Часть 55. Обретение союзника.

      Снег в запретном лесу хрустел под ногами, как колотый сахар. Два рыжих пятна — Фабиан и Гидеон Пруэтты — лежали на спине, раскинув руки, их дыхание вырывалось густыми клубами пара. Тренировка была жестокой. — Хватит валяться. Встать, — голос Виктории прозвучал резко, без тени жалости.       Фабиан, не открывая глаз, хрипло пробормотал: — Профессор, клянусь, я вижу свет в конце туннеля… и там очень тепло. — Это свет от моего «Редукто», если через три секунды ты не поднимешь свою бесхребетную тушу, — парировала она, но в углу её губ дрогнула предательская искорка.       Близнецы застонали, но поднялись, отряхивая снег с мантий. Два безбашенных, уставших до смерти, но все ещё улыбающихся молодых человека.       Виктория вынула из складок платья две небольшие коробочки, обтянутые тёмно-красным бархатом и перевязанные изумрудной лентой. Молча протянула им.       Братья переглянулись, удивление отразилось на их одинаковых, покрытых веснушками лицах. — Профессор?.. — Книга, которую вы мне прислали на Новый год, — сказала она чуть отрывисто, глядя куда-то мимо них, на тёмные стволы деревьев. — Она оказалась… чрезвычайно полезной. Я решила ответить взаимностью. — Но ты нас тренируешь! Это и так величайший подарок! — оживился Гидеон, но Виктория резко подняла руку. — Просто примите. Без глупостей.       Они стушевались, но взяли коробки. Гидеон, более порывистый, сорвал ленту первым. Фабиан последовал его примеру медленнее, с какой-то внезапной, непривычной осторожностью.       В мягком бархатном ложе лежали часы. Не простые. У Фабиана — золотой циферблат, по которому в вечном, плавном танце кружились две звезды, выточенные из алмазов. У Гидеона — такие же золотые, но вместо стрелок — две капли запекшейся крови, два рубина, мерцавшие в скупом зимнем свете.       Они замерли. Даже их неугомонные языки на миг онемели. Они смотрели на часы, потом друг на друга, потом на Викторию, которая стояла, скрестив руки, всем видом показывая, что это сущая ерунда. — Надеюсь, вам понравится такой дизайн, — произнесла она, и в её голосе прозвучала едва уловимая, смущённая нота.       Фабиан первый сломал тишину. Он надел часы на запястье, повертел рукой, и алмазные звёзды заиграли в отражённом свете. — Понравится? Профессор, это… это шедевр, — сказал он, и в его голосе не было ни капли привычной шутки. Было чистое, неподдельное благоговение.       Гидеон, не в силах вымолвить слово, лишь энергично закивал, тоже нацепив свои часы. Потом они оба снова заулыбались, уже по-новому — не той бравадой, с которой пришли, а чем-то более тёплым, почти детским. — Теперь мы точно будем опаздывать на тренировки с шиком! — заявил Гидеон, и обычный хаос в их глазах вернулся, но теперь в нём светилась ещё и капелька благодарности.       Виктория фыркнула. — Если опоздаете хоть на секунду, следующие два часа проведёте под дождём из ледяных игл. А теперь марш. Занятие окончено. ***       Кладбище.       Ночь была густой и беззвёздной. Чёрная мантия Виктории сливалась с тьмой, лишь бледное лицо и руки светились призрачным пятном перед двумя свежими холмиками земли. Она знала, кто здесь.       В её памяти, яркой и пронзительной, как удар ножом, всплыли те самые часы. Алмазные звёзды, кровавые рубины. Их удивлённые, озарённые радостью лица. Их глупые шутки, которыми они пытались скрыть смущение.       Голос Долохова в гостиной Малфоев зловещим эхом вторил её воспоминаниям: «...завершил Фабиана тем же проклятием... Пруэтты отправлены к праотцам...»       Из её глаз, сухих и жгучих от долгого напряжения, скатилась одна-единственная, скупая слеза. Она прожгла холод кожи и исчезла в темноте. А её зубы с такой силой сомкнулись на нижней губе, что через мгновение на языке ощутился знакомый, металлический вкус крови.       Она стояла неподвижно, памятником своей же вины и ярости, пока первый предрассветный ветер не зашелестел вёртким языком по сухой траве между могилами, словно передавая последнюю, никем не услышанную шутку двух рыжих мальчишек… Клянусь, я сама лично — убью Долохова… *** 31 июля 1981 года. Дом Поттеров в Годриковой Впадине.       В маленькой, уютной гостиной пахло воском от единственной свечи на торте, сладкой глазурью и домашним теплом. На высоком детском стульчике, в центре всеобщего внимания, восседал главный виновник торжества — Гарри Джеймс Поттер. Ему исполнился ровно годик. Его черные волосы, упрямо торчавшие в разные стороны, теперь были украшены изящными завитками шоколадного крема. Все его круглое личико представляло собой шедевр кулинарного искусства — щеки были раскрашены розовой глазурью, нос отмечен мазком взбитых сливок, а яркие, изумрудно-зеленые глаза сияли из-под этого сладкого маскарада чистой, безудержной радостью. Его маленькие ладошки, крепко сжимавшие кусок испещренного изюмом бисквита, были липкими до локтей. — Смотрите-ка, смотрите-ка на него! — звонко смеялась Лили, щелкая очередной кадр старой волшебной камерой, из которой выплывало тонкое облачко дыма. — Джеймс, он же твой точный портрет в день твоего первого полета на мётле! Такой же лихой!       