1. Падение

Порой мне кажется, что сумасшествие – это выход. Дребезжание звонка заставляет меня разомкнуть болезненно слипшиеся веки. Всё тело ноет после сна на свалявшемся ватном матрасе, голова гудит от препаратов, а горло щиплет от оконного сквозняка. Кое-как поднимаюсь на ноги – ступни обжигает ледяной каменный пол – и первым делом привычно бросаю взгляд в окно. Вижу расчерченную кованой решёткой набережную Хангана и открывающуюся за ней панораму Горхэма. Там – свобода, там – жизнь. А я здесь. Трудно представить, чтобы всё было ещё хуже, чем есть. Было бы неплохо сойти с ума и убежать из этого проклятого места хотя бы в свои грёзы. Раньше у меня была отличная фантазия, я могла выдумать что угодно, и заставить кого угодно поверить в это. Сегодня препараты сожрали мой мозг наполовину, а вторую половину разжижили, милосердно оставив мне контроль над сфинктерами, да вяло копошащиеся воспоминания. Я не просто так сравниваю их движение с копошением – они напоминают трупных червей, заведшихся в мёртвой плоти моей жалкой жизни. Всё, что я знала – мертво, протухло, сгнило, как позабытое в духовке мясо по-французски. Мозг плавится как ядерный реактор без охлаждения, стекает, и застывает где-то между разумом и безумием, разлагается там и распадается. Звонок дребезжит в третий раз, и за мной идут. Этот звук знаменует новый день, частичку вечности, который мне и ещё сотням мне подобных бедолаг, предстоит провести здесь. Всё древнее здание пробуждается с этим звуком, грузно стряхивает с себя пыль, умывается ржавой водой из гудящих труб и спешит на завтрак из шлепка отвратительной манной каши и унижений. Хотя нет, унижения сперва. Со скрипом отворяется старый замок, с ним дверь, и в проёме появляется худая санитарка: - Особое приглашение нужно? – раздражённо бросает она, и нетерпеливо дёргает за лямку на моём плече. Ночнушка падает на пол, собираясь мятой лужей в ногах. Белья на ночь не предусмотрено. - Когда я прихожу, ты должна быть уже голая! Давай показывай, - холодными руками она грубо и торопливо дёргает меня за руки, осматривая их на наличие повреждений. Такие как я иногда грызут себе вены. Санитарка хватает за запястья и разводит руки в стороны, придирчиво осматривая грудь. Молодой санитар из любопытства заглядывает в распахнутую дверь. На его лице насмешка и плохо скрываемое превосходство. Два взгляда – грозный и надменный, нестерпимо жгут мне кожу. - Нагибайся, - велит санитарка, и сцепив зубы, я поворачиваюсь к ней спиной, и наклоняюсь. Стыд, вытеснивший злость, кипит и плещется во мне. Я вся сжимаюсь, и стараюсь не дышать. Санитарка брезгливо осматривает мой задний проход. - Господи, за что мне эта работа… - разочарованно вздыхает она, и привычно ставя пометку в блокнотик, уходит дальше. Неуклюже натягиваю бельё, сложенное на стуле у койки. Всё под пристальными взглядами охраны. Грубая полосатая роба – вот, что мне положено. Забираю свой ночной горшок, и меня ведут по бесконечным коридорам. Здание спроектировано так, что во многих переходах нет окон, только лампы под потолком. Будто идёшь по подземелью – сырость дышит в лицо, холод – в ноги. Ходить ночью исключительно на горшок и выносить свой самостоятельно – одна из забав нашего главврача. Одна из форм «терапевтического стыда», нацеленного на перезагрузку личности. Несу его перед собой, осторожно, чтобы не расплескать. - Что, тяжело? Много сегодня напрудила, э? Лошадка? – скалится мой конвоир. Ему не больше тридцати, побитое оспой лицо, и у него цель – провоцировать меня. Он называет меня «белой лошадкой», голубоглазой шлюхой, резиновой куклой, ёбнутой сукой, дыркой. Его называют здесь Немо – «никто». Он знает обо мне всё, и сливает брату всё то, что узнаёт здесь. - Молчишь, как всегда, - разочарованно выдыхает он. Каждое моё слово может обернуться против меня – это я усвоила уже в первую неделю пребывания в Аркаме. У него есть резиновая дубинка и патологический садизм, а у меня – только стыд и отчаяние. - Может, тебе помочь? – он шлёпает ладонь по дну горшка, и тот подпрыгивает в моих руках, разбрызгивая часть содержимого на мою робу. Искорка злости проскакивает во мне, но тут же гаснет. Гадкое слово застревает в горле, и я терплю, не издавая ни звука, а Немо заходится хрюкающим смехом. Моя воля напоминает вонючую лужу, я сама себе отвратительна, я – ничто. Горшки свои мы моем тоже сами. Здесь четырнадцать широких раковин в два ряда, места хватит всему отделению. Щёток хватает не всем, некоторым приходится мыть руками. Сегодня мне – тоже. Драться с кем-то за говённую щётку – не в моих правилах, но что-то мне подсказывает, что лишь пока. Я не умею отстаивать свою точку зрения. Я не умею говорить так, чтобы меня слушали. Я боюсь боли и чужой злости. В то же время боль и злость – то, что я получаю каждый день. Мы здесь не на курорте. В это место не попадают просто так, эту «честь» необходимо заслужить. Я, к примеру, пырнула брата