокровной крови повисли в воздухе, но не нашли отклика в ледяной логике Волан-де-Морта. Он медленно покачал головой, и его красные глаза снова обрели ту же беспощадную ясность. — Эти дети, — прошипел он, глядя на близнецов, — будут помнить смерть своей матери и деда. В их глазах я вижу не будущую преданность, а семя ненависти. Они будут расти, питаясь этой болью. И будут мстить. А мне, — он повернулся к Эдгару, и в его тоне не было ни капли сомнения, — не нужны такие… союзники.       Он сделал едва заметное движение рукой. — Авада Кедавра!       Зелёный свет, короткий и безжалостный, ударил в старую миссис Боунс. Она даже не вскрикнула. Её тело, всё ещё обнимавшее внуков, обмякло и рухнуло на пол, увлекая за собой мальчиков. Они упали рядом, оглушённые, не сразу понимая, что бабушка больше не поднимется, не прижмёт их, не зашепчет утешения…       Теперь в комнате, полной трупов и запаха озона от смертельных заклятий, стояли только Эдгар и его трое детей. Девочка, всё ещё на полу, где её оставили, смотрела на тело своей мамы с широкими, непонимающими глазами. Близнецы, спутанные конечностями мёртвой женщины, начали тихо, ужасающе безнадёжно всхлипывать.       Волан-де-Морт подошёл к Эдгару вплотную, нарушая любое личное пространство. Его бледное, змеиное лицо было в сантиметрах от залитого потом и пеплом лица Эдгара. — Ты — грязь, Боунс.  — Его голос был тихим, интимным, как яд, капающий в ухо. — Твой Дамблдор… он не успокоится ни перед чем. Пока не уничтожит меня. Где же он сейчас? Твой старый защитник…? Почему он не летит на помощь своим верным… малышам?       Эдгар не отводил взгляда. В его глазах не было страха. Только ярость, настолько всепоглощающая, что она выжигала всё остальное, и глубокая, бесконечная скорбь. — Он придёт, — хрипло выдохнул Эдгар. — И ты будешь уничтожен.       Близнецы отползли от тела бабушки и прижались к ногам отца, цепляясь за его брюки мокрыми от слёз и соплей пальчиками.       Волан-де-Морт усмехнулся — тонко, беззвучно. Затем его взгляд скользнул с Эдгара на маленькую фигурку девочки, сидевшей на полу. — «Он придёт», — передразнил он. И медленно, почти небрежно, поднял свою палочку, нацелив её не на Эдгара, а на его дочь…       Время для Эдгара остановилось. Эдгар посмотрел в глаза дочери, своей рыжей, озорной, жизнерадостной дочурки, которая забиралась к нему на колени, чтобы послушать сказку, которая смеялась, когда он подбрасывал ее к потолку…. Он видел в них отражение всего своего мира, который рушится…. Его дочь смотрела на него, будто ждала, что папа сейчас всё исправит, прогонит страшного человека, оживит маму и бабушку с дедушкой… — Па… — сорвался с его губ хриплый стон, но было уже поздно. — Авада Кедавра!       Зелёная молния ударила девочку в грудь. Её маленькое тельце дёрнулось, как у сражённой птички, и безвольно упало набок. Глаза, ещё секунду назад живые и вопрошающие, остекленели. На её лице застыло выражение лёгкого удивления.       И тогда в Эдгаре Боунсе разорвался тихий, сдавленный звук, как ломается лёд на самой глубине души. Из его глаз, сухих до этого момента, хлынули слёзы. Они текли по его грязным щекам молча, обильно, смешиваясь с потом и сажей. Он сидел, смотря на маленькое тело дочери, и слёзы лились рекой, выражая ту боль, на которую не было слов. Боль, которая была острее любого заклятья, глубже любого проклятия. Он потерял всё. Отца, мать, жену, дочь. Остались только двое мальчиков, прижавшихся к его ногам, не понимающих, что их сестра только что перестала дышать…       Он даже не посмотрел на Волан-де-Морта. Его взгляд был прикован к девочке. А Темный Лорд, удовлетворившись этой сценой тихого краха, отступил на шаг, наслаждаясь плодами своего труда. Он показал Эдгару всю тщетность его веры, его дружбы, его сопротивления. — Долохов. Блэк. Возьмите мальчиков, — раздалась команда, холодная и чёткая.       