Джеймс, сидя на корточках перед грудой ярких коробок, озорно ухмыльнулся, откладывая в сторону очередную погремушку в виде золотого снитча. — Только я, дорогая, летал куда изящнее. А этот парень явно выбрал тактику «торнадо в кондитерской». Успех, надо сказать, оглушительный!       Его веселье, однако, наталкивалось на тихую, почти физически ощутимую стену молчания, исходившую от третьего взрослого в комнате. Питер Петтигрю сидел на краю дивана, сгорбившись, словно стараясь занять как можно меньше места. Его пухлое лицо было угрюмым, но он прилагал видимые усилия, чтобы растянуть губы в подобии улыбки. Получалось неестественно и печально. — Ну что, Пит, — обратился к нему Джеймс, разворачивая очередной подарок — на этот раз крошечный, мягкий плюшевый гиппогриф. — Передавай спасибо твоей маме за носочки. Они, кажется, даже мне великоваты будут, не то что Гарри! Как она там?       Питер вздрогнул, словно разбуженный. — А? Мама? Да ничего… старается. Ревматизм, знаешь, обостряется. Спасибо, что спросил. — Его голос прозвучал глухо, отрывисто. — А в мире что нового? — продолжил расспросы Джеймс, стараясь вовлечь друга в беседу. — В «Пророке» одни ужасы, хочется хоть что-то хорошее услышать. — Нового? — Питер бессмысленно повторил, его взгляд скользнул по праздничной комнате, по смеющейся Лили, по Джеймсу, и наконец задержался на Гарри. И тут в его маленьких, часто бегающих глазах произошла странная перемена. Угрюмость на мгновение отступила, уступив место чему-то сложному — болезненной нежности и смутному умилению. Он смотрел на липкого, счастливого малыша, который беспечно размазывал торт по подносу, и его сжатые губы чуть дрогнули.  — Ничего нового, Джеймс. Всё то же самое. Старое… — Он прошептал это так тихо, что слова почти потонули в смехе Лили. — Не может быть! — радостно воскликнул Джеймс, доставая из груды бумаги последний, самый маленький сверток. В его руках оказалась изящная, идеально сработанная игрушечная метёлочка из полированного орешника, с аккуратной набивкой на ручке и крошечными, но настоящими прутьями в хвосте.       Питер, оторвав взгляд от Гарри к Джеймсу, и на его лице наконец появилась настоящая, хоть и слабая, улыбка. — Это от Сириуса.       Джеймс рассмеялся и, словно фокусник, торжествующе показал метёлку Лили. — Смотри!       Лили, увидев миниатюрный летательный аппарат, сразу всё поняла. Одним словом, полным смеси ужаса и восторга, она выдохнула: — Сириус? — Да! — заржал Джеймс, уже подбрасывая метёлку в воздухе и ловя её. — Ох, Лили, ну давай сейчас же попробуем! Представь, он унаследует мои гены! — Нет, Джеймс, он ещё слишком мал для метлы, — отрезала Лили, но в её глазах уже мелькало материнское любопытство. — Ему годик, а не десять! — Ну, Лили! Мы с Питером подстрахуем! Вдвоём! — Джеймс бросил умоляющий взгляд на друга.       Лили посмотрела на Питера. Тот, пойманный врасплох, неуверенно кивнул, его улыбка стала чуть шире, но всё такой же грустной. — Ну… я подержу… если что… — И ты тоже! — вздохнула Лили, сдаваясь под напором двух взрослых детей. — Ладно. Но сначала — чистка.       Она подошла к стульчику и взяла на руки протестующего Гарри, который, увидев, что его отрывают от стратегических запасов торта, возмущённо залопотал и вытянул липкие ручки к сладкому столу. — Нет-нет, летчик должен быть чистым, — строго сказала Лили, но глаза её смеялись. И, неся сына в ванную, чтобы смыть с него следы праздника, она уже представляла, как те самые зелёные глаза загорятся от восторга в полёте.       В гостиной на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием обёрточной бумаги. — Как дела на работе, Пит? — спросил Джеймс, уже мысленно примеряя роль инструктора по квиддичу для годовалого сына.       Питер поморщился, его взгляд снова стал отстранённым. — Как обычно. На миссии выхожу с Грюмом. Он… надёжный. Не лезет с вопросами. — А Сириус? — Сириус выходит отдельно, — тихо сказал Питер, и в его голосе прозвучала тревога. — На него и впрямь будто начали охоту, Джеймс. Некоторые Пожиратели уж больно ярые… целенаправленно его ищут. — Он тяжело вздохнул, глядя в пол. — Он играет с огнём. Нарочно.       Джеймс сжал кулаки, и всё праздничное веселье мгновенно слетело с его лица. — Чёрт… — он резко оборвал себя, махнув рукой на уютную комнату.       Питер на это ничего не ответил. Он просто сидел, глядя на свои руки. Ему вообще не нравилась ситуация, в которой он очутился. Эта комната со смехом и тортом казалась ему хрупким мыльным пузырём, а он изнутри видел тень гигантской ладони, которая вот-вот сомкнётся, чтобы его лопнуть. Он был хранителем этого пузыря. И от этой мысли становилось тихо, холодно и невыносимо одиноко, даже в тепле дружеского дома.       