Часть 56. Вся правда. Укрощение.

      Кабибинет Виктории Юсуповой. Поместье восстановлено.       Тишина в новом кабинете была иной — не гнетущей, а светлой и спокойной. Стены цвета слоновой кости, мебель из светлого дерева, простые линии — всё дышало воздухом и покоем, которого так не хватало за стенами этого дома и за его пределами.        Перед Викторией, за чашкой неиспитого чая, сидел Регулус Блэк. Человек, с которым они прошли через ад огня и стали братьями по оружию, если не по крови.       Она смотрела на него, и её обычная уверенность куда-то испарилась. Вместо неё была странная, почти робкая серьезность. — Регулус… мы с тобой друзья? — спросила она тихо, сама удивляясь хлипкости своего голоса.       Молодой Блэк поднял на неё удивлённый взгляд. Он не видел её такой — уязвимой, будто сбросившей все доспехи со дня смерти Эвана. — После всего, что мы прошли? — он произнёс это не как вопрос, а как утверждение. — Я считаю тебя больше чем другом. Ты… — он запнулся, подбирая слова, и продолжил мысленно: «Ты знаешь обо мне такое, чего не знает никто. Даже моя мать, мой брат и Барти. Ты видела меня в самый мой слабый момент и не отвернулась. Ты спасла мне жизнь ценой своей. Ты первый человек, который не осуждал меня за мой выбор. Да, ты — друг. Единственный настоящий в этой прогнившей насквозь игре».       Виктория глубоко вздохнула, словно набираясь воздуха перед прыжком в ледяную воду. Её взгляд скользнул к портрету на стене — к суровому лицу её деда, князя Юсупова. На изборождённом морщинами лице старика дрогнули углы губ, и он ей улыбнулся. Коротко, едва заметно, но без тени привычной строгости.        Она повернулась обратно к Регулусу, и её глаза стали темнее. — Я хочу рассказать тебе правду. Всю. Не только ту, что связана с пламенем и крестражами. Правду обо мне. Почему я здесь.        Регулус не стал ничего говорить. Он лишь кивнул, сложил руки на коленях и приготовился слушать. Его поза говорила: «Я здесь. Я не уйду».       И она начала. С самого начала. С того, почему её дед, яростный противник любого внешнего влияния, отправил её и брата в самую гущу британского конфликта. — Я никогда не была его сторонницей, Регулус. Ни мысленно, ни в душе. Никогда. Метка на руке… — она непроизвольно сжала запястье, — это не знак верности. Это плата за безопасность. Щит для моего брата и для моей родины.       Она говорила ровно, без пафоса, раскладывая перед ним сложную, смертельно опасную схему своей жизни. — Я играю на два поля. И моя задача — чтобы, кто бы ни победил, моя семья и моя страна не утонули вместе с проигравшими. Холодный расчёт. Просто… долг.        Она сделала паузу, давая ему осознать. — И знают об этом на данный момент, включая тебя, всего четыре волшебника.       Она перечислила, глядя ему прямо в глаза: — Генерал Кутузов, который координирует наши действия из-за Железного занавеса. — Альбус Дамблдор, — он немного напрягся,—  которому я передаю ключевую информацию о планах Пожирателей. — Северус Снейп, который, как выяснилось, также больше не на стороне Тёмного Лорда. Его мотивы… иные. Но факт остаётся фактом. — И теперь… ты.       Она замолчала, изучая его реакцию. Она выложила на стол свою жизнь, свою честь и смертельный риск для них обоих. Теперь всё зависело от того, что скажет этот молчаливый, гордый мальчик из дома Блэков, который сам однажды решился на немыслимое предательство. — Спасибо, — сказал он наконец, и его голос был низким, но твёрдым. — За правду. Это… многое объясняет.       Он долго молчал, его взгляд был прикован к узору на деревянном столе. Потом поднял глаза. — Ты состоишь в Ордене Феникса? — Нет, — честно ответила Виктория. — Я не член Ордена. Моя миссия… автономна. Они — один из инструментов в уравнении, не более.       