Из толпы вышли двое. Антонин Долохов с его хищной ухмылкой, едва скрываемой маской, и Регулус Блэк, чья поза была неестественно прямой, а движения — отточенными и безэмоциональными. Они направились к близнецам.       Инстинкт отца сработал раньше разума. Эдгар рванулся вперёд, чары сковывавшие его, лопнули под натиском чистой отцовской ярости. Волан-де-Морт на миг замер, удивленный этой спышкой гнева. — НЕТ!!! ОТСТАНЬТЕ ОТ НИХ!!! НЕ ТРОНЬТЕ МОИХ ДЕТЕЙ!!!!        Он врезался в чёрную мантию, преграждавшую путь. Не видел, чья она. Просто ударил. Кулаком. Со всей силой отчаяния. Удар пришёлся в грудь, глухо, бессмысленно.       Ответ пришёл мгновенно и не от того, в кого он ударил. Женский голос, тонкий и леденящий, выкрикнул заклинание: — Круцио!       Агония. Чистая, всепоглощающая, сжигающая нервы. Тело Эдгара выгнулось дугой, оторвавшись от пола. Из его горла вырвался не крик, а пронзительный, животный вой, в котором смешались физическая боль… Он бился в конвульсиях на полу, среди осколков мебели и пыли, а перед его затуманившимся взором проносились лица: отец, мать, жена… маленькая, удивлённая дочь…       А в это время Долохов и Регулус действовали. Долохов грубо оторвал одного мальчика от ног отца, зажав его под мышкой, как тюк. Мальчик, Каллум, завизжал — высоко, пронзительно, от ужаса и боли от грубых рук. — ПА-ПА! ПАПААА!       Второго, Кассия, Регулус взял иначе. Быстрее, почти бережнее, но столь же неумолимо. Он обхватил его, прижал к себе, стараясь скрыть лицо ребёнка в складках своей мантии, будто пытаясь оградить от зрелища отца в агонии. Но Кассий вырывался, его маленькие руки тянулись к корчащемуся на полу отцу. — ПАПОЧКА! НЕЕТ! ОТДАЙТЕ ПАПУ! — его плач был раздирающим, полным детского, абсолютного непонимания происходящего кошмара.       Заклинание прекратилось. Эдгар, обливаясь слюной и слезами, задыхаясь, попытался подняться. Его тело не слушалось, мышцы дёргались в пост-судорожных спазмах. Он видел, как Долохов и Регулус, неся его рыдающих сыновей, отступают к другим Пожирателям. Видел, как маленькие ручки тянутся к нему из-за чёрных тряпок. — Кал… Касси… — хрипло прошептал он, протягивая дрожащую руку. По щекам его текли уже не только слёзы, но и слюна, и кровь от прикушенного языка.       Волан-де-Морт наблюдал за этой сценой, и в его красных глазах светилось холодное удовлетворение.  — Па-а-а-па-а-а! — Хочу к папе! ОТДАЙТЕ!       Эти крики, полные абсолютного детского доверия и абсолютного же отчаяния, звенели в ушах Эдгара громче любого заклинания.       Волан-де-Морт медленно перевёл взгляд с корчащегося на полу Эдгара на одного из мальчиков — того, которого Долохов держал, как неодушевлённый груз. Палочка, всё ещё тёплая от смерти девочки, поднялась снова. Зелёный свет зарядился на её кончике. Он нацелился на маленькую фигурку в пижамном комбинезончике.       Эдгар, скованный чарами и болью, мог только смотреть. Его рот был открыт в беззвучном крике. Он видел, как палочка нацеливается на его сына, на двухлетнего малыша, который даже не понимал, что происходит, только плакал от страха и звал папу.       И снова тот же голос, женский, холодный и расчётливый, нарушил роковую последовательность. — Мой Лорд.       Все взгляды устремились на пожирательницу.             