Симфония офисного планктона и детского пюре

Если бы кто-нибудь попросил Драко Малфоя описать свою жизнь одним цветом, он бы без колебаний выбрал бежевый. Не теплый, уютный оттенок свежей выпечки или песчаного пляжа, а тот самый унылый, казенный беж, которым красят стены в государственных учреждениях, обивают сиденья в метро и который неизменно присутствует в палитре дешевой офисной мебели. Его жизнь была симфонией этого цвета, монотонной и предсказуемой, как капающий кран на кухне посреди ночи. Ему исполнилось тридцать. В юности, читая книги и смотря фильмы, он представлял этот возраст как пик, вершину, с которой открываются захватывающие виды на собственную успешность. Мужчина в тридцать, в его воображении, носил идеально скроенный костюм, управлял спортивным автомобилем, небрежно поглядывал на дорогие часы и вел осмысленные беседы о фьючерсах и акциях. Реальность же преподнесла ему мешковатый пиджак из масс-маркета, семейный универсал Volvo, пропахший смесью ароматизатора «океанский бриз» и неуловимого запаха пролитого яблочного сока, и единственные акции, которые его волновали, были акции на подгузники в супермаркете Tesco. Внешность, по крайней мере, его не подводила. Природа одарила его тонкими чертами лица, высоким ростом и платиновыми волосами, которые даже в короткой, не требующей ухода стрижке, намекали на аристократическое происхождение. Его серые глаза, когда-то метавшие молнии сарказма и высокомерия, теперь чаще всего отражали лишь безграничную, вселенскую усталость, свойственную атлантам, держащим на плечах не небосвод, а ипотеку в спальном районе Лондона. Он был похож на модель из каталога мужской одежды, которую заставили три ночи подряд укачивать ребенка с режущимися зубами. Его день начинался не с пения птиц или нежного поцелуя, а с пронзительного, цифрового визга будильника на смартфоне. 6:30 утра. Каждый божий день. Он наощупь, стараясь не издать ни звука, тянулся к тумбочке, чтобы прекратить эту пытку. Рядом, на своем краю огромной кровати, спала Гермиона. Спала – слишком активное слово. Она скорее находилась в состоянии анабиоза. Их кровать, купленная когда-то с мечтами о совместных ленивых утрах, превратилась в поле битвы холодной войны. Они были как два континента, когда-то составлявшие единое целое, но теперь разделенные тектоническим разломом из скомканного пододеяльника и ледяного океана недомолвок. Он на цыпочках пробирался в ванную. Зеркало над раковиной безжалостно отражало правду. Слегка отекшее лицо, темные круги под глазами, едва заметная сеточка морщин у висков. Кто этот уставший мужчина? Куда подевался тот дерзкий, самоуверенный юноша, который в восемнадцать лет, стоя на утесах Дувра и глядя на Ла-Манш, клялся, что покорит мир? Тот парень, который собирался писать великий роман на Бали, фотографировать восходы в Мачу-Пикчу и пересечь Сахару на старом джипе? Он утонул. Захлебнулся в быту, погребенный под лавиной счетов, родительских собраний и бесконечного цикла «работа-дом-субботняя закупка продуктов-работа». На кухне он включал кофемашину. Этот ритуал был единственной константой, приносящей подобие удовольствия. Жужжание аппарата, аромат свежемолотых зерен, обжигающая горечь первого глотка черного, как его перспективы, эспрессо. Это была единственная горечь в его жизни, которую он выбирал сам. Минут через двадцать на кухне появлялась Гермиона. Ее знаменитая копна непослушных каштановых волос, когда-то жившая своей жизнью и сводившая его с ума, теперь была усмирена и стянута в небрежный пучок на затылке. Она все еще была красива – той зрелой, чуть уставшей красотой, которую время дарует умным женщинам. Но ее красота стала функциональной, как дорогая, но удобная кухонная утварь. Она была красивым, но пыльным сервизом, который достают из серванта только по большим праздникам. А праздников в их календаре давно не предвиделось. — Доброе утро, — бросала она, не глядя на него, и тянулась за своей кружкой с каким-то дурацким принтом совы. — Угу, — мычал он в ответ, разглядывая серый, плачущий лондонский рассвет за окном. Их утренние диалоги напоминали сводку новостей: кратко, информативно, безэмоционально. — Сегодня твоя очередь забирать Лиру из садика. — Помню. — Молоко закончилось. И хлеб. Список на холодильнике, не забудь. — Хорошо. — У меня сегодня совещание затянется, скорее всего. Так что ужин и купание на тебе. — Ладно. Ни объятий. Ни поцелуев. Даже случайные прикосновения, когда они сталкивались в узком коридоре, вызывали у обоих рефлекторное желание отпрянуть, словно они были заряжены противоположными статическими зарядами. Интимная жизнь? Это словосочетание казалось ему архаизмом из прошлой эпохи, чем-то вроде телеграфа или дискового телефона. Он смутно припоминал, что когда-то между ними была страсть, сжигающая, всепоглощающая, заставлявшая их забывать обо всем на свете. Куда она ушла? Испарилась, вытекла сквозь микротрещины, образовавшиеся от усталости, взаимных упреков и несбывшихся надежд. Он больше не желал ее. И, что было куда страшнее, он был почти уверен, что и она не желала его. А ведь когда-то он был готов ради нее на все. Гермиона Грейнджер. В школе она была его персональным раздражителем и тайным наваждением. Невероятно умная, принципиальная, с горящими глазами и непоколебимой верой в то, что она может исправить все несовершенства этого мира. Она была его антиподом. Он – циничный наследник богатой, но холодной семьи, привыкший получать все по щелчку пальцев. Она – идеалистка из простой семьи, добивавшаяся всего своим умом и