Регулус кивнул, как будто это было именно то, что он предполагал. Затем он откинулся на спинку стула и посмотрел ей прямо в глаза.  — Мне тоже есть что тебе рассказать, Виктория. Получается, наш путь… общий. С самого начала. И я… я рад, что ты поделилась этим со мной. — Он сделал небольшую паузу, и на его губах появилась тень усмешки. — Хотя должен признаться, Дамблдор мне никогда не нравился. Слишком много загадок, слишком много манёвров в тени. — Он знает, — сказала Виктория, предвосхищая его вопрос. — Он знает, что ты изменил сторону. И он дал слово: если Тёмный Лорд падёт, он будет защищать нас обоих перед Визенгамотом. Лично. У нас есть… тыл. Ненадёжный, сложный, но тыл.       Регулус облегчённо выдохнул, хотя в его позе всё ещё чувствовалось напряжение. — Это… хорошо. Не то чтобы я полностью доверяю его обещаниям, но иметь такого заступника — уже преимущество.       Он снова замолчал, но на этот раз не от сомнений, а от необходимости собраться с духом для собственного признания. — Я… должен открыться тебе полностью, — начал он, и его пальцы сцепились в замок. — После всего, что случилось… после той ночи с озером… я поговорил с портретом моего отца… Я рассказал ему всё. Что я больше не являюсь сторонником Тёмного Лорда. Что я видел его истинную сущность и участвовал в… — он запнулся, — …в акте против него… Я ждал проклятий. Отрицания. Того же самого фанатизма, что и у моей матери.       Он поднял глаза, и в них светилось что-то хрупкое и невероятное — облегчение. — Но он… поддержал меня. Сказал, что быть Блэком — значит ставить честь семьи и разум выше слепого следования безумцу, даже если этот безумец обещает величие. Что я поступил… как настоящий наследник его имени. — Голос Регулуса дрогнул. — Это была первая похвала от него, которую я помню. Посмертная, но… первая.       Он отвёл взгляд, снова сосредоточившись на столе, будто ему было стыдно за эту эмоциональную вспышку. — Так что теперь… мы с тобой в одной лодке вдвойне. Предатели в глазах одного мира.  — Он снова посмотрел на неё, и теперь в его взгляде была не только решимость, но и странная, братская теплота. — Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что буду сражаться до конца. И я рад, что делаю это рядом с тобой.       Грустная улыбка Виктории была ему ответом, и Регулус улыбнулся в ответ — чуть сдержаннее, но так же искренне. В этот момент она ощутила новый, тяжёлый груз на своих плечах: ответственность за него. Она не потеряет его. Не как Эвана. Никогда.        Регулус, словно уловив тень на её лице, перевёл разговор. — А что же с Северусом? Никогда бы не подумал, что он пойдет на такой шаг…       Виктория рассказала. Всё. О вызове к Дамблдору, о шоке от встречи с Снейпом как союзником, о его ледяной язвительности и отчаянной окклюменции. И затем — о самом страшном. О воспоминаниях Слизнорта. О крестражах.       При последнем слове Регулус вздрогнул, как от удара током. На его бледном лице вспыхнула не просто злость, а глубокое, личное отвращение. — Несколько… Он создал несколько? — его голос был хриплым от ужаса. — Вот почему… — Он оборвал себя, вскочил и сделал несколько шагов по комнате, сжав кулаки. — Я смотрел газетные вырезки про него. Те, что висели в моей комнате. И до сих пор висят — не хочу, чтобы матушка что-то заподозрила. Так вот, его внешность… она менялась не постепенно. Резкими скачками. С каждым годом, с каждым новым появлением на публике, он становился всё… менее человечным. Я думал, это просто тёмная магия, побочный эффект… Но если каждый скачок…       Он резко повернулся к ней, и в его глазах горел холодный, аналитический огонь. — Виктория, ты думаешь, мы сможем, сопоставив эти вырезки с известными крупными событиями или исчезновениями, вычислить примерное время, когда он их создавал?       