Часть 6

Тишину ночи в общежитие всегда была хрупкой, как тонкий лёд на луже. И в три часа ночи кто-то провалился под него. Резкий, сдавленный от ярости крик разорвал воздух в коридоре, эхом отразившись от голых стен. — Что ты делал в моей комнате? Отвечай! Зачем заходил туда? Голос принадлежал Хи Джуну из 310-й. Он не просто кричал — он метал громы, каждый звук был пропитан свинцовым подозрением и давно копившейся злобой. Он стоял, вцепившись в грудки другого жильца — тщедушного, испуганного мужчину из 307-й, прижав его к шершавой, холодной стене. — Это не я… — бормотал тот, его глаза бегали по сторонам, ища спасения, которого здесь не могло быть. Его голос дрожал, выдавая ложь с головой. — Не ври мне! Это именно ты заходил! — Хи Джун тряхнул его, и голова жертвы откинулась, ударившись о бетон с глухим стуком. Лицо Хи Джуна было искажено гримасой чистого, неконтролируемого гнева. Его пальцы впивались в плечи соседа, как когти хищника. Двери по коридору приоткрылись на цепочки, в щелях мелькали любопытные глаза. В общежитии редко вмешивались в чужие разборки, но зрелище крови жаждали все. Дверь 303-й комнаты приоткрылась. В щели возникло бледное, настороженное лицо Джон У. Он замер, наблюдая за сценой насилия, его взгляд был полон непонимания и зарождающегося страха. — Дашь руку на отсечение, что это не я? — раздался вдруг насмешливый, нервный голос 307-го. — Что ты несёшь? — прошипел Хи Джун, на мгновение оторвав взгляд от своей жертвы. — Зубы мне не заговоривай! В этот момент дверь 306-й распахнулась полностью, и на пороге появился… его точная копия. Брат-близнец. Он хихикал, потирая руки, словно конфликт был для него лучшим развлечением за неделю. — Дашь руку на отсечение? — уже с издевкой, повторил 307-й, обращаясь к Хи Джуну. Тот замер в полном недоумении. Его ярость, сконцентрированная на одном человеке, расплылась, потеряла фокус. Он медленно разжал пальцы, и мужчина из 307-й, просияв, отошёл в сторону. — Да вы что, прикалываетесь? — пробурчал Хи Джун, его взгляд метнулся от одного брата к другому. Он чувствовал, что его водят за нос, и это злило его ещё сильнее. Он сделал шаг в сторону близнецов, и в этот момент из своей комнаты вышел Ги Хёк. Его появление было внезапным и бесшумным. Он не бросился вперёд, а просто встал на пути Хи Джуна, перегородив ему дорогу своей спокойной, несуетной фигурой. — Что случилось? — его голос был ровным, низким, абсолютно лишённым эмоций. Он не кричал, но его тихий вопрос прозвучал громче любого вопля. Хи Джун замер, его взгляд, полный подозрения, уставился на Ги Хёка. —Ты тоже с ними заодно? — выдохнул он, и в его голосе послышалась усталость, смешанная с паранойей. Но Ги Хёк не ответил на вопрос. Вместо этого он мягко, но неотвратимо перехватил руку Хи Джуна, которая уже снова сжалась в кулак. Его хватка была стальной. — Пожалуйста, не шумите, — произнёс Ги Хёк, и его слова прозвучали не как просьба, а как приказ. Его глаза, холодные и пустые, смотрели прямо на Хи Джуна. — Имейте уважение. У нас новенький. Он негромко, но отчётливо кивнул в сторону приоткрытой двери Джон У. Этот взгляд, этот кивок был понятен без слов: «Не пугай свежее мясо. Не выноси сор из избы». Напряжение в коридоре не исчезло, но его характер изменился. Из горячего и яростного оно стало холодным и тягучим. Хи Джун с ненавистью посмотрел на братьев, на Ги Хёка, потом на сторону Джон У. Сжав челюсти, он молча, с громким топотом, развернулся и зашёл к себе, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Братья переглянулись, их ухмылки стали немного нервными, и они так же молча скрылись в своих комнатах. Ги Хёк остался стоять в опустевшем коридоре. Он повернул голову и на секунду его взгляд встретился с взглядом Джон У. В нём не было ни утешения, ни объяснений — лишь плоское, безразличное предупреждение. Затем он развернулся и бесшумно исчез в своей комнате. Дверь 303-й медленно, почти неслышно, закрылась. Коридор погрузился в прежнюю, обманчивую тишину, но воздух в нём теперь был густым и тяжёлым, как перед грозой. Юн Лин не вышла в коридор. Она осталась в своей комнате 305, став идеальным, невидимым слушателем. Тонкие, почти бумажные стены общежития пропускали каждый звук, превращая её комнату в акустическую ловушку. Она слышала всё: яростный рык Хи Джуна, визгливые оправдания жильца из 307-й, ядовитые насмешки близнецов и, наконец, властный, обезличенный голос Ги Хёка, наводящего порядок. Она не шевелилась. Сидела на своём скрипучем стуле, спиной к двери, и в её руке по-прежнему лежал нож. Но теперь она не просто рассматривала его. Её пальцы обхватывали рукоять с привычной, почти интимной уверенностью. Каждый крик, каждый удар о стену, каждый испуганный вздох, долетавший из коридора, казалось, лишь оттачивал лезвие её собственной воли. На её лице застыла не улыбка в привычном смысле. Это было скорее искажение губ — тонкое, кривое, лишённое всякой теплоты. Оно не выражало радости или веселья. Оно было гримасой холодного, безмолвного торжества и глубокой, леденящей презрительности. Свет от одинокой лампочки над потолком скользил по лезвию и отражался в