2. Взлёт

Мне больше не снится отец. Мне увеличили дозу седативных, и сны в целом потускнели, обмякли и потекли, как миры на картинах Дали. Никаких событий, никаких людей мне больше не снится. Зато снятся кролики. Длинноухие, прыткие, и очень ласковые. Я глажу их всю ночь напролёт. Кажется, я даже видела одного в углу моей палаты. Меня больше не водят в столовую – считают, что я опасна для себя и окружающих. Немо приносит мне еду прямо сюда. Я ем то, что не расплескалось по дороге. Пару раз я видела, как он плюёт в стакан с чаем, но это не важно, слюна ведь безвкусная, верно? В моей медкарте новая запись – «острый бред». Теперь холодные ванные – моя ежедневная рутина. Принимая их, я продолжаю кричать, и врачи разочарованно качают головами. Мне запретили корреспонденцию и телефонные звонки, чтобы не подпитывать навязчивую идею о побеге. А я всё равно каждый день думаю о Джеке. Я всё ещё ношу обрывок его письма в кулаке, и сила моего хвата как у трупа на Эвересте – скорее они сломают мне пальцы, чем я расцеплю их. Рассудок плавится как раскалённый металл, собираясь ядовитыми каплями, отравляя всё, даже воспоминания. Память подводит меня. Мне приходится вертеть на языке имена и факты, чтобы удержаться за ускользающую реальность. Вечером действие препарата ослабевает, и я горько плачу, сидя на кровати лицом к стене. Моя надежда заболела и вот-вот умрёт под крышкой сундука, так и не увидев неба. Прошло три недели и шесть дней с тех пор, как мы говорили. С каждыми проходящими сутками во мне умирает частичка чего-то очень важного, чего-то, на чём зиждется жизнь. Лекарства растягивают часы на месяцы и годы, и эти годы мне уготовано просидеть в пустоте и тишине, под мерное гудение слепящей лампы под потолком. Раньше мне не с кем было поговорить, теперь я говорю с кроликами или сама с собой. С собой интереснее, ведь она отвечает. Я отщипнула её от себя и назвала Лик. Она клёвая, она ничего не боится. Она полна злости и опасна. Я хотела бы быть ею. - Но ведь если охранники встанут у него на пути, ему придётся их убить, - я стараюсь говорить неслышно, одними губами, чтобы не привлекать лишнего внимания. - Ну и что, это не проблема для Джека, - отвечает Лик, её голос уверенный и радостный, - кроме того, разве я не та женщина, ради которой стоит убивать? - Ты – да, - сокрушенно закрываю глаза, - а я – нет. - Ты просто ещё не знаешь… До боли тискаю пальцы. - Хочешь ещё дозу Галоперидола, э? – раздаётся со стороны двери. В дырке для еды безмятежное лицо Немо. Я молча отворачиваюсь к нему спиной. - Если не хочешь, рот захлопни. Тебя на всём этаже слышно. Если я замолчу, птичка точно умрёт. Выхаживаю её как могу, всеми доступными средствами. Я бы попросила кого-нибудь из медсестёр подлечить её, но они здесь не лечат, только калечат. - Еду возьми. Нехотя оборачиваюсь. На подносе – жидкая кашица, размазанная по тарелке. Больше мне ничего нельзя – после вчерашней процедуры «очищения от навязчивых мыслей» рвотным у меня ожог пищевода. Поднимаюсь на ватные ноги, чтобы забрать ужин, но в последний момент Немо проталкивает пластиковую чашку вперёд, и кашица расплёскивается по полу. - Извини, соскользнула, - хмыкает Немо. Его широкое лицо карикатурным ужастиком таращится в дырку, - может твой Джек придёт и тебе поможет? Злюсь, потому что его поганый рот не имеет права произносить это имя. Ничего не отвечаю, потому что только этого он и ждёт, просто сажусь обратно на кровать и тихонько киваю в такт своим мыслям. И делаю это до тех пор, пока не звенит звонок и не вырубается свет. Пора спать. Шорох в углу. Распахиваю глаза. Кролики глядят на меня из темноты маленькими глазками. Протягиваю руку, чтобы погладить их – у них очень мягкая и гладкая шёрстка. Они подбираются ко мне короткими прыжками, но вдруг настороженно замирают. Шаги. Лязг замка окончательно распугивает их, и они растворяются в тенях. Дверь