Виктория замерла, её ум молниеносно начал просчитывать возможности. — По временным промежуткам. И по этим самым… резким переменам во внешности, — медленно проговорила она, впитывая идею. — Мы можем попытаться выявить закономерность. Гениально, Регулус. — Это лишь теория. И даже если мы поймём когда, это не скажет нам где и что. — Его лицо снова стало мрачным. — Виктория, если он сохранял каждый из своих крестражей так, как тот… в пещере… Я даже представить боюсь, какую защиту он мог поставить на другие.        Виктория молча кивнула, полностью соглашаясь. Воспоминание о той пещере было ещё слишком свежо. Тот крестраж охранялся психологической болью (зелье), жаждой, армией мертвецов и отчаянием. Какие ещё круги ада он мог придумать? — Значит, нам нужен не только график, — тихо сказала она, глядя в пространство. — Нам нужен ключ к его разуму. К тому, что он считает важным, сакральным, достойным стать гробницей для части его души. Это не могут быть случайные места. — Его прошлое, — тут же откликнулся Регулус. — Отец говорил, он учился в Хогвартсе. Но любил ли он школу? Или места, связанные с его семьёй, с его… «величием». Он нарцисс. Он не станет прятать сокровища своей души в грязи. Это будут памятники ему самому. — Хорошо. Начнём с твоих вырезок. И параллельно… нам нужно больше узнать о Томе Реддле. Всё, что можно. Его школьные годы, его увлечения, его семья. Дамблдор что-то знает, но он не поделится всем. Придётся копать самим. — У нас есть доступ к библиотеке Блэков. Там есть книги, которых нет даже в Запретной секции. И… я могу попробовать поговорить с портретом отца ещё раз. Он знал некоторых из старшего поколения Пожирателей, тех, кто был с Реддлом с самого начала. Возможно, от него можно что-то вытянуть. — Будь осторожен, — предупредила Виктория. — Даже портреты могут болтать не в том месте. — Я знаю. Но это риск, на который нужно идти. Да и мой отец каким был при жизни - таким и является его портрет.         Виктория поднялась с места, и её движения были плавными, но не лишёнными внутренней усталости от только что обнародованной правды.       Регулус встал следом, его поза по-прежнему была немного скованной, будто он всё ещё переваривал масштаб её и его собственных откровений и их новых, чудовищных планов.       Она сделала шаг к нему, не говоря ни слова, и обняла. Не как соратника по оружию, не как партнёра по заговору, а как друга. Как того единственного человека в этом прогнившем мире, кто понял её бремя без лишних слов.       Регулус замер. Он стоял неподвижно, ошеломлённый, его руки оставались по швам. Он, Блэк, не привык к таким проявлениям — в его семье объятия были редкостью, а уж между союзниками по заговору и подавно. Но затем, медленно, почти нерешительно, он поднял руки и обнял её в ответ. Его объятие было сначала робким, а потом крепким, как будто он держался за якорь в бушующем море.       Они стояли так несколько мгновений — два острова тишины и взаимопонимания в мире лжи и насилия.        Потом они разомкнули объятия, отступив на шаг. Его серые глаза, обычно холодные и отстранённые, встретились с её синими, полными той же стальной решимости, но теперь с едва уловимым оттенком теплоты. — Я принесу сегодня вечером, — сказал Регулус, и его голос звучал твёрже. — Если, конечно, не будет срочной миссии с Ноттом. Все статьи, все вырезки, что у меня есть. С самого начала его появления и до… последних газет.       