Волан-де-Морт не опустил палочку. — Да? — его шипение было полным ледяного любопытства. — Вы вновь проявляете… несвойственную щедрость, мисс Юсупова. Почему сегодня вы так настойчиво предлагаете оставлять в живых врагов? — Не щедрость, мой Лорд. Стратегия, — её голос был ровным, убедительным. — Убить всех — просто. Оставить живых свидетелей, особенно детей, которые видели всё… это сильнее.       Эдгар поднял заплаканные глаза на женщину в маске.       Она проигнорировала его. — Представьте: двухлетние мальчики. Им не нужны слова. Их травмы, их немой ужас, их панические атаки при любом намёке на чёрный цвет, на определённый запах дыма или озона… это будет живой памятник тому, что произошло здесь сегодня. Дамблдор и его Орден получат не отчёт. Они получат последствие. Детей, которых невозможно утешить. Которые будет кричать по ночам, вспоминая не то, что видели, а то, что чувствовали: страх, боль, потерю. — Голос её звучал ледяно и аналитично, будто она обсуждала магическую теорию. — Это посеет не просто страх. Это посеет сомнение. Каждый, у кого есть дети, каждый член Ордена, глядя на этих детей, будет спрашивать себя: «А я готов обречь своего ребёнка на такую судьбу? Даже ради победы?» Это подорвёт их дух куда вернее, чем ещё один ряд могил.       Она замолчала. Аргумент висел в воздухе — чудовищный, бесчеловечный, но не лишённой чудовищной же логики.       Волан-де-Морт задумался. Его красные глаза медленно скользнули с Виктории на малыша в руках у Долохова, потом на второго — в руках Регулуса.  — Мне будет достаточно и одного свидетеля… Один выживший… чтобы его кошмары стали нашим оружием, — протянул он наконец, и в его тоне прозвучало нечто вроде мрачного одобрения. — Да. Это… изысканно. — Оставляем одного. Этого, — он кивнул на малыша в руках Регулуса.       Эдгар, услышав это, издал новый, хриплый стон. Не облегчения. А агонии. Один из его мальчиков будет убит на его глазах. Второй… останется. Но какой ценой? Он будет жить с разбитой душой, с памятью, вбитой не в разум, а в самые основы его существа…       Он не успел до конца осознать этот ужас. Долохов, получив безмолвный приказ, с холодной эффективностью поднял палочку к виску второго близнеца. Регулус, державший Кассия, инстинктивно прикрыл глаза ребёнка плащом в тот миг, когда зелёный свет вспыхнул. — Авада Кедавра!       Зелёная вспышка. Маленькое тельце в пижамке дёрнулось и обмякло. Тихий звук падения.        Потом наступила тишина, нарушаемая только этим детским, безутешным плачем. В доме Боунсов остались только трупы, один сломленный, прикованный отец и один двухлетний мальчик, среди этого ада кричащий от страха и непонятной боли. Послание было оставлено.        Виктория Юсупова стояла, её лицо под маской было камнем, а внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел от той чудовищной роли, которую она только что сыграла. Она спасла одну жизнь, чтобы превратить её в орудие психологической пытки. Но он будет жить, хотя бы один… И где в этом границе между жестокостью и стратегией, она уже боялась себе признаться.       Эдгар плакал. Не рыдал — тело его было слишком разбито для рыданий. Слёзы текли по его грязному, окровавленному лицу молча, бесконечным потоком, в котором растворялась вся его жизнь, вся его любовь, вся его борьба… Его взгляд скользил по неподвижным телам: отец, мать, жена, маленькая дочь и сын…        Его вселенная, сложенная из этих лиц, лежала перед ним мёртвой… Горе было таким всепоглощающим, что не оставляло места для страха…       Над этим морем боли звучал смех. Истеричный, злой, торжествующий. Смеялись некоторые пожиратели. Но громче всех — тихий, шипящий звук, исходящий от самого Волан-де-Морта…       Он подошёл вплотную к Эдгару и медленно, почти небрежно, направил кончик палочки ему в лоб. — Твои последние слова, Боунс? — прошипел он, и в его красных глазах плясали огоньки жестокого веселья.       