ножом, едва не убила его. А ещё я выросла не в той семье, соблазнила отчима в возрасте шести лет, и получила в наследство пачку психических травм. Я, безусловно, заслуживаю наказания. Но если бы я знала, что ждёт меня в этом месте, просто вышла бы в окно заранее. Теперь этого никак не сделать – все окна зарешёчены, и острых предметов нам не положено. Это грёбаный концлагерь для душевнобольных преступников, отсюда нет выхода, разве что только из трубы крематория. После завтрака следуют процедуры. В моей медкарте написано «подвержена приступам агрессии», поэтому вытравить из меня глубинный гнев – первостепенная задача. Для этого предшественники моих мучителей в белых халатах придумали много разных штук, в том числе настоящие орудия пыток. «Заставить тело страдать», - говорит мой доктор, - «значит дать душе шанс на исцеление». Гадаю, откуда столько жестокости, но выглядит так, будто некоторым товарищам наши муки доставляет настоящее удовольствие. Впрочем, я за свои двадцать восемь видала извращенцев и похуже. Сегодня меня ждёт «карусель». Так называют этот дьявольский агрегат не только пациенты, но и сами врачи. Большая круглая комната выложена ослепительной белой плиткой. Повсюду провода, жужжат железные коробки стабилизаторов тока. Меня сажают на стул и надёжно пристёгивают. Потом адская машина с нарастающим гудением принимается раскручиваться вокруг своей оси, будто я – астронавт, готовящийся к полёту на орбиту. Я никогда не была чувствительна к качке, но ревущий космос расцветает перед глазами уже на второй минуте, сменяя собой жуткое головокружение. Отчаянный крик рвётся из меня, но распадается на осколки и частицы в безумном вихре бешено вращающейся комнаты. Все чувства выкручены на максимум, они лопаются пузырями, разноцветными шариками, и если бы не кожаный кляп в зубах – я бы сломала их. Смирение наступает на…чёрт его знает, какой минуте. На каком часу. На каком дне, неделе, месяце. Злость действительно расщепляется под давлением чужой ненависти, и своего собственного страха, переходящего в ужас, который не описать словами. Сначала ты хочешь домой, затем сожалеешь, искренне сожалеешь о поступке, который привел тебя сюда, потом ты хочешь забиться под койку, и чтобы тебя не трогали. Затем ты хочешь умереть. А потом не хочешь ничего. Ещё немного погодя наступает тишина. Они останавливают «карусель» только тогда, когда из носа струйкой проливается кровь. После этого – укол и отдых, наполненный прекрасным ничем, а за ним – обед. В меня не влезает ни крошки, но санитаров это не волнует. То, что на подносе, должно быть съедено. Где оно окажется через минуту – не важно. Мой обед остаётся под столом, вперемешку с горечью желчи. - Ээ, свинья, - презрительно цедит Немо, провожая меня в палату, крепко держа за руку выше локтя, - а ведь людям за тобой убирать. Едва переставляя ноги, вваливаюсь в свою крошечную бетонную конуру и без сил падаю на кровать. Слюна вытекает из приоткрытого рта на вонючий, пропитанный потом матрас. Транк лишил меня всяких сил и затуманил разум. Но глупый мозг не понимает, что лучше для него – просто отключиться, он продолжает вяло скрипеть шестерёнками и ковыряться в памяти. Воспоминания – всё, что мне осталось. Я катаю их по опустевшему разуму туда-сюда, как стеклянные шарики по комнате без мебели. Карусель. Железная махина в безлюдном парке раскручивает нас с братом. Всё вокруг плывёт, но это приятно. Это похоже на полёт – так легко и непринуждённо ощущает себя ребёнок. Тэхёну страшно – он совсем маленький. Он вцепился в поручни побелевшими ручонками, на лице смешались страх и восторг. Я хватаю его за маленькое загорелое запястье и звонко смеюсь, показывая, что всё хорошо, это совсем не страшно. Он смотрит на меня с детским восхищением и тоже смеётся. Он – единственный во всём мире, кто любит меня по-настоящему. Карусель раскручивает отец. У него много сил. Его лицо проносится мимо с каждым кругом – у него квадратная улыбка, которую унаследовал Тэхён. Они очень похожи, и в то же время, не похожи ничем. Отец улыбается, но чем быстрее вращается карусель, тем сильнее его улыбка превращается в оскал, а он сам – в незнакомца. От него тянет угрозой, незримой, но осязаемой. Я не понимаю, чего от него ждать. Я боюсь его. Я хочу спрятаться, но ноги пристыли к полу. Я хочу убежать, но я не могу бросить брата. или Отец гладит меня по щеке, размазывая слезы. У него резкий парфюм, густые ресницы и идеальная укладка. Он только вернулся домой, хотя на часах почти час ночи. - Тебе не следует бояться, монстров не существует, - говорит он со спокойной улыбкой. Я боюсь её. У отца бесцветный голос с благородной хрипотцой. Он обнимает меня на их с мамой кровати, прижимает к себе. Мама в больнице, и кроме нас в комнате, как и во всём крыле особняка – никого. - Но он там был, - уверяю его я, хотя чувствую – он мне не верит, - во сне. Я боюсь засыпать. Засну, и опять начнётся… - Ты