медленно отворяется и тусклый свет из коридора обрисовывается крупный силуэт в белом. - Лежи, - велит Немо, и я лежу. Он осторожно прикрывает дверь и ложится набок со мной рядом. Конечности мои холодеют, а в груди тяжелеет. Его рука ложится на мою талию, сдавливая кишки. Пахнет спиртом, потом и сигаретами. Мы лежим в молчании, только тяжело ухает моё сердце, и он шумно дышит мне в затылок. - Что это животное делает в нашей постели? – возмущается Лик. Я не знаю, что ей ответить, просто хочу, чтобы это поскорее закончилось. - Поцелуй меня, - вопрос вспарывает тишину. Дурнота подкатывает к горлу. Меня вот-вот вырвет, хотя я почти уверена, что внутри ничего не осталось. Изо всех сил сдерживаюсь, крепко стиснув зубы. Не дождавшись ответа, Немо хватает меня за горло и прижимается сзади – огромный, гадкий. Ненависть плещется из него раскалённой лавой. Онемевшей рукой пытаюсь ударить его, второй вцепившись в запястье. Всё равно, что драться со скалой или удавом. - Отвали, ублюдок, - хрипит Лик, но эти слова вырываются из моего рта. - Я тебя убью нахуй, - рычит он, тряся меня за шею, как тряпичную куклу, - убью, слышишь? Шлюха, дырка ебливая. Мне нечем дышать, сознание уплывает от меня. Мне чудится, что вот-вот, и Джек придёт за мной. Ещё чуть-чуть. Я поклялась ждать. Смерть близка, как никогда, она дышит мне в затылок и проклинает сквозь зубы. Но ничего не происходит. Немо не ослабляет хватки, а сердце бьётся всё медленнее. - Джек... – из последних сил сиплю, пока глаза сами закатываются под тяжёлые веки. Немо отпускает моё горло и тут же берёт в тугой захват локтем. Сучу слабеющими ногами и отчаянно царапаюсь. Потрескавшаяся краска на стене перед лицом проваливается в темноту. Это конец. И тут, вспоров тишину, подстреленным волком взвывает сирена. Немо замирает, и я дышу. Ему приходится отпустить меня, чтобы выбежать в коридор и узнать, что случилось. Краснокожий в свете аварийного освещения, встревоженный дежурный сообщает ему, что в соседнем крыле пожар. Весь персонал, охваченный паникой, бежит к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж – иного пути в соседнее крыло нет. Немо наспех закрывает мою камеру и тоже исчезает. Шаги стихают, и я сваливаюсь на пол, хрипя и жадно хватая ртом воздух. Вдалеке, со стороны Аркамской церкви, начинает безостановочно звонить колокол. Эта дьявольская какофония заволакивает мой рассудок тошнотворным ужасом, и спасаясь от него, я забиваюсь в самый дальний от двери угол. Где-то внизу раздаётся взрыв, и я закрываю уши ладонями. Дырка в двери для еды пульсирует жёлто-красным, будто огонь уже здесь. А потом этот бешеный свет заграждает тень. - Лик? – спрашивает тень приглушённо. Меня захлёстывает волнение, но я молчу, не в силах разжать зубы и сказать хоть что-то. Тень разделяется на две. - Она-она... Давай. Переговариваясь друг с другом короткими фразами, тени принимаются копаться в замке, а затем раздаётся визг пилы, перекрывающий даже сирену. Металл высекает искру, затем вторую, и вот уже бешеный фонтан ослепительных искр заливает пол. Крошки огня разлетаются и гаснут, оставляя после себя удушающий запах гари. Это длится не дольше пары минут, после чего дверь моей камеры с металлическим скрежетом отворяется. Существо с огромной кроличьей головой шагает ко мне и протягивает грязную от сажи ладонь. - Идём, - говорит он, - не бойся. Голос мальчишечий, едва сломавшийся. Несмело даю ему дрожащую ладонь, и он хватает её, рывком поднимая меня на ноги. Переступаю порог своей камеры впервые без Немо, и ныряю в эпилептический кошмар безумно вращающихся красных фонарей. - За мной, - говорит кролик, и его голос тонет в вое. Стыдливо прикрывая свободной рукой свою застиранную ночнушку, бегу за ним. Второй, замотанный в чёрное, как ниндзя или радикальная мусульманка, поправляет на плече автомат, прикрывая наши спины. Мы спускаемся по лестнице и ныряем в