Лили привела Гарри, теперь сияющего чистотой и пахнущего детским мылом, и, сев на пол, поставила сына на ножки. Малыш, стоявший уже довольно уверенно, радостно топнул босой ножкой по ковру. Он мог без помощи сделать несколько шажков, но обычно на пятом-шестом его энтузиазм опережал умение держать равновесие, и он с мягким «бух!» плюхался на пол. — Видишь? — сказала Лили, обращаясь к Джеймсу, который уже смотрел на сына взглядом тренера. — Он даже ходить как следует не начал, а ты про полёты. Ох уж этот Сириус со своими идеями…       Но она всё же улыбнулась, потому что увидела, как глаза Гарри, уже успевшие заметить яркую метёлку в руках отца, загорелись любопытством.       Джеймс и Питер быстрыми движениями убрали с пути столик, стулья и пару подушек разложили на полу. Лили встала в дальнем конце гостиной, подняв фотоаппарат. Питер занял позицию сбоку, готовый сделать выпад, если что-то пойдёт не так. В руках у Лили была камера — колдографию обязательно нужно было отправить Сириусу.       Джеймс, опустившись на колени перед сыном, принял вид глубокой серьёзности. — Слушай сюда. Это — метла. — Он показал на игрушку. — Она, понимаешь ли, летает. Тебе нужно крепко держаться вот тут, — он обхватил крошечную ладонь Гарри вокруг рукоятки, — и просто… ну, захотеть вперёд.       Гарри, конечно, не понимал ни слова. Но его ярко-зелёные глаза, широко раскрытые, были прикованы к блестящему дереву. Он бубнил что-то своё, протягивая вторую ручонку. — Ладно, теория окончена, — провозгласил Джеймс и, бережно обхватив сына, усадил его верхом на миниатюрную метлу. Малыш на мгновение замер от неожиданности, но инстинктивно сжал ручки на рукоятке. Метла под ним слегка дрогнула, зависла в 35 сантиметрах от пола.       И тут Джеймс тихо щёлкнул пальцами.       Метла, послушная заклятию, плавно, словно поплавок на воде, тронулась вперёд. Очень медленно. Со скоростью неторопливой улитки.       На лице Гарри произошло преображение. Исчезло изумление. Растворилась настороженность. Его маленький ротик распахнулся в самой ослепительной, но уже с четырьмя жемчужными зубиками (два сверху, два снизу), улыбке, какую только можно себе представить. Это была улыбка чистого, невероятного восторга. Его взъерошенные чёрные волосы казались ореолом вокруг сияющего личика.  — Ма-ма! — запищал он, увидев впереди Лили, и метла, словно уловив команду, чуть прибавила ходу. — Вот чёрт! — выдохнул Джеймс и сорвался с места.       Получился идеальный, смешной момент, который Лили тут же поймала в объектив. На снимке, который проявится мгновением позже, будет видно: центр композиции — Гарри Поттер, годовалый летун, с лицом, озарённым счастьем, крепко вцепившийся в свою первую метлу, которая несёт его прямиком к матери. А позади, чуть размытый движением, видны только ноги его отца, Джеймса — одетые в домашние тапочки, забавно оторвавшиеся от пола в попытке догнать удирающего сына. Это были ноги человека, который изо всех сил пытался быть страховкой, опорой, защитой, но в этот миг с радостным ужасом понимал, что его мальчик уже начал свой собственный, первый полёт… ***       Сентябрь 1981 года. Кабинет директора Хогвартса.       Кабинет был тих, наполнен лишь шепотом странных приборов и запахом леденцов. Двое бывших учеников сидели друг напротив друга, разделённые широким пространством ковра, но связанные взаимным, неотрывным наблюдением.       Виктория Юсупова сидела прямо, её поза была безупречной, а взгляд — стальным лезвием, направленным прямо в тёмные, непроницаемые глаза Северуса Снейпа. Он отвечал ей тем же: его лицо было каменной маской, но в глубине чёрных зрачков тлела холодная, изучающая искра. Никто из них не моргал, не отводил взгляда. Это был безмолвный поединок, дуэль без жестов, где каждый пытался прощупать слабину в броне другого.       Дверь открылась без стука, и внутрь вошёл Альбус Дамблдор. Он, казалось, совсем не удивился увиденной картине. Его голубые глаза, сияющие из-под полумесяцев очков, с лёгкой усмешкой скользнули от одного к другому. — Благодарю вас, что пришли. Прошу прощения за небольшой спектакль, который вы устроили в моём отсутствие. Но, должен признать, он был весьма красноречив.       Он обошёл стол и уселся в своё кресло. Виктория наконец перевела взгляд на него, но не расслабилась. Зачем? — пронеслось в её голове. Зачем он позвал меня сюда? И почему здесь Снейп?       Дамблдор сложил пальцы, и Виктории внезапно показалось, что в его сияющих глазах видна азартная, почти детская искорка — словно ребёнок, расставляющий на столе особенно хитрых солдатиков. Ей стало противно. Она не была пешкой… — Альбус, — холодно начал Северус, так и не отводя взгляда от Виктории. — По какой причине вы сочли нужным собрать нас здесь? Вместе?       Альбус Дамблдор медленно кивнул, его взгляд остановился на Виктории. — Потому что, моя дорогая Виктория, пришло время раскрыть карты перед ещё одним человеком. Исключительным человеком…       Виктория сжалась внутренне, но внешне лишь её брови чуть сильнее сдвинулись. Её волосы, лежащие строгой косой на миг стали ярче, а по коже пробежал холодок ярости. Как он смеет? Без её спроса? Без её согласия? Её жизнь, её миссия — не игрушка для его стратегий!        