уже такая большая девочка, - сетует он, - пора заканчивать верить в страшилки. Он тянется к моим губам, но в последний момент смазано целует в щёку. Мне некомфортно, гадко и тошно, и слёзы сами льются из глаз. Но здесь, с ним, лучше, чем в компании ночных кошмаров. - Папа!.. Дверь распахивается и в полутёмную комнату влетает зарёванный Тэхён. Если мне восемь, то ему – четыре-пять, в одной руке подушка, в другой дрожит фонарик – луч света скачет по стенам, отделанным красным деревом. - Папа! - задыхаясь от слёз, повторяет он, - он похож на летучую мышь! Он опять пришёл, он хочет меня убить! Отец разочарованно вздыхает, но тут же берёт себя в руки, встаёт с кровати и подхватывает на руки тяжёлого Тэхёна. Вытирает его слёзы большим пальцем, не так осторожно, как мне. С запозданием в дверях появляется запыхавшаяся нянька. Она русская. Это модно. - Простите, господин! – тараторит она на ломаном английском, - он такой быстрый, я не успела… - Всё в порядке, милая, - отвечает отец, - можешь идти. Я разберусь. «Милая». Таков стиль его общения. Бросив недовольный взгляд на Тэхёна, нянька уходит. - Папа, - ноет Тэхён. Он вечно ставит ударение на французский манер, на последний слог, - он живёт в камине, и пытается оттуда вылезти, и я… - Ты знаешь, какое узкое отверстие у печной трубы? – отец бросает на меня странный взгляд, и мне почему-то становится мерзко, - туда не пролезет ни один монстр, а если и пролезет, то такого кроху можно пришибить кочергой, или даже подушкой. - Нет, пап, он большой, - Тэхён прячет лицо в отцовском воротнике и всхлипывает, - я точно знаю, я каждый день слышу, как он там лезет... Пока тот не видит, отец закатывает глаза и вываливает язык, демонстрируя мне, как он устал от этих истерик. Будто я сама не пришла сюда с похожей проблемой. Будто я – мама. Я и сама думала, что Тэхёни – просто маленький трусишка. Пока не увидела своими глазами.  О, это был настоящий кошмар. Вроде тех, что терзают разум во сне, только наяву. - Это он! – Тэхён бросает игрушки и мгновенно прячется за массивным креслом. Из печной трубы тонкой струйкой сыпется зола. Мурашки стягивают затылок и скатываются вниз по позвоночнику, к пяткам. Что-то шуршит в трубе. Роняю книгу и задом отползаю подальше от камина. Тёплый свет в тканевых торшерах мигает и гаснет, погружая комнату в иссиня-чёрную тьму. Тэхён самоотверженно хватает меня за плечи и тянет на себя, затаскивая в укрытие изо всех своих силёнок. Шуршание становится громче, грузнее. К шороху сыплющейся золы добавляется стук падающих камешков. - Скорее!.. – торопит братишка. Белки его широко распахнутых глаз белеют в темноте. Спрятавшись, держу Тэхёна за потную ладошку и осторожно выглядываю. Таращусь в темноту каминного провала. Толи моё воображение играет со мной злую шутку, толи там действительно что-то есть: сверху, покачиваясь, спускается какая-то штука. Чёрная, чернее темноты, и тонкая. К ней присоединяется вторая. Они покачиваются, как куски ткани или щупальца. Колкий ужас пронизывает насквозь, как морозный ветер высоко в Альпах. Пальцы и язык немеют, мне кажется, я вот-вот отключусь. Прижимаю к себе Тэхёна. Он дышит часто и коротко, как собака, и слегка подрагивает. - Не отдам!.. – стараясь быть грозной, сообщаю я, но выходит жалкое блеяние. В ответ шорох уходит вверх по трубе, и мне слышится смешок. Той ночью оно уходит. Чтобы вернуться ко мне спустя два десятка лет. Страшнее всего то, что время забрало у меня единственного человека, который искренне меня любил. Судьба разметала наши отношения в жалкие щепки, словно ураган. Сначала школа – Тэхёну нужна хорошая, с математическим уклоном, он – мужчина, он – наследник. Потом мамины слова, ранящие сильнее иглы, влетевшей под ноготь: «Ты ей не верь, она хитрая, она чужая, ты останешься в дураках». Всё это помноженное на гормональную бурю и подростковую перестройку психики, и любимая сестра превратилась в чужого человека, а младший братик – в соперника. Жирную вонючую точку в этом всём поставили отцовское завещание и моё лезвие в тэхёновом боку. И мир рухнул. - Тэхён, забери меня отсюда, прошу, умоляю, прости меня, УМОЛЯЮ, ТЭХЁН! Первые пара недель были самыми невыносимыми. Увидев его в коридоре, взрослого, с забинтованным торсом под тонкой рубашкой, с плотно сжатыми губами и потухшим взглядом, я буквально слетела с катушек. Кричала и вырывалась из рук матерящихся санитарок, рвалась к нему, в идиотской надежде, что ещё можно всё исправить. Он посмотрел на меня устало, кивнул медсестре, и ушёл. Я вопила ему в след мольбы и проклятья, пока не охрипла и не получила укол успокоительного в бедро. Почему он не дал мне просто попасть в тюрьму? Почему засунул в это адское место? Я ненавидела его. Сегодня, сквозь ежедневные страдания, слипшиеся в один огромный подгнивший ком, моя ненависть остыла, превратившись в желе. Мне нехорошо, когда я думаю о нём. Но я всё равно каждый раз думаю, потому что больше