заваленный обломками дверной проём там, где раньше была большая железная дверь. Холодный ветер встречает моё мокрое от слёз лицо, я и вдыхаю полной грудью запах ночного города. Лик вытесняет трусиху-меня и улыбается, задрав голову и глядя в тёмное, как бесконечный войд без звезд и галактик, небо. Голые ступни режут обломки камня, стекла и бетона, но мне плевать. Мы сворачиваем за угол, и воздух обжигает лицо. Меня обдаёт резким запахом бензина. Там полыхает пожар, охвативший все три этажа крыла. Дым серыми клубами перекатывается по мощёной площади, где-то вдалеке суетятся люди в белых халатах, а между огнём и нами – человек в чёрном. Он приглашающе разводит руки в стороны, и я, выкрикивая что-то измученным горлом, бегу к нему. Как в замедленной съёмке: под ногами – отполированные столетиями камни, в волосах – дымный ветер, в ушах – рёв пожара и грохот колокола, позади – ад. Впереди – свобода. Врезаюсь в него, и он тут же смыкает руки, удерживая меня от падения, потому что ноги меня не держат. Рыдаю и кричу, вцепившись в его спину, царапая грубую ткань его куртки. Задыхаюсь от чувств, дрожу, жмусь щекой к его щеке. Он успокаивающе гладит меня по спутанным волосам. - Ты пришёл, - скулю я, повисая на его руках, - ты пришёл… - Лик, - серьёзным тоном говорит он, и меня бросает в пот от звука его голоса, - ты должна быть сильной. Нам нужно кое-что сделать, и я не смогу сделать это без тебя. Ты будешь сильной для меня? Его лицо с неаккуратно накрашенными глазами обрамляет огненный нимб. За его спиной ревущее пламя вырывается из трещащих окон, и жар жжёт нам кожу. - Буду, - глядя на своего Спасителя, обещаю я. К чёрту Иисуса, когда есть Джек. Он снимает с себя куртку и изящным жестом накидывает мне на плечи. Мягкая подкладка согревает озябшую кожу. Джек хмуро смотрит на мои босые ноги – я смущённо поджимаю пальчики. - Добежишь до набережной? Часто киваю. Это ерунда по сравнению с тем, что мне пришлось пережить здесь, милый. - Чудно, - он сжимает мою ладонь, - тогда вперёд! Мы рвёмся с места, и я буквально лечу над землёй, так невесомо ноги касаются противной мне земли, и так высоко несёт меня дух свободы. Крышка сундука распахнулась, и моя птица готовится взлететь. - В оба! – командует Джек спешащим позади кролику и ниндзя, когда мы приближаемся к углу здания. Мы тормозим перед поворотом, и первым выскакивает ниндзя. - Чисто, - кивает он, и мы снова переходим на бег. - Стоять! – негромко раздаётся позади, и этот неуверенный голос мне знаком. Обернувшись, я вижу Немо. Он стоит на заросшей дороге, освещённый со спины только далёким пламенем. В вытянутой руке у него дрожит пистолет. Выпученные глаза его полны слёз ревности. - Джек! – предупреждаю я. Прежде чем ниндзя с автоматом успевает прицелиться, Джек дважды стреляет в Немо из револьвера. Алые астры расцветают у него в груди и животе, и он падает, так и не успев нажать на курок. Из длинного элегантного дула джекова оружия вьётся дымок, и пока оно не остыло – это моё время для того, чтобы осознать – Немо мёртв. Уничтожен, низвержен туда, откуда пришёл. Он больше не обидит меня, больше не ударит и не унизит. Его больше нет. Джек убирает револьвер обратно в наплечную кобуру, и снова тянет меня за собой. Шагая за ним, я ещё долго смотрю назад, глядя на белеющую на дороге санитарную форму. Лик не обманула – Джек действительно убил его, не задумавшись. Хотя, погодите… Лик – это кто? Лик – это теперь я. Ради меня стоит убивать. На выходе из парка Ниндзя и Кролик отделяются от нас и исчезают где-то во тьме острова. Мы упираемся в гранитное ограждение набережной, и Джек помогает мне перелезть его. Внизу покачивается на воде катер. За штурвалом нас ждёт человек в пластиковой маске мультяшной мыши. С глухим стуком босых пяток я спрыгиваю вниз, за мной – Джек. Сажусь на корточки, как он велит. Мотор взбалтывает масляно-чёрную воду и толкает катер