Виктория кивнула, и на её лице появилась тень благодарной, усталой улыбки. — Спасибо, Регулус. Будь осторожен. Никакой спешки. — Не беспокойся, — он повернулся к двери, но задержался на пороге. — И ты… держись. Теперь у нас есть не только враг, но и конкретная цель. Это уже что-то.       Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Виктория осталась одна в своём светлом, новом кабинете. Она подошла к окну и смотрела на просторы своего поместья. Она повернулась к портрету деда. Тот смотрел на неё своим суровым взглядом, но в нём читалось молчаливое одобрение.  — Хороший союзник, внучка.  ***       Поместье Лестрейнджей.       Холл был ледяным склепом, а воздух — тяжёлым от запаха воска, пыли и удушающих, пряных духов. Виктория стояла, вмороженная в центр зала, её осанка — вызов самой готике чопорных портретов на стенах. Внутри всё сжималось в комок отвращения.       Этим и дышала, подбираясь ближе, Беллатриса Лестрейндж. Её шаги были бесшумными, взгляд — гипнотическим вихрем в серых глазах, лишённых здравомыслия её кузенов. — Ну, здравствуй, огонек, скучала по мне?— её голос скользнул, как лезвие по шелку.        Виктория не шелохнулась. — Не смей меня так больше называть. Кончай корчить из себя готическую героиню, Белла. Ты хотела поговорить. Говори. У меня дел больше, чем слушать твой бред.       Беллатриса замерла в сантиметре. Её дыхание, пахнущее металлом и чем-то сладковато-гнилым, обожгло кожу Виктории. — О, я не корчу, дорогая. Я есть. — Она облизнула губы. — Поттеры. Я знаю, как их выкурить! У меня есть ниточка…. Но чтобы её дернуть… нужен доступ к архивам Блэков. Нужен твой милый, послушный Регулус. А он, — её голос стал сладким, как яд, — он ведь слушает только тебя, да? Что ты ему такое сделала, а? Колдовством привязала?       Щуп дара Виктории на секунду коснулся хаоса в голове Беллатрисы. Не плана, не ненависти — а густой, удушливой похоти, волны возбуждения от её собственного бесстрашия. Это была извращённая жажда подчинить или быть покорённой силой.       Беллатриса вздрогнула, как от удара. Её рука молнией впилась в горло Виктории, вдавливая её в резную дубовую панель. — ТЫ! — её шипение было похоже на звук рвущейся ткани. — Я выколю твои синие глазки и заставлю тебя их съесть!       Виктория даже не попыталась отстраниться. В её глазах вспыхнул не гнев, а ледяное презрение. — Врешь, — выдохнула она прямо в её лицо, голос хриплый от давления на гортань. — Ты не хочешь мне вреда. Ты жаждешь этого. Жаждешь, чтобы кто-то, наконец, дал тебе отпор. Сказал «нет». Заставил почувствовать что-то, кроме этого безумия.       Глаза Беллатрисы расширились. На миг в них мелькнуло нечто человеческое — шок, узнавание, дикий, неистовый интерес. Хватка её пальцев ослабела. — Не против развлечься, — прошептала она, и её голос дрогнул от возбуждения. — Сила… она прекрасна. Рудольфусу слаб… У него свои забавы. Но, — её ногти снова впились в кожу, — сунься ко мне в голову ещё раз — и я не стану тратить на тебя «Круцио». Разрежу на куски просто за то, что посмела. — Попробуй. Ты проиграешь. И в дуэли, и во всём остальном. Ты это знаешь.       Это было слишком. Беллатриса издала звук, среднее между рыком и стоном, и набросилась на неё. Но не с ударом — с поцелуем. Грубым, яростным, полным зубов и соли.        И Виктория ответила. Не оттолкнула — приняла вызов. Она вцепилась в чёрные, растрёпанные волосы Беллатрисы, откинув её голову назад, и ответила ей той же дикой, подавляющей силой. Их тела сошлись в жестоком объятии. Виктория чувствовала, как под её пальцами дрожит тонкое, жилистое тело соперницы, как тот отвечает на каждое её движение ещё большим напором, но уже не доминирующим, а отчаянно-равным.       