Часть 14

Мун Джо спускался по лестнице с размеренной, почти церемониальной медлительностью. Его синий костюм сидел безупречно, белая рубашка под ним была ослепительно чиста. В его руке был небольшой, лакированный красный кейс, внутри которого аккуратно лежали шприцы с анестетиком — инструменты его второй, настоящей профессии. Его спокойный шаг замедлился, когда он заметил припаркованную у тротуара машину. Она неестественно подрагивала, словно внутри билось в агонии крупное животное. Причину тряски он понял мгновенно. Ги Хёк. Он уже знал о визите детектива. И он уже устранял проблему самым прямолинейным из возможных способов. Мун Джо безмолвно приблизился к машине. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Он заглянул в окно. В тусклом свете салонного плафона он увидел картину: Ги Хёк, с лицом, искажённым не яростью, а холодной концентрацией, методично вонзал нож в тело детектива, который уже обмяк у двери. Мун Джо не стал торопить события. Он дождался, когда последнее движение Ги Хёка затихло, и тело детектива окончательно замерло. Затем он открыл переднюю дверь. Труп бесформенной массой вывалился на асфальт, к его ногам. Мун Джо лишь отступил на шаг, избегая попадания крови на свои лакированные туфли. Его спокойный, оценивающий взгляд скользнул с мёртвого детектива на Ги Хёка, сидевшего на заднем сиденье. Тот тяжело дышал, прижимая руку к боку, где тёмное пятно на одежде медленно расползалось. — Здравствуйте… — прохрипел Ги Хёк, его голос был слабым, прерывистым. — Я разберусь со всем… В этот момент красный кейс выскользнул из руки Мун Джо и с глухим стуком упал на асфальт. Несколько шприцов выкатились наружу, сверкая на тусклом свете уличного фонаря. Мун Джо не стал их поднимать. Вместо этого он сделал шаг к машине, его движения были плавными и неотвратимыми. Он наклонился, его пальцы вцепились в волосы Ги Хёка, жёстко фиксируя его голову. Другой рукой он достал из внутреннего кармана пиджака один шприц — он всегда носил главное при себе. — Ты оказался неудачником… — голос Мун Джо был тихим, почти ласковым, но в нём звенела стальная холодность. Он вонзил иглу в шею Ги Хёка, плавно надавив на поршень. — Я знал, что ты ошибка. Его глаза, обычно пустые, теперь смотрели прямо в глаза Ги Хёка, и в их глубине мерцала не ярость, а нечто более страшное — леденящее разочарование творца в своём несовершенном творении. — Я творец, а не убийца. Ты должен был это понять, — произнёс он, уже надевая тонкие медицинские перчатки, которые появились в его руках будто из ниоткуда. Ги Хёк попытался что-то сказать, его губы задрожали. —За… Что… — вырвался у него хриплый, едва слышный шёпот, уже затуманенный действием анестетика. Мун Джо мягко, но неумолимо закрыл ему рот ладонью в перчатке. —Зачем ты это сделал ещё и без моего разрешения? Думал, я не узнаю? — его голос оставался ровным, но каждый звук был отточен, как скальпель. — Ты так много сделал, дорогуша… Но есть же правила… Их нужно придерживаться. Но ты их нарушил… Его руки переместились на горло Ги Хёка. Пальцы в стерильных перчатках сдавили его с хирургической точностью. Он не кричал, не проявлял силы — он просто совершал работу. И всё это время он смотрел в затуманивающиеся глаза своего бывшего помощника. — Ты отлично справлялся… Малыш… — это были последние слова, которые услышал Ги Хёк. Голос Мун Джо прозвучал почти с сожалением. Когда тело в его руках обмякло окончательно, Мун Джо отступил. Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе впервые за вечер прозвучала усталость. Ги Хёк был его творением, его самым успешным проектом после Юн Лин. И теперь этот проект был закрыт. Утилизирован. Он обернулся и встретился взглядом с Юн Лин. Она стояла в тени, наблюдая за всей сценой с самого начала. И впервые за всё время она увидела в его глазах не ледяную пустоту, а настоящую, глубокую печаль и сожаление. — Надеюсь, хоть новенький не разочарует меня, — тихо произнёс он, начиная собирать валявшиеся шприцы обратно в кейс. Юн Лин молча присела рядом с ним и стала помогать, её движения были такими же точными и безэмоциональными, как и его. — Он не разочарует тебя, — твёрдо проговорила она, вкладывая последний шприц в бархатное ложе кейса. Мун Джо выпрямился, потянулся к ней и притянул её к себе. Его рука обвила её талию, а губы коснулись макушки её головы. Он глубоко вдохнул знакомый запах её волос — запах стабильности, преданности и абсолютного понимания. В этом жесте не было страсти. Была потребность в опоре, в подтверждении, что не все его творения оказались бракованными. После того как последний шприц был убран в бархатный футляр, а крышка кейса с тихим щелчком захлопнулась, наступила тяжёлая, звенящая пауза. Воздух был густ от запаха крови, смерти и невысказанных мыслей. Мун Джо выпрямился, его взгляд скользнул по безжизненному телу Ги Хёка, а затем упал на скромный, потрёпанный кожаный чемодан. Мун Джо забрал его с собой. После этого они развернулись и молча двинулись в сторону общежития, оставив позади тёмную улицу и два бездыханных тела. Их шаги были синхронными, неспешными, словно они возвращались с обычной прогулки, а не с места ликвидации. Поднявшись на третий этаж, они вошли в знакомый, пропахший пылью и тихой жизнью коридор. Их появление не вызвало ни звука — все двери были плотно закрыты. Они дошли до комнаты 302. Дверь была такой же, как и все остальные, ничем не примечательной.