тут нечем заняться. Никто не приходит ко мне на свидания. У меня никого нет. Родители мертвы, и слава богу. Единственная попытка отношений закончилась полным провалом, но спасибо ему за то, что дал сил порвать с отцом. Подруг у меня нет и никогда не было – я была той самой девочкой в коллективе, которая уводит чужих мальчиков. Зачем? Понятия не имею. Я окружала себя мужчинами, которые были мне не нужны, и страдала от всепоглощающего одиночества. Друзей парней у меня всегда было в достатке, но я всегда знала, что каждый из них хочет лишь со мной переспать. Им не интересно, что у меня в голове, им интересно, что у меня под юбкой. А мне от этого ни то чтобы блевать охота было, нет. Мне просто никак. Пустота и одиночество разъедают меня с юности. Сейчас они вбивают гвозди в крышку моего гроба. Бух-бух-бух, в каждый из четырёх углов. Я сижу на холодном тротуаре, закрыв лицо руками. Мимо идут припозднившиеся прохожие, на всякий случай обходя меня по дуге. Кто-то призывно свистит из проезжающей тачки, но не дождавшись ответа, даёт по газам. Ощущение нереальности делает всё вокруг похожим на дешёвые декорации. Меня хотят надуть, обмануть, и посмеяться. Тэхён позвонил и сказал, что самолёт родителей разбился где-то над Тихим океаном. Что будут искать тела среди обломков, разбросанных на десятки километров, что транспортировка займёт не меньше недели, поэтому, когда состоятся похороны – неизвестно. Мне не горько, мне не больно – ни капельки. Мне до усрачки страшно. Случилось то, о чём я мечтала, но я не ощущаю облегчения, только пустоту и тошноту. Что теперь? От страха меня трясет, и я прячу лицо. Нет лица – нет человека. - Будешь плакать, глаза опухнут, - звучит голос. Парень в смешной шапке садится рядом и протягивает мне разноцветный леденец на палочке: - Знаю, что не хочешь, просто возьми. Это будет символ. Смотрю на него удивлённо. Ему лет двадцать-двадцать пять. Он не красивый и красивый одновременно. В какой-то рабочей робе, с кучей побрякушек на груди. Он поджимает уголки губ, демонстрируя крошечные ямочки. Тыкает леденцом мне в плечо. - Символом чего? – охрипшим голосом спрашиваю я. - Нашей дружбы, - хитро улыбается он. Его непосредственность изумляет меня. Чувство, неясное, незнакомое, слегка пугающее своей новизной. Паршивая догадка осеняет меня: - Ты нарик? – кривлю лицо. - Обижаешь, - дует пухлые губы он, - мне и без стимуляторов неплохо. Моя мать употребляла, и я хорошо знаю, что наркота делает с людьми. Кстати, если вдруг ты хочешь покончить с собой и мне тебя никак не переубедить, то вон там, - он тычет пальцем, - есть отличный мост. Перила удобные, и высота что надо – результат гарантирован. Нет ничего хуже незаконченного дела. Смотрю на него и испытывают идиотское импульсивное желание взять его за руку и сбежать с ним куда-нибудь. Вижу, что он псих, но чем я лучше? Кто я? Дочь извращенца, сотрудник строительной компании, бывшая отцовская подстилка. Если эта ночь ниспослана, чтобы изменить всё, то так тому и быть. - Нет, я не хочу покончить с собой. - Это хорошая новость. Забираю леденец. Наши пальцы на мгновение соприкасаются. Мелькает искра статического электричества. Ногти у него накрашены. Вдалеке рокочет гром. - Что бы ни случилось, это пройдёт, - говорит он серьёзным тоном, - всё проходит. Он прав. Подумав, распаковываю леденец и облизываю. Он смотрит почти влюблённо, подложив запястья под голову. - Глупо думать, что ты одна такая в этом мире, - он тоже открывает Чупа-чупс и суёт его за щеку, - посмотри вокруг. Мир полон бедолаг вроде нас с тобой. Брошенных самыми близкими, никому не нужных. - Ты хоть бывал за границей, чтобы говорить о мире? – кисло ухмыляюсь я. Страх отползает, скрываясь тьмой в углах и подворотнях. Вместо него приходит любопытство. - Неа, - простецки выдаёт он, вертя чупс во рту, - мне и здесь хорошо. Это мой дом. И твой тоже. - С чего это ты взял? У меня внешность иностранки, но его это, видимо, не смущает. - Горхэмцев видно по глазам, - он указывает пальцем. Что такого в моих глазах? Мы молча сидим, думая каждый о своём. Потом он, кряхтя, поднимается на ноги, подбирает коробку сладостей, принесённую им с собой, и махнув мне на прощание, молча уходит вдоль по мокрой улице. Абсолютно не знакомый мне человек. - Как хоть тебя зовут? – кричу ему в спину, цепляясь за ускользающую реальность. Он оборачивается и по-шутовски кланяется мне: - Джек Доу, миледи! - Приятно познакомиться, Джек, - говорю я зачем-то. Он улыбается сердечком – белеют ровные зубы – и отворачивается. Как контуженная, я ещё минут пять смотрю ему в след, тихонько раскачиваясь вперёд-назад, пока ледяной дождь не обрушивается на меня сверху. Джек. Призрак, ангел, глюк, явившийся в нужный момент, чтобы я не сошла с ума. Надежда на дне ящика Пандоры. Где же ты сейчас? Кем бы ты ни был. Я так в тебе нуждаюсь. Струйка тёплой крови снова появляется из ноздри и стекает по моей щеке на подушку.