Виктория, холодным островком разума посреди этого шторма, чувствовала, как подавляет. Не физически — ментально. Каждым уверенным движением, каждым вдохом, в котором не было и тени страха, она ломала привычный для Беллатрисы сценарий, где она всегда была вершителем.       Когда они наконец оторвались, губы у обеих были разбиты, дыхание срывалось. Беллатриса смотрела на Викторию расширенными зрачками, в которых бушевала смесь ярости, шока и нездорового, пьянящего восхищения. — Вот чёрт… — выдохнула она, и в её голосе не было прежней слащавой гадости.        В конце коридора загремели шаги, послышались голоса Рудольфуса и Рабастана.        Виктория отступила на шаг, поправила мантию одним чётким движением. На её лице не было ни смущения, ни триумфа. Был лишь абсолютный контроль.       В холл вошли Рудольфус и Рабастан Лестрейндж. Первым, что бросилось им в глаза, была Беллатриса, прислонившаяся к колонне. Она тяжело и прерывисто дышала, её губы были разбиты, а взгляд, горячий и расфокусированный, был прикован к Виктории, невозмутимо занявшей кресло у камина.       Виктория сидела с видом монарха, принимающего вассалов в их же собственном поместье. Она обвела троицу холодным, оценивающим взглядом. — Итак. Вы меня позвали. В чём заключается ваш план? — её голос резал напряжённую тишину, не оставляя места для светских условностей.       Рудольфус был спокоен, как удав перед броском. В отличие от своего брата, Рабастана, чьё лицо искажала смесь подозрения и злости. Тот открыл рот, чтобы бросить колкость, но Рудольфус одним ледяным взглядом заставил его умолкнуть. Власть в этом поместье, как и во всём, принадлежала старшему. — Мы сузили круг, — начал Рудольфус, его низкий голос был размеренным. — У Поттеров три близких друга. Римус Люпин, Сириус Блэк и Питер Петтигрю. С оборотнем мы уже… пообщались. — На его губах дрогнула усмешка. — Всю его жалкую голову проверили. Он не знает, где они прячутся. Бедняга сейчас под присмотром Сиви. — Он с явным удовольствием выговорил кличку Сивого. — Предатель же неуловим. Но Питер Петтигрю… он доступнее. Через него можно выйти на Блэка.       Виктория задумалась. В памяти всплыл образ незаметного, пухленького мальчика, вечно державшегося в тени своих ярких друзей. Питер… — И что вы от меня хотите? — спросила она нейтрально.       На этот раз ответила Беллатриса, выпрямившись. Её голос был хриплым, но полным азарта. — В библиотеке Блэков есть одна книга… Там могут быть зацепки, где прячется этот червь Питер и его мамаша. Но мой милый, благоверный братец Регулус, — она выплюнула слова, — заявил, что без тебя пальцем не пошевелит.       На лице Виктории появилась улыбка. Медленная, холодная, больше похожая на оскал хищника. Лестрейнжи невольно отпрянули — они редко видели её улыбающейся, и уж точно не так. — Прекрасно, — сказала она, и в её голосе звучала плохо скрываемая насмешка. — Я помогу. Будет забавно понаблюдать за этой… охотой на мышей.       Она плавно поднялась с кресла. Все взгляды следили за ней. Затем она подошла к Беллатрисе и, к всеобщему изумлению, взяла её под руку — не как подругу, а с властной, почти собственнической уверенностью. Беллатриса на мгновение застыла, но не отпрянула. Напротив, её глаза загорелись тем самым опасным, безумным огнём. — Белла, — произнесла Виктория тихо, но так, чтобы слышали все. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. В твоих покоях.       