Её взгляд, полный немого обвинения и вопроса, снова впился в директору. И в этот момент Дамблдор произнёс тихо, но чётко: — Северус — на нашей стороне, Виктория.       Воздух в кабинете будто застыл. Виктория почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, даже сидя. Она опешила, её разум на секунду отказался принимать эти слова. Её взгляд, уже не аналитический, а чистый от изумления, снова метнулся к Снейпу. И она увидела нечто невероятное: на его обычно бесстрастном лице тоже отразилось ошеломление. Секущее презрение в его глазах сменилось на мгновение чем-то другим — шоком, граничащим с паникой. Каменная маска треснула. — Давно ты в статусе предателя? — выдохнул Северус, и его голос, обычно бархатисто-ядовитый, прозвучал хрипло и почти беззвучно.       Виктория нашла в себе силы ответить, её собственный голос прозвучал ровно, но обжигающе холодно: — Я никогда не считала себя предателем, Северус. Я всегда была на той стороне, которую выбрала сама. — Я так и знал, что с тобой что-то не так… — пробормотал Снейп, и в его тоне снова проскользнула привычная колкость. — Довольно, — мягко, но властно вмешался Дамблдор. Его голос, как теплая волна, погасил начинающуюся искру конфликта. — Теперь вы знаете. Северус, Виктория — вы на одной стороне. В тени. Вы — два моих самых ценных глаза во тьме. И я прошу вас — найти способ если не доверять, то хотя бы признать факт присутствия другого.       Он посмотрел на Викторию, и в его глазах не было больше игры — только бездонная усталость и тяжесть. — Виктория, я доверяю Северусу. Его решение... было оплачено слишком высокой ценой, чтобы быть фальшивым. Он не предаст. И он должен знать о тебе, как и ты теперь знаешь о нём. Потому что надвигается буря, в которой вам, возможно, придётся положиться друг на друга, когда меня не будет рядом.       Слова Дамблдора повисли в воздухе, густые и тяжёлые. Её взгляд, ещё секунду назад метавшийся между шоком и яростью, теперь стал холодным и сконцентрированным, как остриё иглы. Она уставилась прямо в сияющие голубые глаза Альбуса Дамблдора. — Я не ваша пешка, профессор, — произнесла она тихо, но так чётко, что каждый звук отскакивал от каменных стен. — Я — самостоятельный игрок на этой доске. И в следующий раз, когда вы решите пойти на такой… раскрывающий ход, вы сначала обговорите всё со мной. Иначе, — она сделала едва заметную паузу, — я буду действовать самостоятельно.        Альбус Дамблдор не отвёл взгляда, но его лицо смягчилось, а в глазах промелькнула тень неподдельной усталости. Он наклонил голову в знак признания. — Вы абсолютно правы, Виктория. Приношу свои глубочайшие извинения. Это было высокомерие с моей стороны. Но время… время стало роскошью, которой у нас почти не осталось. Решение нужно было принять быстро.       Виктория не стала спорить о времени. Её разум уже переключился на следующую, самую главную угрозу в комнате. Она повернула голову и снова уставилась на Северуса Снейпа, но теперь её взгляд был безжалостно-аналитическим. — А какие гарантии, — её голос прозвучал ледяной стружкой, — что он не выдаст меня Тёмному Лорду в ту же секунду, как покинет эту башню? — Северус дал мне ненарушимое слово, Виктория. И в понятие «мои люди», находящиеся под его защитой, с этого момента входите и вы. Он ничего не скажет Лорду. Как вы верно заметили, — Дамблдор выразительно посмотрел на Снейпа, — это не в его интересах. Раскрытие вас поставит под смертельную угрозу не только нашу сторону, но и… его собственные, личные причины оставаться в тени.       Северус Снейп всё это время сидел, не двигаясь, погружённый в собственные мысли, похожие на бурлящий котёл. Теперь он медленно поднял глаза на Викторию. На его бледном лице не было ни капли прежнего шока, только привычная, едкая язвительность: — Не изводи себя напрасными страхами, Юсупова, — прошипел он, и его голос снова приобрёл маслянистую, ядовитую гладкость. — Твоя драгоценная тайна в безопасности. Я не настолько глуп, чтобы рубить сук, на котором сижу. И сук этот, как выясняется, оказался гораздо шире, чем я предполагал. — Он почти незаметно скривил губы. — Я ничего не скажу. Тебе нечего бояться меня. — Я и не боюсь тебя, Северус, — парировала она, её голос был тише, но от этого лишь опаснее. — Но знай: если я почувствую хоть один намёк, одну тень предательства с твоей стороны… я убью тебя. И ты прекрасно знаешь, что я это сделаю.       Северус не моргнул. Его губы исказила холодная, условная улыбка. — Не сомневаюсь в твоих способностях, Юсупова. Они всегда были… впечатляюще прямолинейными.       Они снова уставились друг на друга, и в этот раз их взгляды были не просто острыми — они были отточенными кинжалами, замершими в сантиметрах от жизненно важных точек. — Довольно, — мягко, но твёрдо вмешался Дамблдор, разрушая ментальную дуэль. — Для Волан-де-Морта Северус является двойным агентом. Его ценность в том, что он считается близким мне, способным добывать информацию из самого сердца противника. — Он посмотрел на Викторию. — А ты, Виктория, остаёшься его верным и ценным солдатом, одним из лучших. Этот статус необходимо поддерживать любой ценой.       