***

В одурманенных препаратами снах мне часто снится отец. Он горит в ужасном пожаре рухнувшего самолёта. Пламя пожирает его по кусочкам, изничтожает, обращает в пепел, забивающийся в рот и нос, горький на вкус. Снятся конфетки, рассыпанные на асфальте, и проливной дождь. Снятся чёрные вислоухие кролики с мягкой шёрсткой, скачущие по заброшенному особняку. Снятся карусели с их идиотской музыкой. Снится старомодная шкатулка с ручкой. Мне страшно, но я всё равно кручу её. Когда крышка распахивается, из неё вырывается огонь, а когда он гаснет, выясняется, что я сижу внутри камина в комнате Тэхёна, а сверху на меня глядят два глаза. Обычно я просыпаюсь раньше, чем оно успевает спуститься. - Эй, вставай, - Немо брезгливо шлёпает меня по щеке. С трудом разлепляю тяжёлые распухшие веки. Мир долго приходит в себя, бухая пульсом в висках, собирая расползающиеся как тараканы, мысли. - Для тебя кое-что есть, - Немо вытаскивает из нагрудного кармана белой робы небольшой чёрный конвертик, - кто это тебе пишет, э? Не знал, что у тебя есть друзья. Но если честно, там какая-то белиберда, но кто вас, психов, разберёт, э? Тянусь за конвертом, но он забирает его у меня из-под носа. - Отдай сюда, - сиплю я, тянусь, и моя рука соскальзывает с края кровати – я проваливаюсь в пустоту и падаю на пол, больно ударяясь подбородком. Зубы клацают, взрывается болью прикушенный язык. Рот наполняется металлическим привкусом. Встать так же тяжело, как подпрыгнуть до неба. Немо садится передо мной на корточки. - Что ты готова сделать за этот кусок бумажки, лошадка? «Откусить тебе ебальник», - рвётся из меня, но я удерживаю это внутри, как горькую рвоту. Это трудно и гадко, но необходимо. Молчу, громко сопя и стараясь не смотреть ему в глаза. Время течёт мучительно медленно. - Ну ладно, - разочарованно бросает он, и дважды разрывает мой конверт пополам. Бросает на пол и разбрасывает обрывки носком ботинка, - на «нет» и суда нет. Я терпеливо жду, пока он наиграется. Он отходит в угол и ещё какое-то время смотрит на меня. Когда он уходит, непослушными пальцами собираю кусочки и складываю воедино. На крошечном клочке измятой бумаги почти нет текста. Действительно, какой-то бред, набор слов. Но это всё, что у меня есть, и это так ценно, что я готова убивать за эту бумажку. Сидя на полу, долго смотрю на выведенные неровным округлым почерком буквы. Кто-то написал это для меня. Кому-то не всё равно. Нюхаю. Пахнет бумагой, деревом, немного гарью. Фантазирую, что кто-то склонился над столом, заваленным инструментами, и единственная лампа светит прямо на письмо. Рядом на подставке остывает паяльник, пропитывая письмо своим запахом. Руки у пишущего красивые и натруженные. Гадаю, грубые или ласковые у него прикосновения. Вечером я даже не притрагиваюсь к ужину, все мои мысли заняты письмом. Мне требуется целая ночь, чтобы понять – это шифр. Здесь нет текста, здесь – цифры. Номер телефона.