Взгляд Беллатрисы метнулся к мужу. Рудольфус лишь равнодушно пожал плечами, его интересовал только результат. Рабастан же сжал кулаки, но снова не посмел высказаться. — Конечно, дорогая, — прошипела Беллатриса, и её голос дрожал от предвкушения. — Обсудим… детали. ***       Дверь с глухим стуком захлопнулась, отсекая густой воздух коридора. Эхо не успело растаять, как Виктория, не оглядываясь, резким взмахом руки и немым «Инкарцеро» отшвырнула Беллатрису на огромную, помпезную кровать.       Та ахнула, ударившись о резное изголовье, и ярость вспыхнула в её глазах жгучим торфяным пожаром. Она открыла рот для проклятия, но Виктория была на три мысли впереди. Ещё один беззвучный щелчок — и невидимые путы сковали запястья и лодыжки Беллатрисы, пригвоздив к бархатному покрывалу. «Фимбулетум» — и немой шар плотно прирос к её губам, заглушив любые звуки. Палочка Беллатрисы, вырвавшись из складок одежды, плавно перелетела в ожидающую ладонь Виктории.       Только теперь Виктория медленно подошла к ложу. Её синие глаза, обычно холодные, как зимнее небо, горели сейчас темным, сфокусированным огнем. Ей физически претило то, что она собиралась сделать. Это нарушало все её внутренние границы, было грязно и низко. Но выбора не было. Беллатрису нужно было не просто напугать, а сломать и пересобрать, превратить из непредсказуемого вихря разрушения в управляемый инструмент. И где-то в самой глубине, под толщей отвращения, шевелилось осознание: эта тварь получит от этого извращённое наслаждение. А она, Виктория, возможно, почувствует отдачу от демонстрации абсолютной власти — не триумф, а тяжёлую, липкую усталость от проделанной работы.       Она сняла немой шар. Беллатриса немедленно взревела, срываясь на визг: — Как ты СМЕЕШЬ, ты грязная русская шлю…       Виктория закрыла её рот своим. Поцелуй не был грубым — он был властным, подавляющим, без единой ласки, полный немого приказа замолчать. Беллатриса вырвалась, но Виктория лишь сильнее вцепилась пальцами в её волосы у самых корней, удерживая на месте, пока та не перестала дёргаться, ответив на поцелуй жадным, яростным укусом в губу.       Отпрянув, Виктория прошептала прямо в её раскрасневшееся, влажное от дыхания лицо. Голос был низким, ровным и не терпящим возражений. — Ещё один крик — и я оставлю тебя связанной и голой посреди комнаты, когда войдут твой муж и шурин. Ты будешь лежать и смотреть, как они на тебя смотрят. Поняла? Как только я развяжу тебя, ты молча разденешься. До нитки.       В глазах Беллатрисы бушевала буря — унижение, ярость, но и та самая, предсказуемая Викторией, жажда подчиниться грубой, неоспоримой силе.       Виктория щёлкнула пальцами. Верёвки исчезли. Не оглядываясь на Беллатрису, она подошла к двери и наложила на неё сложное запирающее и глушащее заклятие. Затем, стоя спиной к кровати, начала расстёгивать своё платье. Она слышала за спиной резкие, отрывистые движения, шуршание плотной ткани, лёгкий звон отстёгивающихся пряжек. Платье Беллатрисы упало на персидский ковёр с глухим шлепком, за ним — чёрный кружевной корсет, а затем и нижнее бельё.       Когда Виктория сбросила последнюю деталь своего одеяния и повернулась, дыхание её на миг сперлось. Беллатриса стояла обнажённая посреди комнаты, и её тело было воплощением опасной, избыточной чувственности. Пышная грудь, от которой, казалось, исходило тепло, осиная талия, бёдра, достойные картины Рубенса. Но это была не картина. Это был нервный, живой организм: на бледной коже проступали мурашки и синяки старых побоев, рёбра ходили ходуном от частого, рваного дыхания. От неё пахло потом, удушающими духами и металлическим запахом возбуждения.       Не говоря ни слова, Виктория подошла к кровати и села на край, откинувшись на локти. Затем она медленно, с демонстративной, почти клинической отстранённостью, раздвинула ноги. — Приступай, — произнесла она ровным, командным тоном, в котором не дрогнул ни один мускул.       