прочь от каменного острова. Когда мы отплываем достаточно далеко, возле Аркама я вижу мерцание проблесковых маячков полицейских и пожарных машин. На башне Софии включается мощный прожектор, и луч его блуждает по воде. Джек хватает чёрное полотно и вместе с Мышью накрывает им катер вместе с нами. Мы глушим мотор и сидим, притаившись. Свет скользит по нам, просвечивая ткань насквозь, и я, наконец, вижу Джека – вытянув лицо, он водит глазами по нашему импровизированному потолку. Он напряжён, а вот мне почему-то совсем не страшно. Свет соскальзывает дальше, проигнорировав нас. Джек толкает Мышь в плечо: - Ащ, молодец, - довольно кряхтит он, - не зря вчера всю ночь борта красил! Мышь смущённо опускает голову. Джек поворачивается ко мне – луч света шарит по воде где-то рядом, и я вижу очертания его скулы. - Скоро будем дома, - кивает он мне и, подумав, нежно прикасается к моей щеке пальцами. Я осторожно кладу ладонь на его скулу, ощущаю тепло его кожи, крупную кость и впадину под ней. Джек улыбается, и щека становится мягкой. У меня кружится голова. Так сильно, что я не могу усидеть на корточках, и схватившись за борт, падаю. Всё меркнет, проваливаясь в бездну по спирали. Последнее, что я ощущаю – болезненный удар затылком о сидение. И пустота.

***

- Как ты себя чувствуешь? Фраза, заставляющая мои кишки скрутиться в тугой узел. Яркий свет бьёт в лицо, слепит до боли. Это хирургический светильник навис надо мной, а рядом с ним лицо…моего лечащего врача. Не помню её имени, но помню, что ненавижу её всеми остатками отравленного рассудка. Нет, нет, нет! Меня всю трясёт, так сильно, что кушетка подо мной мотается из стороны в сторону. Я обнаруживаю, что не привязана, и намереваюсь зарядить свободной рукой врачихе в очкастую морду. А потом, свет резко пропадает. Промаргиваюсь, и обнаруживаю себя в тёмной кабине трясущегося фургона, на покрывале у стенки. Передо мной сидит чумазая рыжая девчушка лет десяти, и испуганно прижимает к себе фонарик. Пару секунд мы удивлённо глядим друг на друга, а потом она вскакивает и, цепляясь за ящики и сидения, ловко пробирается к водителю: - Джек, она очнулась! Джек, ведущий дребезжащий фургон, оборачивается, чтобы взглянуть на меня. - Умница, Алиса, ты станешь отличным доктором, я уверен, - он показывает ей большой палец, и смущённая Алиса уходит на своё место – напротив меня. - Куда мы едем? – спрашиваю я её, цепляясь за ручку на раздвижной двери. - Не бойся, Лик, - с серьёзным видом, прибавляющим ей десяток лет, говорит она, - Джек – не плохой человек. Доверься ему. Он тебя не обидит. Я верю в это. И куда бы мы ни ехали, главное, что не назад. Вперёд, только вперёд. Весь оставшийся путь мы с Алисой молча переглядываемся.  Хорошая дорога сменяется плохой, скорость падает, и фургон сильно трясёт, но это быстро заканчивается. Мы останавливаемся, и ловко открыв тяжёлую дверь, Алиса покидает кабину: - До свидания, Лик, - бросает она на прощание и толкает дверь на место. - За мной долг, - бросает ей Джек, они прощаются, и по ощущениям, мы проезжаем ещё метров пятьдесят. Джек паркует фургон, выходит и открывает мне дверь. - Здесь нужна сноровка, - улыбается он, протягивая мне руку. Я хватаюсь за его ладонь и выбираюсь наружу, едва не упав – голова всё ещё идёт кругом. Беру его за локоть, и мы выходим на тёмную улицу: всего два фонаря освещают разбитую дорогу и два ряда домов. Дома американского типа – крошечные и хрупкие, обшитые облезлым сайдингом. Многие дома заброшены – из провалов их выбитых окон на нас глядит ночь – но в некоторых ещё горит свет. Дорогу нам перебегают две крупные крысы, за ними – облезлый пёс. Мы сворачиваем к дому – он тёмный, почти чёрный в ночи. Кое-где краска на нём облупилась, между декоративных камней на участке пробился бурьян. Поднимаемся на крыльцо, по скрипучим деревянными ступеням. Джек копошится в кармане куртки у меня не