Виктория кивнула, её мысли уже работали на опережение. — Спрятали ли вы Поттеров? — спросила она прямо, без предисловий.       Северус резко перевёл взгляд на Дамблдора, но тот лишь медленно кивнул. — Да. Они находятся под самой сильной защитой, какую только можно вообразить. — На них объявлена охота, — сказала Виктория отрывисто. — Не просто поиск. Идёт прочёсывание. Беллатриса лично применяет Легилименцию к каждому пойманному мракоборцу. И, стоит отметить, она в этом чертовски стала сильна. Никто из тех, кого она… допросила, не знает, где Поттеры. Пока что. — Это так, — подтвердил Дамблдор. — Тайна их убежища хранится всего в одном месте. В одном человеке. И этот человек — Сириус Блэк. Он Хранитель их Тайны.       При этих словах лицо Северуса исказилось, будто от внезапной физической боли. Он сморщился, и в его чёрных глазах вспыхнула смесь отвращения и чего-то ещё, более сложного. — И у меня к вам обоим есть просьба, — продолжил Дамблдор, его голос стал серьёзным. — В предстоящих столкновениях, если судьба сведёт вас с Сириусом… — Мы не дадим его поймать, — резко перебила Виктория. Её тон не оставлял сомнений. — Он не должен попасть живым в руки Беллатрисы или любого другого Пожирателя. Это приоритет.       Альбус Дамблдор удовлетворённо кивнул, но взгляд его был печальным. — Правда в том, — язвительно, сквозь зубы, произнёс Северус, — что все и так знают, что Сириус — лучший друг Поттера. — Фамилию он выплюнул, как отраву. — Поэтому практически все Пожиратели уже охотятся за ним. Сделать его невидимым теперь невозможно. Его можно только защищать. Или использовать как приманку, — добавил он с ледяным цинизмом. — Он не приманка, — холодно отрезала Виктория, бросая на Снейпа уничтожающий взгляд. — Он — щит. И мы должны обеспечить, чтобы этот щит не треснул. Вне зависимости от наших личных… симпатий. — Мне пора идти… — Надеюсь, вы в конце концов… поладите друг с другом. Хотя бы на уровне необходимого взаимодействия, — произнёс Дамблдор.       Северус, уже стоя спиной к ним у двери, лишь фыркнул, не оборачиваясь. Виктория же нахмурилась ещё сильнее, её лицо выражало полное неприятие самой этой идеи. — Вы же в школе какое-то время были довольно близки, — продолжил Дамблдор, как бы размышляя вслух. — Насколько мне известно, вы проводили немало вечеров вместе в библиотеке.        Северус замер на мгновение, его спина стала ещё прямее. — Вы… довольно осведомлены, Альбус, — прозвучал его голос, лишённый эмоций. — Я стараюсь знать своих студентов, — мягко ответил Дамблдор. — И видеть не только факультетские цвета, но и пересекающиеся тропы.       Северус снова фыркнул, на этот раз с оттенком раздражения, и резко отвернулся. Он взялся за ручку двери. — Мне пора. У меня есть… обязанности, которые не терпят промедления. — Он бросил последний взгляд через плечо, уже не на Дамблдора, а на Викторию. — Юсупова, а тебе лучше задержаться здесь. Подожди, пока мой «хвост» не уберётся из Хогсмида. За мной следят. И если мы выйдем вместе, вопросы будут заданы. Не те, на которые тебе захочется отвечать.       Виктория кивнула, коротко и деловито. — Спасибо. Будь осторожен.       Это не было проявлением заботы. Это была констатация факта: его безопасность сейчас была косвенно связана с её собственной. Он не ответил, лишь тихо вышел, и дверь закрылась за ним с мягким щелчком.       Тишина после ухода Снейпа была густой и некомфортной.  Время тянулось мучительно. Директор предложил ей блюдо с хрустальными леденцами в виде лимонных долек. Виктория лишь покачала головой, не глядя на угощение. — Это правда, что вы — крёстная мать сына Нотта? — спросил Дамблдор, нарушая молчание. Его тон был лёгким, почти светским.       Виктория кивнула, коротко. — Да. Теодор. Мальчик замечательный. Через месяц ему исполнится два года.       На лице Дамблдора появилась тёплая, но грустная улыбка. — Мальчику очень повезло с крёстной. — Скорее это мне повезло с ним, — поправила его Виктория, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то мягкое, тут же спрятанное. — Он… напоминает о простых вещах.       Альбус кивнул, понимающе. Потом вдруг Виктория, не меняя тона, произнесла: — Мне не нравится, когда вы заходите ко мне в голову без спроса.       Старый волшебник не стал притворяться, что не понимает. Он лишь вздохнул, и в его вздохе звучала усталость целой эпохи. — Я хотел… увидеть мальчика. Хоть так. Воспоминания о чистой радости в наше время — редкая и драгоценная вещь. Прости, это было самоуправство.       Виктория не стала комментировать его извинение. Её мысли вертелись вокруг другой загадки. — Что же сподвигло Северуса на такой шаг? — спросила она прямо. — Предать Тёмного Лорда? Это не похоже на него.       