Беллатриса пылала. Ярость, стыд и дикое возбуждение боролись в ней, сотрясая тонкое тело. Она сделала резкий рывок вперёд — не то чтобы ударить, не то чтобы схватить. Но Виктория даже не пошевелила палочкой. Лишь взглянула. И чистой силой воли, подкреплённой всей мощью своего ментального дара, заставила её опуститься на колени на ковёр у самой кровати. Это была беспалочковая магия подавления, редкая и высасывающая силы, будто она тащила на себе телегу с камнями. Демонстрация абсолютного превосходства.       В глазах Беллатрисы на миг мелькнул животный, дочеловеческий шок, тут же затопленный знакомой истероидной яростью. Но теперь в этой ярости была трещина — узкая щель страстного ожидания следующего удара. Такая сила… Она склонилась, и её первым движением был не ласковый поцелуй, а агрессивный, болезненный укус во внутреннюю часть бедра Виктории, оставивший чёткий, багровый след зубов.       Виктория лишь стиснула челюсти, не издав ни звука. И тогда Беллатриса, словно получив молчаливое разрешение, приступила к своему «служению» с фанатичной, яростной преданностью. Её язык и губы обрушились на нежную плоть с неистовством, граничащим с насилием, но и с отчаянным, неумелым желанием угодить, вызвать хоть какую-то реакцию.       И Виктория дрогнула. Её собственное тело предало её, ответив низким, предательским толчком тепла на ласки того, кого она презирала больше всего на свете. Она подавила стон, превратив его в хриплый, сдавленный выдох. Спина её на миг непроизвольно прогнулась. Никакого триумфа — лишь тошнотворная пустота успешно проведённой операции. Она использовала инструмент, крайне неприятный, но эффективный.       Импульс, тёмный и требовательный, поднялся из глубин. Виктория вцепилась в чёрные, спутанные волосы Беллатрисы, не давая ей оторваться, пригвоздив её лицо к себе с грубой, безжалостной силой. Её собственное тело вздрогнуло в последней, мучительной судороге, и она кончила, сдавленно застонав, прямо в прилипшее к ней лицо соперницы.       Задыхаясь, она не отпустила её, а резко дёрнула наверх. Их губы встретились в поцелуе, солёном от слёз, пота и её собственного сока. Виктория ладонью охватила тяжёлую, пышную грудь Беллатрисы, сжимая так, что та ахнула от смеси боли и наслаждения. Беллатриса ответила тем же, её длинные ногти впились в меньшую, но упругую грудь Виктории, оставляя красные, жгучие полосы.       Они рухнули на кровать, и Виктория оказалась сверху. Ещё одним немым заклинанием она приковала запястья Беллатрисы к резному изголовью. Та лишь выгнула спину, предлагая себя, её глаза горели мольбой и вызовом одновременно. — Тише, — прошептала Виктория, опускаясь и захватывая губами один из тёмных, набухших сосков. Она ласкала его языком, затем сжала зубами, чувствуя, как под ней вздрагивает всё тело Беллатрисы. Она покрывала поцелуями и укусами её пышную грудь, живот, рёбра. Каждый укус был расчётан — достаточно сильный, чтобы оставить багровый след, иногда до крошечных капелек крови. Беллатриса стонала, не в силах сдержаться, её бёдра непроизвольно дёргались, а из горла вырывались сдавленные, хриплые звуки одобрения. Боль, унижение и неконтролируемое возбуждение сплелись для неё в один порочный, неразрывный клубок.       Двигаясь ниже, Виктория наконец достигла её лона. Она на мгновение замерла, раздвинув её бёдра, и её губы исказила холодная, оценивающая усмешка. — Ох, Белла… — её голос прозвучал притворно-сочувствующе, но в нём звенела плохо скрываемая насмешка. — Ты вся промокла. Неужели тебя так заводит, когда с тобой обращаются, как с тварью?       