её глазах — две холодные, мёртвые точки. Когда последние шаги затихли за дверью и коридор поглотила гробовая тишина, её пальцы разжались. Она мягко, почти с нежностью, положила нож на стол. Звук металла, касающегося дерева, был едва слышен, но в тишине комнаты прозвучал как удар гонга. Её взгляд ещё несколько секунд не отрывался от ножа, будто она заключала с ним безмолвный договор. — Похоже, мужчине из 310-й комнаты пора выселяться из общежития, — её голос был тише шороха таракана за плинтусом. В нём не было ни злорадства, ни страха — лишь плоская, констатирующая насмешка, словно она говорила о погоде. Она медленно провела пальцем по пыльной поверхности стола, оставляя чистую полосу. —Он слишком шумный, — добавила она, и в её интонации внезапно появилась фальшивая, слащавая нота сожаления, которая тут же была смыта ледяной волной следующей мысли. Эти слова не были просто наблюдением. Это был вердикт. Окончательный и бесповоротный. В её сознании механизм уже пришёл в движение. Хи Джун перешёл черту. Его истеричная подозрительность, его неконтролируемая ярость нарушали хрупкий, больной порядо общежития, который она и Мун Джо так тщательно выстраивали. Он привлекал внимание. А внимание было единственным, чего они не могли себе позволить. Она не видела в нём человека. Она видела — неисправный агрегат, который начал портить работу всего механизма. И неисправные агрегаты подлежали утилизации. Внутри неё не бушевали эмоции. Бурлил холодный, безостановочный расчёт. Она уже перебирала варианты, способы, возможности. Как? Когда? Сделать это самой или поручить кому-то? Предоставить его самому себе, позволив паранойе съесть его заживо, или ускорить процесс? Она откинулась на спинку стула, и её взгляд снова устремился в потолок. Но теперь в её пустых глазах читалась не отрешённость, а интенсивная, сфокусированная работа мысли. Хи Джун подписал себе приговор. И Шин Юн Лин уже начала обдумывать детали его исполнения. *** На следующий день Юн Лин переступила порог полицейского участка, как всегда — безупречная, собранная, с иголочки. Её форма была безукоризненно отглажена, волосы убраны в тугой, гладкий пучок, не оставлявший ни единой возможности для упрёка в неопрятности. Она — эталон служащей, живое воплощение устава. — Доброе утро! — её голос прозвучал светло и бодро, как будто она провела ночь в глубоком, безмятежном сне, а не в размышлениях об утилизации неугодного жильца. Она обменялась с коллегами парой ничего не значащих фраз, раздала направо и налево свои ослепительные, отрепетированные улыбки — ровно настолько искренние, чтобы расположить к себе, и настолько мимолётные, чтобы не вызывать лишних вопросов. Каждый её жест, каждое движение было выверено и экономично. Она была шестерёнкой, идеально вписывающейся в механизм. Устроившись за своим столом, она с деловым видом разложила папки, включила компьютер. Минут пятнадцать она изображала погружение в работу, её взгляд скользил по строчкам отчётов, не оставляя в сознании ни следа. Вся её сущность была там, в «Эдеме», за стенами этой фальшивой, бутафорской реальности. Затем она подняла глаза и встретилась взглядом с лейтенантом Пак Су Хо, который просматривал рапорты за своим столом. — Кстати, господин Пак, — её голос прозвучал ровно, но с лёгкой, почтительной ноткой. — Вы не против, если я сегодня уйду с работы пораньше? Пак Су Хо оторвался от бумаг, его брови поползли вверх в немом вопросе. —Что-то случилось? Почему вдруг? — спросил он, в его голосе сквозь привычную строгость пробивалось лёгкое недоумение. Юн Лин никогда не просилась уйти раньше без уважительной причины. И тогда она включила своё главное оружие. На её губах расцвела улыбка — не та, что она дарила коллегам, а другая. Смущённая, немного застенчивая, с лёгким румянцем на щеках, который она научилась вызывать усилием воли. В её глазах появился тёплый, мечтательный блеск. — Нет, всё в порядке, — сказала она, опустив глаза, будто делясь маленькой, интимной тайной. — Просто сегодня у меня свидание с молодым человеком. Он смог вырваться с работы пораньше. Эффект был мгновенным. Суровое лицо лейтенанта смягчилось, на его губах появилась понимающая улыбка. Он махнул рукой, будто отгоняя надоедливую муху. — А, ну конечно, иди! — буркнул он, делая вид, что это его немного раздражает, но на самом деле будучи совершенно покорённым этим проявлением «нормальной» женской жизни. — Ты и так работаешь больше всех в нашем отделе. Развлекись как следует. — Спасибо вам, — кивнула Юн Лин, её улыбка стала ещё немного лучезарнее, прежде чем окончательно погаснуть, как только она отвернулась. Внутри неё было холодно и пусто. Свидание? Ей было глубоко плевать на это. Вся эта комедия была нужна для одного — вырваться из этой клетки под названием «работа» и погрузиться в свою настоящую стихию. Ей нужно было как можно скорее оказаться в общежитие. Нужно было позвонить Мун Джо и обсудить срочный вопрос — проблему под номером 310. Проблему по имени Хи Джун, который своим шумом начал угрожать их общему, тщательно выстроенному миру. И эту проблему нужно было решить. Тихо, быстро и окончательно.