трудом. Их роман начался с яростных споров, переросших в не менее яростное притяжение. Она была вызовом, загадкой, которую он хотел разгадать. Он влюбился в ее ум, в ее силу, в ее страсть. Он думал, что она и есть его главное приключение, его самое экзотическое путешествие. И он, не задумываясь, сжег карту своих будущих странствий, чтобы остаться с ней. Они стали жить вместе сразу после университета. Он пошел в рекламу, найдя в этом компромисс между необходимостью зарабатывать и иллюзией творчества. Она, разумеется, стала юристом в крупной правозащитной организации, где продолжила свою миссию по спасению мира. Через пять лет – свадьба. Без пышных торжеств, только самые близкие. Еще через два года родилась Лира. Именно тогда фундамент их мира дал первую серьезную трещину. Появление маленького, требовательного, абсолютно зависимого от них существа сместило центр их вселенной. Лира стала их солнцем, вокруг которого они вращались по строго заданным орбитам. Вся нежность, вся забота, вся любовь были направлены на нее. А друг для друга не оставалось ничего, кроме выжатой до последней капли энергии. Их партнерство из романтического союза превратилось в хорошо отлаженный механизм по уходу за ребенком. Работа Драко окончательно превратилась в болото. Его креативный гений, некогда позволявший ему придумывать остроумные и дерзкие концепции, теперь был направлен на создание слоганов для гипоаллергенного кошачьего корма и разработку маркетинговой стратегии для «революционных» влажных салфеток. Он чувствовал, как его мозг покрывается плесенью. Его начальник, Гораций Слизнорт, тучный, самодовольный мужчина с коллекцией фотографий, где он пожимал руки знаменитостям категории «Б», считал Драко «стабильным и надежным исполнителем». Это был вежливый эвфемизм для «безынициативного и скучного». Драко и не спорил. Инициатива умерла в нем вместе с мечтой о Патагонии. Вечерний ритуал по забору Лиры из детского сада был единственным ярким пятном в его сером дне. Она выбегала ему навстречу, раскинув руки, и с криком «Папочка!» запрыгивала на него. Ее волосы пахли ромашковым шампунем и пластилином, ее объятия были крепкими и безусловными. В эти несколько минут он забывал обо всем. Она была его смыслом, его якорем. Но якорь, как известно, не дает кораблю утонуть, но и не позволяет ему плыть дальше. Дома начинался второй акт ежедневной пьесы под названием «Бытовой апокалипсис». Ужин («Я не хочу брокколи, она похожа на маленькие грустные деревья!»), мультики, уговоры почистить зубы, купание с пенными монстрами, сказка на ночь. К девяти вечера Драко ощущал себя как выжатый лимон, из которого потом еще и сделали лимонад. Он падал на диван в гостиной. Вскоре возвращалась Гермиона, уставшая после очередного спасенного кита или выигранного дела против злой корпорации. Они садились в противоположных концах дивана, разделенные диванными подушками, как Берлинской стеной, и погружались каждый в свой светящийся прямоугольник – он в ноутбук с работой, которую принес на дом, она – в телефон с бесконечной перепиской по своим проектам. Молчание между ними было густым и осязаемым, его можно было резать ножом и намазывать на тост. В один особенно тоскливый вторник, после того как его гениальную, как ему казалось, идею для рекламы туалетной бумаги («Наша бумага настолько мягкая, что панды бы перешли на нее с бамбука!») совет директоров назвал «инфантильной и экологически сомнительной», Драко решил пройтись пешком. Мелкий лондонский дождь, больше похожий на водяную пыль, лениво оседал на его плаще. Он брел по улицам, не разбирая дороги, просто оттягивая момент возвращения в свою бежевую крепость одиночества. Он остановился на автобусной остановке под стеклянным навесом, наблюдая за проплывающим мимо потоком красных двухэтажных автобусов и черных кэбов. Все куда-то ехали, спешили, у каждого был свой маршрут, своя цель. А его целью был разогретый в микроволновке вчерашний карри и очередной эпизод сериала, сюжет которого он уже забыл. Его взгляд бесцельно скользил по доске объявлений, заляпанной каплями дождя. «Пропал кот по кличке Пушок», «Опытный сантехник, недорого», «Уроки игры на гитаре, первое занятие бесплатно». Стандартный набор человеческих нужд и потерь. И среди них – маленький, нелепый клочок бумаги, отпечатанный на обычном принтере и криво приклеенный на кусок скотча. Бумага уже размокла по краям, и чернила слегка поплыли. На нем было всего два слова, набранные самым простым и безликим шрифтом Times New Roman: ПРОДАЮ СЧАСТЬЕ. А ниже – номер телефона. Драко криво усмехнулся. Идиотизм. Наверняка какая-то вирусная реклама очередного антидепрессанта, энергетического напитка или, что еще хуже, тренинга личностного роста. Он уже отвернулся, собираясь идти дальше, но что-то заставило его посмотреть снова. Было в этой простоте что-то обезоруживающее. Никаких картинок, никаких завлекающих фраз вроде «Измени свою жизнь сегодня!». Просто факт. Как «Продаю гараж» или «Продаю старый холодильник». И тогда, повинуясь внезапному, иррациональному, почти хулиганскому порыву, он подошел и сорвал объявление. Он сделал это ради смеха. Ради абсурдности момента. Просто чтобы сделать хоть что-то, выходящее за рамки его выверенного до миллиметра маршрута. Влажный, холодный комок бумаги он скомкал и сунул в карман плаща. В этот момент подошел его автобус. Он сел у окна и поехал домой, в свою привычную, безопасную и невыносимо тоскливую жизнь. О странной находке он забыл, едва переступив порог и окунувшись в привычные запахи своего дома.