Эдгар с огромным усилием поднял голову. Его взгляд, залитый слезами, был при этом невероятно ясным. Он посмотрел прямо в эти алые зрачки… — Когда-нибудь… тебя остановят, — выдохнул он, хрипло, но чётко. Каждое слово давалось ценой невероятного усилия. — И ты… заплатишь. За всё… — АВАДА КЕДАВРА!       Зелёная вспышка. Тело Эдгара Боунса дёрнулось в последний раз и замерло. Тишина. Смех оборвался.       Волан-де-Морт наклонился, его тонкий башмак с резким движением пнул безжизненное лицо Эдгара, словно отшвыривая мусор.        Потом он поднял палочку.       Тела начали двигаться. Они поднялись с пола, как марионетки на невидимых нитях. Отец, мать, жена, дочь, сын, сам Эдгар… Их ставили друг на друга, складывали в безобразную, кошмарную пирамиду из мёртвой плоти в центре гостиной.        Это было чудовищно…        Это было глумление, доведённое до уровня ритуального кощунства… — Блэк, — обратился Волан-де-Морт к Регулусу, не глядя на него. — Посади мальчика. На самый верх.       Регулус замер. Секунда. Всего одна секунда немого ужаса. В его руках всё ещё дрожал маленький Кассий. Посадить его… на эту гору из тел его собственной семьи?       В этот момент, незаметно для других, Виктория чуть двинула рукой. Не заклинание — просто резкий, направленный жест, будто толчок под локоть. Регулус вздрогнул, словно очнувшись от кошмара. Его лицо под маской стало каменным. Без выражения. Он подошёл к пирамиде и, стараясь не смотреть на лица, посадил тихо всхлипывающего двухлетнего Кассия на самый её верх, на колени безжизненного тела его отца, Эдгара. Мальчик сидел, окружённый мёртвыми, и тихо плакал, не понимая, почему все спят и не обнимают его… — Папа…?       Темный Лорд окинул свою работу взглядом и, видимо, остался доволен. С лёгким, шипящим смешком он развернулся и вышел из дома. За ним, стараясь не смотреть на оставленную ими сцену ада, потянулись и остальные пожиратели.       На улице, за куполом, который поставил Волан-де-Морт, перед тем как зайти, стояли мракоборцы. Они пытались рассечь заклятьями, но их чари отскакивали, не оставляя и царапины.       И вдруг — вспышка. Ослепительно-белая, чистая, как луч полярного солнца. Она разрезала ночь и ударила в самый центр чёрного купола.       На краю поляны, у кромки леса, стоял Альбус Дамблдор. Его фиолетовые мантии развевались на ветру. В его голубых глазах бушевала буря из ярости и скорби. Его палочка была направлена прямо вперёд. — РЕДУКТО! — прогремел его голос, и в нём была сила, способная низвергать горы.       Чёрный купол вздрогнул, затрещал, как тонкий лёд, и разлетелся на тысячи тёмных осколков, которые испарились, не долетев до земли.       В ту же секунду, ещё до того, как рассеялась магическая пыль, воздух в нескольких местах исказился. Волан-де-Морт и его пожиратели, почуяв угрозу, которую не хотели принимать в открытом бою прямо сейчас, синхронно трансгрессировали, оставив после себя лишь запах серы и леденящее эхо своего присутствия.       Дамблдор не стал их преследовать. Его взгляд был прикован к дверному проёму дома Боунсов, откуда теперь доносился отчётливый, раздирающий душу плач двухлетнего ребёнка, сидящего на груде тел своей семьи. Он сделал шаг вперёд, и его лицо, под белой бородой, стало пепельно-серым. Он опоздал. Всего на несколько минут. Но эти минуты стоили целого мира. И тихий плач Кассия Боунса стал звуком к одной из самых чёрных ночей в истории войны… Прим. наверное, это моя самая нелюбимая глава… сложно такое писать.