***

Даже у психов вроде меня есть право на звонок. Раз в неделю, не дольше пятнадцати минут. Я ни разу не пользовалась этой возможностью, потому что звонить мне было некому. И теперь у меня подкашиваются колени. Очередь двигается мучительно медленно, но я готова ждать, сколько нужно. Когда кабинка, наконец, освобождается, вхожу в неё на негнущихся ногах. Я выучила эти цифры наизусть. Дрожащим пальцем ввожу их на циферблате и борясь с диким волнением, прикладываю трубку к уху. Что, если такого номера не существует, и он лишь плод моего воспалённого воображения? Что, если я неправильно расшифровала послание? Готовлюсь к механическому голосу «набранный вами номер не существует», но из динамика вырывается длинный гудок. Сердце стучит как бешеное. Второй гудок. Щелчок. - Алло? Так страшно, что я даже не понимаю сперва, кому принадлежит голос – мужчине или женщине, ребёнку или призраку. С трудом отлепляю пересохший язык от нёба и размыкаю потрескавшиеся губы: - Я получила этот номер в письме, - выдавливаю я. - А, - говорит трубка. Голос мужской, с лёгкой хрипотцой, - это ты, Натали? Звук собственного имени царапает – здесь никто не называет меня так. Только по фамилии или по идентификационному номеру. Трубка скользит в моментально вспотевшей ладони. - Да. Кто это?.. – спрашиваю я, забыв, как дышать. - Это Джек, - я слышу улыбку в голосе. Невероятной силы сладкий спазм прошибает мою поясницу, и я жмурюсь, с трудом веря в происходящее. Нет-нет, это чья-то злая шутка, так не бывает. Но это происходит. - Джек… - повторяю я. Глупая улыбка наползает на лицо, и я не могу его контролировать. - Он самый. Как ты там, Натали? Я слышу голос из большого мира на том конце, голос из потерянного прошлого, единственный, не несущий зла. Джек вдруг становится для меня самым близким человеком из всех, существующих в мире. - Как ты узнал моё имя? Как узнал, что я здесь? - Разве это имеет значение? – его низкий голос приятно потрескивает, и к собственному стыду я ощущаю нечто вроде пресловутых бабочек в животе. - Нет, - соглашаюсь я. - Ты не сказала, как ты. Знаю, вопрос глупый, но я должен услышать это от тебя. - Я ненавижу это место, - признаюсь я прежде, чем осмысливаю сказанное, - мне тут очень плохо, я хочу домой, Джек… Они мучают меня каждый день, катают на адских каруселях, пичкают лекарствами, я боюсь, что они сгноят меня здесь, - всхлип вырывается из меня и едва сдерживаюсь, чтобы не привлечь внимания болтающих неподалёку санитаров, - я так хочу домой… Он какое-то время молчит, и я пугаюсь, что звонок прервался. - Я заберу тебя, - наконец говорит он, в его тоне ни толики шутки, и моё сердце делает кульбит, подскакивая к горлу, - я придумаю как, и заберу тебя, поняла? Продержись ещё немного, скоро это закончится. Затравленно оглядываюсь на санитаров, но они всё так же непринуждённо беседуют, увлечённые друг другом. - Что ты такое говоришь…- мысли путаются в клубки и закручиваются в узлы, - я… Что за глупости? Нельзя так сделать. Тут… Тут же охрана. Чувствую себя полной дурой. - Ты можешь на меня положиться, Ли-к, - говорит Джек, и меня пробирает от имени, которым он меня назвал. Это всё ещё я или кто-то новый? Сильный, храбрый, гордый, не сломанный, - если дурацкий господь не даёт нам чуда, мы сделаем его сами. Жмурюсь, отчаянно кусая кожу вокруг ногтей. Трубка так вдавлена в моё ухо, что на коже наверняка останется узор динамика. Слеза дотекла до ключицы. - Не обманывай меня, Джек, - прошу я, тяжело дыша, - это слишком, это… - Просто жди меня, - перебивает он, - что бы ни случилось, жди. Договорились? Глотаю его слова, ощущая их невероятный вкус. - Договорились, - шепчу. - Вот и хорошо, - трещит трубка, - ничего не бойся. Его голос гипнотизирует. Кишки сладко сводит, я едва стою на ногах. Осторожно оглядываюсь на пациентов в полосатых робах, угрюмо ожидающих своей очереди на звонок. - Зачем тебе это? – кусаю губы, не в силах остановиться. - Тебе там не место. Хорошие люди не должны нести наказание. - Я – хорошая?.. – мысли плющатся под безжалостным натиском чувств. Господи боже, я всё ещё могу чувствовать. - Я думаю да. Жмурюсь, сдерживая слёзы. - Я напала на брата с ножом. - Ты уже вынесла своё наказание. В детстве, - ход его мыслей мне совсем непонятен, но я слушаю его с наслаждением, и единственное, что меня волнует, это то, что однажды придётся положить трубку и вернуться в камеру, - твой отчим должен быть там вместо тебя. Хотя нет, погоди. Нет, он должен быть где-нибудь в Уайт Гейт, под шконкой, с черенком от швабры в очке. А ещё лучше на площади Градостроителей, у позорного столба. Чтобы каждый знал, что он сделал. - Отец… - это слово протухает в моём рту, и мне хочется сплюнуть, - уже мёртв. Плевать на него. - Очень жаль, - я слышу искреннее, страстное разочарование, - но ты права. Чёрт с ним. Мне интересна только ты. Его необычный голос отныне – мой любимый звук. - Эй там! Мэрион, - гаркает охранница, и я пришиблено оборачиваюсь на свою фамилию, - давай заканчивай! А то остальные не успеют. Ужас и злость искажают моё лицо – и хорошо, что он его не видит – и я из последних сил сдерживаю крик: - У меня пятнадцать минут, - рычу, ревностно вцепившись с трубку. - Я сказала завязывай, - мрачнеет охранница. Она раза в три больше меня. Рядом с ней оживляются потухшие лица очереди. - Джек, - шепчу я, и его имя конфеткой ложится на язык, - мне пора идти. - Ладно. - Можно… - говорить становится тяжело, будто камни ворочаешь, - можно я позвоню тебе ещё раз, на следующей неделе? - Я буду ждать твоего звонка каждый день, с пяти вечера до шести утра. А ты жди меня, несмотря ни на что, хорошо? Даже если я не возьму трубку. - Хорошо. - Поклянись, что дождёшься, - резко бросает он, - им тебя не сломать. Во что бы то ни стало, Джек. Я всё выдержу. - Клянусь, - кусаю губы до крови. - Заканчивай! – охранница со свирепым лицом возникает за моей спиной. Она выдирает трубку из моей руки и насаживает её на рычаг. - Ты глухая?! – она таращит на меня свои красные глаза навыкате, - или обжаханая? От неё пахнет сладкими духами и колбасой. Её вопрос не требует ответа. Молча протискиваюсь мимо неё, низко опустив голову. В коридоре меня ждёт Немо, со своей кривой ухмылочкой, но мне впервые за два месяца на неё плевать. Мне страшно, мне радостно и щекотно. Из хрупкого мотылька Надежда превращается в птицу и хлещет крыльями внутри сундука, полная сил и решимости. - Чего такая довольная? Кому звонила? – он привычно берёт меня за руку выше локтя, и мы шагаем к лестнице. Идиотская улыбка расползается по моему лицу, и я не могу её сдержать. Прикрываю ладонью. Ухмылка Немо гаснет. Он хватает меня за запястье и отшвыривает руку от лица. Смотрит испепеляюще. Ноздри раздуты, челюсти плотно сжаты. В нём закипает гнев, а мне, как назло, хочется смеяться. Подавленный смех вырывается кашлем. Он кривится в омерзении: - Ээ, полоумная. Дальше мы идём молча.