Виктория, подавив в себе последние остатки брезгливости, сконцентрировалась на одной цели: сломать и перепрограммировать. Она думала о рычагах. Боль — рычаг. Унижение — рычаг. Призрачное обещание псевдоблизости — самый тонкий и самый крепкий рычаг. Она методично, как механик, проверяла каждый, отмечая реакцию. — Кончать запрещаю, — её голос прозвучал ледяным лезвием, разрезая хриплые стоны Беллатрисы.       Та заскулила — высоко, по-собачьи, в её звуке смешалась ярость и отчаянная покорность. Это был нужный звук.       Резким движением Виктория перевернула её на живот и заставила встать на четвереньки. Поза была унизительной, животноводческой. Она пригнулась, вонзила зубы в место соединения шеи и плеча, до хруста хрящей и вкуса крови, чувствуя, как под ней дёргается каждая мышца. — Моя метка, — прошипела она в раковину уха, липкую от пота. — Запомни.       Беллатриса что-то простонала — уже не протест, а признание.       Не теряя темпа, Виктория посмотрела на ближайшую подушку. Лёгкий щелчок — и в её руке оказалась короткая, жёсткая плеть из тёмной, отполированной кожи. Одновременно она без прелюдий ввела два пальца другой руки в ещё влажную, судорожно сжимающуюся плоть Беллатрисы, начав быстрый, безжалостный ритм. — Всё ещё нельзя, — напомнила она, чувствуя, как внутренние мышцы вцепились в её пальцы в ответ на каждое движение.       Плеть в воздухе свистнула, и сочный, резкий шлепок раздался по упругой плоти ягодиц. Беллатриса взвыла — в этом крике был настоящий, неконтролируемый восторг. Боль и удовольствие сплелись для неё в тугой узел. Виктория продолжала: ритмичные, глубокие движения пальцами внутри, перемежающиеся точными, жгучими ударами плети. Она строила волну, поднимая Беллатрису к самому краю, но снова и снова отбрасывая назад жгучим ударом или коротким, холодным приказом.       Тело Лестрейндж тряслось, стоны перешли в непрерывный, прерывистый вой, слюна тонкой нитью стекала на простыни. Виктория почувствовала, как всё внутри Беллатрисы напряглось до предела, готовое сорваться в неконтролируемый спазм. Её губы почти коснулись ободранного уха. — Слушай внимательно, — её шёпот был тихим, но каждое слово врезалось, как игла. — Как только найдёте Петтигрю… в первую очередь доставить его ко мне. Поняла? — Да… — выдохнула Беллатриса, её сознание плавало где-то между болью и экстазом. — Не «да». «Да, госпожа». — Да… госпожа… — повторила Беллатриса, и в её голосе не было ни капли насмешки, только рабская, отрешённая покорность.       В этот миг Виктория сжала её внутренности пальцами в последний, судорожный раз и прошептала прямо в её мозг, насыщая слова остатками своей ментальной силы, выжимая из себя последнее: — А теперь… кончай.       И она отпустила контроль. Беллатриса взорвалась немым, содрогающим всё её тело криком, её спина выгнулась дугой, а затем она рухнула на простыни, безвольная и дрожащая в последних конвульсиях наслаждения, смешанного с абсолютной капитуляцией.       Виктория медленно вынула пальцы, липкие и онемевшие, отступила и встала с кровати. Колени слегка подрагивали. В горле стоял ком тошноты, в висках стучало от перегрузки. Магия подавления, особенно без палочки, выедала силы дотла.       Она смотрела на поверженное, покрытое следами её власти тело: на содрогающийся живот, на багровые полосы от плети, на тёмные синяки от укусов. И чувствовала не пустоту, а тяжёлую, липкую грязь, въевшуюся под кожу, будто пепел после пожара. Цель достигнута. Самый опасный и непредсказуемый инструмент в руках Тёмного Лорда теперь имел тайный дистанционный пульт. И на этом пульте было только одно имя — её.