плече и отпирает дверь найденным ключом. Нутро дома обдаёт нас духотой, пропахшей прелым деревом, палёным пластиком и лекарствами. Входная дверь ведёт сразу на кухню – тёмную и обшарпанную, заставленную коробками и в то же время удивительно пустую. Пожелтевшие обои местами вспучились, зато плитка кухонного фартука начищена до блеска. Деревянный пол в царапинах от ножек стульев. Джек клацает выключателем, и старомодный мутный плафон на потолке вспыхивает тускло-розовым. Мне незнакомы подобные места, поэтому и ассоциаций особых нет – только смутное ощущение тоски, пропитавшей здесь стены. - Это твой дом? - Да, я здесь вырос, - отвечает Джек, закрывая дверь, - мы заночуем здесь, а завтра уйдём. Из тёмного коридора впереди доносится возня. - Эээй там… А ну прочь из моего дома!.. – голос женский, трескучий, возмущённый, не старушечий, но близкий к этому, - сейчас мой сын придёт!.. Смотрю на Джека – лицо у него каменное. Медленно прохожу в коридор. Дверной проём слева прикрывает занавеска. Осторожно отодвигаю ткань и вижу комнату: торшер на тумбочке, кровать у стены, на ней худая женщина под белым покрывалом. Она комкает простыню узловатыми пальцами и поднимает на меня мутный взгляд. Они ни капли не похожи. - Хосок? – спрашивает она, скаля жёлтые зубы, но не узнавая, начинает беспокоиться, - где мой Хосок?! Ни говоря ни слова, Джек проплывает мимо и исчезает в комнате справа. Иду за ним и попадаю в просторную комнату: по стенам шкафы и стеллажи, письменный стол с раскиданными чертежами, два маленьких окна, посередине – большой диван с подушкой и пледом, и низкий кофейный столик рядом. На столике – потрёпанный ноутбук, стоивший в своё время больших денег, и открытые пачки снеков. На одной из полок – манекен головы с нахлобученной на него той самой шапкой с длинными ушами. В углу грудятся друг на дружке большие бутылки воды и несколько канистр бензина. Судя по отсутствующему запаху – пустых. Здесь бедно, чисто и странно, но по-своему уютно. - Ванная там, - Джек указывает на приоткрытую дверь. Внутри чисто. Душ зашторен, стульчак унитаза опущен. На пол брошен небольшой плетёный коврик. Пахнет белизной и немного – сыростью. На простенькой раковине кроме одного куска мыла – палетка теней от розовых к чёрному, пара кистей и карандаш для глаз. - Извините, мадам, - Джек протискивается в проём, толкая дверь плечом, - позволю себе потревожить вас. Серо-зелёные глаза его хитро сверкают. В руках – коробка. - Это тебе, Лик. Неуверенно принимаю коробку, и он исчезает. Трясу – ничего не гремит. Снимаю крышку и вижу складчатую тёмно-бардовую ткань. Расправляю – это платье: приталенный мягкий корсет, свободные лиф и юбка с большим вырезом спереди и рюшами. Старомодно и немного фриковато, но Лик бы такое подошло. Аккуратно вешаю платье на полотенцесушилку и ковыляю в душ. Ночнушка с идентификационным номером летит в мусорное ведро – там ей самое место. Открываю скрипучий, начищенный до блеска кран. Вода тёплыми струйками бежит по коже, и от блаженства я прикрываю глаза. Стою вот так, не шевелясь, наверное, минуты две, и никто меня не гонит. Отворачиваю кран сильнее, и мощный поток горячей воды ударяет в грудь, вымывая из души страх и робость, смывая испуганную девочку из «хорошей» семьи в слив. Я остервенело тру себя мыльными ладонями, сребу ногтями – ничего не должно остаться от Натали. К дьяволу Натали. Склонившись над раковиной, смотрю в зеркало, отколотое с нижнего края. Беру палитру и привычными мазками наношу чёрные тени на веки. Выходит ярко и гротескно, но это именно то, чего я хочу. Тёмные круги под глазами дополняют образ. Мы с отражением смотри друг на друга, гипнотизируя тяжёлым взглядом. Да, это я. Живая, и свободная. Меня зовут Лик. Платье немного мне великовато, но лишь потому, что Аркам украл у меня пяток килограмм. В целом оно садится хорошо, я прекрасно чувствую себя в нём. Выхожу