***

Мне снова снится особняк. Огромный, пустой, заброшенный – ветер гоняет по полу листья и мелкий мусор. Я выглядываю в окна, но пейзаж незнакомый – вместо ухоженного сада – густой лес, пересохший фонтан и остов выгоревшего автомобиля у главного входа. Поднимаюсь по полуразрушенной лестнице на второй этаж и ступени трещат под ногами. Коридор левого крыла такой длинный, что конец его теряется во мгле. Толкаю тяжелую дубовую дверь и попадаю в комнату Тэхёна. Окна зашторены, на кровати его свалявшаяся подушка. Та самая, с которой он не расставался, и которую отец всё время порывался выбросить. «Ты уже большой мальчик, сынок», - говорил он своим приторным голосом, - «нужно учиться отпускать и избавляться от мусора». Камин каменной громадой упирается в потолок. Зев его огромен, туда уместилась бы кровать. Разжигаю в нём огонь и сажусь в кресло напротив. Мне тепло и спокойно. Пока горит пламя, никто меня не тронет. Слипаются веки, и дрём окутывает меня. Не знаю, когда погас огонь, но в комнате выстудило. В трубе уже шевелится, ворочается что-то большое. Ужас парализует моё тело, я оказываюсь прикована к креслу как к сиденью ротационного аппарата. Я снова вижу щупальца, они спускаются сверху и плетьми ложатся на прогоревшие дрова, а потом бледные пальцы цепляются за верхнюю перекладину камина. Сверху появляется лицо: глаза-полумесяцы и перевёрнутая улыбка. - Кто ты?.. – изо всех сил давлю я, задыхаясь, но выходит беззвучно. Оно мотает головой, с которой свисают щупальца. Похоже, это его уши. - Я… - его голос трещит костром. Я не слышу в нём злобы, - я-а-а… твой-й-й др…уг. Лицо его всё так же улыбается, будто я гляжу на маску. Гадаю, можно ли ему верить. Разве так выглядят друзья? Так выглядят чудовища, заманивающие под кровать и в водостоки. - Ты-ы ма-а-аленька-й, - сипит оно, - я…большо-ой. Тэхён был прав. Он действительно огромный. Как он поместился в трубе? Наверное, он складывает свои косточки, чтобы пролезать в узкие отверстия. - Я боюсь тебя, - честно признаюсь я, - ты страшный. Оно скалится ещё шире, и чувствую боль в груди. Дверь медленно открывается, и кто-то осторожно ступает в комнату. - Милая? Это отец. Он пришёл проведать меня, не снятся ли мне кошмары. Он знает, что снятся, и это предлог, чтобы забрать меня к себе в постель. Ведь мамы снова нет. Её никогда нет в этом доме, она всегда в Аркаме. Мама болеет. Чудовище в камине переводит взгляд на отца, и белки его чернеют, а зрачки загораются. Уголки рта поднимаются, оно издаёт низкий рык, от которого у меня сводит внутренности. Оно двигает плечами, будто готовится к прыжку.  - Идём со мной, Натали, если тебе страшно, - говорит отец, и лицо чудовища становится совсем безобразным. Оно в мгновение ока вырывается из камина и чёрным спрутом бросается на отца. Я слышу удивлённый вопль, мокрый хруст и следующий за ним рёв, подобный сирене. А потом наступает режущая уши тишина. Звонок на побудку вырывает меня из кошмара, и всё начинается заново. Осмотр, горшок, завтрак. День сурка на скорбной земле. Ничего не меняется. Разве что, настроение Немо. Сегодня он угрюмее обычного. Какие-то мрачные мысли терзают его с самого утра, и я знаю, что рано или поздно он сорвётся на мне. Для разума ожидание боли как безвкусная жвачка – настолько приелось. А вот тело до сих пор боится. Смешной мешок с костями, неужели он не понимает, что плохое всё равно случится, и не важно, готов ты к этому или нет. Мы спускаемся на лифте на первый этаж, в процедурную. Я рассеяно наблюдаю за тем, как бледный мотылёк бьётся о плафон лампы под потолком, безуспешно пытаясь прорваться к искусственному солнцу. Глупенький. Я держу руку в кармане, тиская в кулаке обрывок письма от Джека. Я никогда с ним не расстаюсь, это то, что сохраняет мне рассудок. Его отравленные таблетками останки. Напряжение Немо электризует воздух. Он шумно выдыхает через нос. - С кем ты говорила по телефону? – наконец, звучит вопрос, заданный тоном, напоминающим мне отца. Видимо, он варит его в себе почти неделю. - С адвокатом, - отвечаю я, не отрывая взгляда от потолка. - Врёшь, - рычит Немо. - Зачем мне врать? - Чтобы позлить меня. - Мне