Дамблдор откинулся в кресле, и его взгляд ушёл куда-то вглубь. — Самое прекрасное и самое разрушительное чувство на свете, моя дорогая. Оно движет мирами и рушит империи.       Виктория опешила. Она смотрела на него, пытаясь разгадать ребус. — А тебя, Виктория? — тихо спросил Дамблдор, возвращая её к реальности. — Что сподвигло тебя пойти на этот рискованный шаг? Стать двойным агентом, жить в сердце тьмы?       Виктория не ответила вслух. «Любовь. К Брату и к Родине…»       Альбус Дамблдор лишь грустно улыбнулся и кивнул. Виктория не стала настаивать на продолжении темы. Вытягивать прямые ответы из этого старика было всё равно что пытаться поймать солнечный зайчик. — Связывались ли вы с Кутузовым? — сменила она тему, обращаясь к делу. — Да. В России, за Железным занавесом, тихо. Волан-де-Морт больше не пытается туда вторгнуться. Да и в другие страны тоже. Его приоритет сейчас — Великобритания. Он хочет укрепить свою власть здесь, сделать её оплотом, прежде чем двигаться дальше.       Виктория кивнула. Это совпадало с её собственными наблюдениями. Потом вдруг Дамблдор спросил, и его голос потерял всякую лёгкость: — Виктория, что произошло с твоим домом несколько месяцев назад? Поместье Юсуповых. Я почувствовал… всплеск древней, запретной магии. Адский огонь. Что стряслось?       Виктория замолчала. Она смотрела в камин, её лицо было непроницаемым. Стоит ли говорить? Рисковать? Но кто, как не он, должен знать? Кто, как не он, поймёт цену таких решений? — Я уничтожила кое-что, — наконец выдохнула она. — То, что не должно было попасть ни к кому. Ни к нему, ни к вам, ни к кому.       Дамблдор нахмурился, его брови почти срослись. — Для этого потребовался адский огонь?        Виктория после долгой, тяжёлой паузы кивнула, не глядя на него. — К сожалению, да. Другого способа не было.       В этот момент её взгляд непроизвольно скользнул вверх, на полку за спиной Дамблдора, где под стеклянным колпаком покоилась старая, заплатанная Распределяющая Шляпа.       Альбус, следивший за ней, уловил этот взгляд.  — Виктория… — его голос стал очень тихим. — Не хочешь ли ты рассказать мне, что именно произошло? Что было такого ценного… или такого ужасного… в твоём родовом гнезде?       Виктория глубоко вздохнула, как бы сбрасывая с себя последние сомнения. Да. Он должен знать. Весь масштаб…       Не говоря ни слова, она вынула свою палочку. Она приложила её кончик к своему виску, и её лицо на мгновение исказилось от концентрации и боли. Из виска потянулась серебристая, переливающаяся нить — воспоминания.       Дамблдор медленно поднялся с места. Он провёл палочкой по воздуху, и перед ним, над столом, возник небольшой, мерцающий, как ртуть, Омут Памяти. Виктория направила серебристую нить прямо в его серебристую поверхность. Воспоминание растворилось в нём, и гладь Омута потемнела, закружилась, готовясь показать то, что скрывалось внутри. — Посмотрите, — коротко сказала Виктория, опуская палочку. Она не встала, чтобы подойти. Она осталась сидеть в кресле, откинув голову на спинку и закрыв глаза, как бы отстраняясь от того кошмара, который сейчас увидит старый волшебник. Ей не нужно было смотреть. Она прожила это. Каждую секунду. Каждый крик пламени. И теперь это знание становилось их общим бременем.       Альбус Дамблдор склонился над Омутом Памяти, и его отражение в нём исказилось, смешавшись с тенями начинающегося воспоминания.        Тридцать минут тишины. Лишь мерцание омута на столе и неподвижная фигура Альбуса Дамблдора, склонённая над ним. Его лицо было подобно лицу скульптуры — застывшее, лишённое обычной мягкости или загадочной усмешки. Лишь изредка его пальцы сжимались на рукоятке палочки так, что костяшки белели.       Когда гладь омута наконец успокоилась, став просто отражением потолка кабинета, он выпрямился. Медленно. Будто его кости стали старше на сотню лет за этот час.       Виктория, наблюдая за ним, увидела, что его всегда яркие, сияющие голубые глаза потемнели, стали цветом грозового моря перед штормом. И от него исходило… нечто. Не всплеск силы, не угроза. Это была тихая, глубинная, ужасающая вибрация самой магии — та, что скрывается в сердцевине мира, к которой обычно не прикасаются. Мощь, осознавшая всю меру катастрофы. Ей стало страшно — не как ученице перед учителем, а как смертному перед стихией. Но она не дрогнула. Не отвела взгляда.       Он посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым, всевидящим взглядом. Он не двигался, будто его дух ещё частично оставался там, в том огненном аду, среди руин и пепла. — Вы… невероятны, — прошептал он наконец. Его голос был едва слышен, хрипл от напряжения. В этих словах не было ни капли обычной театральности. Это был не комплимент. Это была констатация факта, почти ужаса перед масштабом её поступка. И в нём звучало что-то ещё — глубочайшее уважение и леденящее понимание цены.       