из ванной и нахожу Джека, склонившегося над столиком и открывающего коробочки с лапшой. Он поднимает взгляд и лицо его вытягивается. Его брови подняты, в полукруглых глазах – искреннее удивление. Он выпрямляется и одобрительно гудит: - Ты настоящая коллекционная куколка, Лик, - он подходит, чтобы убрать прядь моих влажных волос за ухо, но потом его осеняет некая мысль, и он принимается усердно собирать их в подобие хвостиков. Находит в кармане резинку, и закрепляет результат, - вот так очень красиво. Трогаю новую причёску – не хвостики, пучки. Неаккуратные, и от того большие и лохматые. Но если ему нравится, я согласна. Робко улыбаюсь, стыдливо прикрывая синяки на руках. - Прошу к столу, мадемуазель, - спохватившись, приглашает он, и сам перелезает через спинку дивана. Устроившись поудобнее, мы едим лапшу в молчании, только Джек позволяет себе громко хлюпать, находя мою реакцию забавной. В нашем доме такое было непринято, хотя я слышала, что у обычных корейцев это что-то вроде комплимента повару. Глядя на него, начинаю делать так же, и он довольно щурится. - Спасибо, - говорю я, отставляя пустую коробку на столик. - Да не за что, - отмахивается палочками он, - в кафе тётушки Чи очень вкусно готовят, да? - Не за обед, - деликатно кладу ладонь на его колено. Джек перестаёт жевать и кивает с серьёзным видом. - Если бы не ты, я бы умерла. А если бы не умерла, то очень бы этого хотела. Я твой должник. - Брось, - фыркает он, - никаких долгов. Это вопрос морали – кто должен гнить в казематах? Точно не такие как мы с тобой. Смотрю в окно, на огни города, что начинает сверкать сразу за наполовину расселённым кварталом. Мрачная мысль настигает меня хищником в лесу, и остаётся мурашками на предплечьях. - Ты убил санитара. Я вижу гримасу недовольства: - Он целился в нас! - парирует Джек, - это была дуэль. Я победил. Можно ли считать это честным? Поддавшись внезапному порыву, скалюсь: - Если честно, это слишком лёгкая смерть для такого мешка дерьма, как он. - И всё же это – смерть, - легко вскидывает брови Джек, и наконец отправляет пустую коробку на стол. Киваю, соглашаясь. - Там, - указываю за спину, - твоя мать? Джек мрачнеет. - Да. - Что с ней? - Она болеет, - лаконично отвечает он, поудобнее устраиваясь, и откидывается на широкий мягкий подлокотник. Колени его широко раздвинуты. Должна ли я расценить это как приглашение? Слабый голос отца из закутка сознания намекает, что да. За всё есть своя плата. Расправив ноги, я осторожно касаюсь босыми пальчиками джекова бедра. Не встретив сопротивления, медленно двигаюсь к паху. Он вскидывает на меня озадаченный взгляд: - Что ты делаешь? Остановившись, поджимаю губы. Поднимаюсь на колени и заползаю на него сверху. Увернувшись от моего поцелуя, Джек резко останавливает меня: - Тебе не нужно это делать, Лик, - хмуря брови, сообщает он, - мне это не нужно. Замираю в ступоре, нависнув над ним. Потом горло сжимает спазм, а глаза наполняются слезами: - Я тебе не нравлюсь… - горькая догадка осеняет меня. Рот мой кривится сам собой, я чувствую себя грязной, некрасивой и гадкой. - Не говори глупостей, - ворчит Джек, обнимает меня и уволакивает к себе, прижимаясь грудью к моей спине, - просто мне это не интересно. Только и всего. Уткнувшись лбом в мягкую спинку дивана, хнычу в его объятиях и ненавижу себя за слабость. Он горячо прижимается сзади – весь твёрдый и пылающий жаром. Его губы почти касаются моего уха, он шумно дышит, и от этого меня бросает в непрошенную дрожь. По плечу бегут мурашки. Я без белья, и нас разделяет лишь моё платье. Жмусь к нему ближе, крепче. Шмыгаю носом, устраиваясь поудобнее, и чувствую, как дремота накрывает меня тяжёлым ватным одеялом. Вскоре он тоже начинает сопеть, и я почти проваливаюсь в сон, но возбуждение не даёт мне уснуть. Впервые за год я по-настоящему хочу трахаться. Я хочу, а не меня хотят. Какое сладкое, приятное