плевать, злишься ты или нет. Он хватает меня за шею и врезает лопатками в стену. Старая лифтовая кабина содрогается. Он сжимает грубые пальцы так, что у меня краснеет лицо. Вцепляюсь в его предплечье ногтями. - С кем. Ты. Говорила. Э?! - вены на его шее взбухли. - Если хочешь убить меня, убивай, - нахожу в себе смелость взглянуть ему в глаза – карие, дикие, животные, - я тебя не боюсь. Он придёт за мной, и тебе конец. Немо зависает на секунду, переваривая, а потом разражается радостным хохотом, будто угадал ответ в телевикторине. Только смех у него дурной. Злой. - Кто придёт? – спрашивает он снисходительно, как у несмышлёного ребёнка или умственно отсталого, - твой дружок, с которым ты болтала, э? - Он заберёт меня отсюда, а тебе вышибет мозги, - порождённое надеждой безумие награждает меня храбростью, - я буду танцевать с ним медленный фокстрот, а ты – гнить в земле. Немо хватает меня за лицо и бьёт моей головой о кованую решётку. Этого мало, и после он дважды молча бьёт меня кулаком в лицо – скула вспыхивает тупой болью – и я сползаю на пол. Несколько раз он пинает меня в бок, пока я дрожащими руками закрываю окровавленное лицо. Истерический смех сотрясает меня, слёзы текут из глаз. В голове гудит яростным паровозом. Меня ни разу в жизни не избивали, и мне кажется, что это – конец. Я просто не доживу до того момента, когда Джек придёт за мной. Лифт останавливается, но Немо не думает открывать ручные двери. Нагнувшись, он бьёт кулаком мне в живот. Жгучая боль расцветает под рёбрами и отдаёт в поясницу. В трусах становится горячо и мокро. Ноги обессилено обмякают, рудиментами ложась на пол и стену. Немо стоит, согнувшись надо мной, уперевшись руками в колени. Здоровяку нужно время, чтобы отдышаться. Потом он за ворот полосатой робы поднимает меня на непослушные ноги, и тащит в процедурную. - Ким-Мэрион, тридцать вторая. У неё приступ бреда, - бросает он, усаживая меня на высокую кушетку посреди изжелта-белого кабинета. - Что случилось?.. – медсестра, зажавшая телефонную трубку между ухом и плечом, переводит озадаченный взгляд с моего окровавленного лица на Немо. - Споткнулась, когда выходила из лифта, - кашляет он, и тут же меняет тему, - она угрожает мне убийством. Рассказывает, что кто-то должен прийти и забрать её отсюда. Не отнимая трубки, она берёт меня за подбородок и бегло осматривает лицо. - Угу. Да. Обалдеть, конечно. Погоди секунду, милая… О ком она говорит? О брате? – поднимает аккуратно выщипанную бровь она. - Не думаю, - буркает Немо. - Нет, не брат, - хриплю я, - мой друг. - Я перезвоню, - раздражённо бросает медсестра. Положив трубку, она пишет что-то в тощей медкарте и подходит ко мне.  - Боюсь, тебя нельзя просто так отсюда забрать, душечка, - сильными руками она затягивает ремни на моих запястьях, привязывая к шатающейся кушетке, - сюда вообще не пускают посторонних. В комнате нестерпимо воняет мочой и хлоркой. Здесь прохладнее, чем в коридоре, несмотря на солнечный свет, поделённый на квадратики оконной рамой. Возможно, это из-за огромной ванной за моей спиной. Истёртые ремни, как жгуты, впиваются в мои лодыжки, а потом в лоб. Я знаю, что будет дальше. Медсестра крутит рычаг, и с лязганьем кушетка медленно накреняется назад. Паника поднимается вверх по пищеводу. - Делайте что хотите! Но он придёт! – кричу я, - Джек придёт за мной! - Конечно, придёт, - спокойно соглашается медсестра, занятая своими мыслями, - куда он денется. Кушетка ухает вниз, и я погружаюсь в воду. Холод мириадами игл вонзается в кожу, сжимает сердце, желудок и печень, скручивая кишки. Судорожный вдох застревает на половине – ему мешает спазм, сжавший лёгкие. Ещё секунда, и под воду уходит голова. Ощущение, как от удара – в мозгу рвётся снаряд. Ледяная вода врывается в рот и ноздри, в горло и бронхи, обжигая их изнутри. Секунда в ледяном аду, и кушетка поднимается. - …ом глубоко получилось, - сокрушается медсестра, - сейчас отрегулирую. Кашляю и хватаю ртом воздух. Единственная мысль бешеной птицей бьётся в черепе: - Он… придёт!.. - Ох уж этот безумный мир, - качает головой медсестра, сочувственно глядя на замершего Немо, - ни дай бог никому такого.