Он тяжело опустился в своё кресло, и оно жалобно заскрипело. И тогда, откинув голову, он закрыл глаза на мгновение. А когда открыл, в них уже не было шторма. Была сталь. — Почему, — произнёс он тихо, но каждый звук резал воздух, как нож, — почему вы не сказали мне об этом раньше, Виктория? В тот же день? В ту же минуту?       Виктория, почувствовав сдвиг в его тоне, ответила ровно, хотя внутри всё сжалось: — Я собиралась сообщить. Рано или поздно…       Он резко поднял руку, и она замолчала. Это был не жест раздражения, а движение человека, который физически не может слушать дальше, потому что его разум перегружен.       Он больше не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в ту внутреннюю вселенную, где он складывал пазлы судеб, пророчеств и артефактов. Он видел теперь новый фрагмент. Огромный, чёрный, обожжённый. И этот фрагмент менял всё.  — Вы согласны со мной? И с Регулусом?       Она подошла к Омуту Памяти, ещё мерцавшему слабым светом. Небрежным движением палочки она вытянула из него серебристую нить своих воспоминаний и вернула её себе в висок, с лёгкой гримасой от неприятного ощущения.       Альбус Дамблдор смотрел на неё, и в его глазах шла внутренняя борьба между стратегом и человеком, который только что увидел слишком много. Наконец он кивнул, медленно и тяжело. — Согласен. Анализ симптомов, которые вы и мистер Блэк описали… а теперь и увиденное мной… не оставляют сомнений. Это был крестраж. Один из самых отвратительных тёмных артефактов. — Он снова сжал руку в кулак. — Насколько сильно, по вашим наблюдениям, внешне изменился Волан-де-Морт за последнее время?       Виктория задумалась. — Очень сильно. Два года назад, при первой встрече, он был… бледен, неестественен, но всё ещё напоминал человека. Сейчас же… — она слегка поморщилась, — он напоминает рептилию. Будто его плоть тает и застывает вновь, теряя человеческие черты. Я не знаю, как он выглядел раньше. Но если сравнивать эти два года — да, деградация налицо. И она ускорилась. Я связываю это с крестражем, который мы нашли и уничтожили. — Он был очень красив в юности, — тихо, почти машинально, сказал Дамблдор. — А также один из лучших студентов, которых видели эти стены. Блестящий ум, харизма… и невероятная, почти неестественная красота. Он не выглядел… ужасным. Но характер, — Дамблдор покачал головой, — характер его был таким же, каким и остался. Может, с годами его холодность и ненависть к миру просто перестали нуждаться в маске и стали его настоящим лицом.       Виктория слушала, в её глазах читалось скорее научное любопытство, чем сочувствие. — Он же учился здесь. В Хогвартсе. — Да, — кивнул Альбус. — Том Реддл. — Том Реддл, — повторила Виктория, и на её лице промелькнуло нечто вроде горького торжества. — Так значит, вот оно что. Дедушка был прав. Я узнала это имя от него два года назад. Но слышать это от вас… Я до сих пор не могу не удивляться. Что чистокровные, помешанные на крови, пошли за маглорожденным или полукровкой. Это верх иронии. — Том — полукровка, — подтвердил Дамблдор. — Я пока не раскрыл всей его родословной, но в нём определённо есть кровь Слизерина. Через мать. — Змеиный язык? — уточнила Виктория. — Да. Парселтанг.       На лице Виктории появилось выражение лёгкого, почти презрительного недоумения. — И это здесь, в Великобритании, считается такой уж уникальной, почти «божественной» особенностью? В России, да и в Азии, есть целые кланы магов, говорящих со змеями. Это редкий дар, да, но не беспрецедентный. Из Тёмного Лорда это делает лишь… экзотичного монстра, а не мессию.       Альбус Дамблдор смотрел на неё, и в его глазах загорелась та самая искра —заинтересованная. — Именно так, Виктория. Именно так. Он построил свою легенду на страхе перед неизвестным, на мистификации обычного, хоть и редкого, дара. Он продал своим последователям идею избранности, основанную на том, что в ином культурном контексте было бы просто… любопытной чертой. — Он вздохнул. — Но это знание бесполезно для тех, кто уже слеп. Они видят не дар, а символ. И символ этот стал страшнее любого проклятия. Такие как Абраксас Малфой и Орион Блэк, пытались использовать Тома, в качестве оружия достижения власти и силы, хотя признаюсь, это было очень даже зря, они обладали властью, силой, и поплатились за свои амбиции жизнями, — Виктория вспомнила Ориона и ей стало жаль его, — а их потомки, даже не знают о том, кем же является на самом деле их «Темный лорд».       Он замолчал, и его взгляд снова стал далёким. — Уничтоженный вами крестраж… Его потеря ранит его, Виктория. Глубже, чем он сам это осознаёт. Возможно, он даже и не знает о том, что одна часть его души уже уничтожена…       Он не договорил. В кабинете снова повисла тишина. — Виктория, — сказал он вдруг, и в его голосе снова появилась та твёрдая, решительная нота, которая всегда предшествовала действию. — Я должен показать вам кое-что. Нечто, что прольёт свет на масштабы… безумия, с которым мы имеем дело.       Он снова поднялся, казалось, с большим усилием, чем обычно, и направился к высокому резному шкафу в углу кабинета. Открыв его, он обнаружил не книги, а бесчисленное множество серебристых, переливающихся флаконов, аккуратно расставленных на полках — целую библиотеку воспоминаний.       Его долгие пальцы скользнули по флаконам, будто читая невидимые названия, и остановились на одном, чуть более матовом, с едва заметной трещинкой на стекле. Он бережно достал его. — С большим трудом, — тихо произнёс он, возвращаясь к Омуту Памяти. — Гораций… неохотно расстаётся со своими сокровищами. Особенно с теми, которых стыдится.       Он вылил серебристое содержимое в мерцающую гладь Омута. Воспоминание закружилось, потемнело, и в нём проступили очертания — молодое лицо, классная комната. — Загляни, — сказал Дамблдор, и его голос звучал не как предложение, а как необходимость.       Виктория подошла к краю стола. Она в последний раз посмотрела в его голубые глаза — теперь они были тёмными, полными предостережения и тяжёлого знания. Затем, без колебаний, она наклонилась и нырнула в серебристую гладь.       Время в Омуте текло иначе. Когда она вынырнула, в кабинете прошло лишь пару минут. Она выпрямилась, отшатнувшись от Омута, её лицо было бледным, а глаза — широко раскрытыми от шока. — Как… — её голос сорвался. Она сглотнула. — Как вы их достали?  — С большим трудом, — повторил Дамблдор, и в его тоне звучала усталая горечь. — Я сказал вам. Гораций стыдится их. Он… исправил свои собственные воспоминания, которые хранил, чтобы стереть самые неприглядные детали. Но оригинал, отпечаток того дня… он остался. След в магической памяти мира. Его было почти невозможно извлечь, но… необходимо. — Но они… — Виктория тряхнула головой, пытаясь привести мысли в порядок. — Он уже тогда думал об этом… ему там лет 16?       Альбус Дамблдор медленно, тяжело кивнул. Его лицо было похоже на лицо человека, подтверждающего смертельный диагноз. — Да. И скорее всего, то, что вы с мистером Блэком нашли и сожгли, был не единственным крестражем.        Виктория в полном шоке опустилась на стул. Её колени вдруг стали ватными.  Альбус молча вернулся в своё кресло напротив. Они сидели так долго, в гнетущей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и тихим гулом магических приборов. Вихрь мыслей в голове Виктории постепенно улёгся, сменившись леденящей, кристальной ясностью. — Если он так сильно изменился внешне… — наконец произнесла она, и её голос звучал отстранённо-аналитично, — значит есть ещё. И их нужно найти. — Да, — просто сказал Дамблдор. Его глаза были закрыты. — И нужно выяснить, что они из себя представляют. Конкретные предметы. И, что самое сложное, — где они. — Да.       Он открыл глаза и посмотрел на Викторию. В его взгляде не было ни тени обычной таинственности или отеческой теплоты. Была только огромная, неподъёмная тяжесть и… странное сходство. Они теперь были равны в знании самого страшного секрета этой войны. — Виктория, — тихо сказал он. — Я обычно испытываю радость, когда наконец нахожу ответы на мучившие меня вопросы. Но в данном случае… я чувствую лишь ужас. И ответственность, которая готова раздавить.       Виктория встретила его взгляд. В её синих глазах не было страха. Было холодное, стальное принятие. — Я вас понимаю, Альбус. — Она сказала это не как ученица профессору, а как один стратег — другому. — Теперь мы знаем, с чем имеем дело. И знание — это первый шаг к уничтожению. Даже если предметов для уничтожения… может быть несколько. Я дам знать, если узнаю еще что-то. Мне нужно возвращаться. Чем дольше я отсутствую, тем больше вопросов. И тем опаснее для Регулуса. Мы должны были сегодня с ним встретится. Думаю пора рассказать и ему правду, раз Северус знает…       Дамблдор кивнул, тоже поднимаясь. Его лицо было непроницаемым, но в уголках глаз залегли глубокие тени, которых не было там час назад. — Я хотел бы встретиться и с мистером Блэком. В мире только 5 человек знают о крестражах, вы с мистером Блэком, я, Гораций (который правда не знает, сделал Крестраж его ученик или нет) и Том. Виктория, никто больше не должен знать. — она кивнула.—  И еще — осторожность теперь — не просто добродетель. Это единственная нить над пропастью. Вы несёте с собой не просто секрет. Вы несёте знание, которое является для него смертельным ядом. Запах такого яда даже самый гордый зверь учует за милю.  — Тогда пусть чует, — парировала Виктория, поправляя складки мантии с таким видом, будто облачалась в доспехи. — Но он не найдёт источника. До свидания, мистер Дамблдор. Когда тень следующего предмета станет отчётливее, вы узнаете.       Она вышла, не оборачиваясь. Дверь закрылась за ней с почти беззвучным щелчком.       Альбус Дамблдор долго стоял неподвижно, глядя на пустой стул напротив. Затем его взгляд медленно переместился на мерцающий Омут Памяти, где последние капли воспоминания о Томе Реддле растворялись в серебристой глади.   — Ты забыл, Том, старую истину: чем сложнее механизм, тем больше в нём точек отказа. И у каждого твоего бессмертного осколка... найдётся свой охотник.