чувство. Могла ли я представить, что испытаю его в подобном месте? Что бы сделала Лик, чтобы получить желаемое? Немного повозившись в тесном пространстве между диваном и Джеком, разворачиваюсь к нему лицом. Похоже, он безмятежно дремлет – глаза его закрыты, дыхание ровное. Кладу ладонь на его бедро и мягко глажу. Второй рукой оттягиваю воротник расстёгнутого комбинезона и тихонько целую в ямку под шеей. Запах его кожи кружит мне голову похуже аркамской «карусели». Приподнимаюсь и осторожно целую его шею, чуть слева от кадыка. Потом в щеку, а затем в приоткрытые губы. Он приоткрывает глаза и осоловело на меня смотрит. Моя ладонь накрывает его член, и он возмущённо хмурится, но я хватаю его за талию и прижимаю к себе. Наши лица так близко, что губы почти касаются друг друга. Этот момент решает всё. - Упёртая, - ворчит Джек и его ладонь скользит по моей щеке. Накрываю его руку своей и смотрю на него самым невинным взглядом из всех возможных. Он шумно выдыхает через нос и прижимается губами к моему рту. Сладкая стрела пронзает меня от лопаток до крестца, я отвечаю ему со всей нежностью, которую могу отыскать по углам измученной души. Мы целуемся, и жар между нами выходит на новый уровень – мы два графитовых стержня, что плавятся в ядерном реакторе. Реакцию уже не остановить, она вот-вот приведёт к аварии. Это будет не взрыв, а медленное расплавление. Содержимое наших душ ядовитой чёрной лавой потечёт по округе, отравляя всё живое, и чёрт бы с ним. Это будет Большой Пожар. Я сажусь на него сверху. Держась за его плечи, бешено двигаю бёдрами. Целую его рот, шею, плечи. Он целует мою грудь и руки. Пылаю. Кричу. Дыхание перехватывает, и сладкое разверзается внутри. Отчаянно жмусь к нему, боясь отпустить. Больше не плачу. Лик не плачет. Я лежу у него на животе, а он рассказывает мне о подпольном Горхэме, беспризорниках, о морали, церкви и огне. Когда он говорит об этом, глаза его горят, а мышцы твердеют. Я слушаю молча, представляя себе эти места, этих людей и эти события. - Ты свободен, и я завидую тебе, - говорю я, глядя на занимающийся рассвет. - Если бы, - не соглашается Джек, и бросает взгляд на наручные часы со старомодным электронным циферблатом, - я привязан к этому месту. Будто чувствуя, женщина в комнате напротив начинает подвывать. - Что, если пришло время отвязаться? – озвучиваю я дерзкую мысль, но он встречает её на удивление спокойно. - Я часто думаю об этом, - когда он говорит о матери, лицо его каменеет, - не хватает сил. - Понимаю. - Иногда она орёт. Не как сейчас, а громко. Это может длиться сутками, - вдруг делится он, нервно ковыряя мочку уха, - тогда я смиряюсь и покупаю ей дозу. - Она наркоманка? - Конченная. Ненавидела меня всю жизнь. Вечно говорила, что не хотела меня, что это отец её упросил. Лет с четырёх избивала, - он показывает два глубоких продольных шрама, расчертивших внутреннюю сторону предплечья. Один из них пересекает ладонь и исчезает между указательным и средним пальцами, - убить меня пыталась. Битой бутылкой. Дикая, сумасшедшая мысль приходит мне в голову. Мысль жуткая и неприятная, но вопреки ощущениям, я озвучиваю её: - Хочешь, я помогу тебе? Он долго смотрит на меня, и я мечтаю изгнать тоску из этих глаз. Поджимает губы и отворачивается. А потом встаёт за спортивной сумкой, и достаёт оттуда ложку, пакетик и шприц.

***

Отодвигая занавеску, вхожу в комнату, и утробный вой смолкает. Запах здесь тяжёлый и паршивый. Окно зашторено. Джекова мать лежит в постели, выпростав худые руки с исколотыми венами. Она внимательно смотрит на меня чёрными глазами. Вокруг них – черно. Пересохшие, некогда красивые губы потрескались. Их сводит судорога: - Кто ты такая? Где Хосок? - Меня зовут Лик, - отвечаю я, неожиданно для себя выдерживая её взгляд, - ваш сын помог мне. Теперь я помогу ему. - Не трогай меня, тварь, - скалит зубы женщина, больше похожая на труп, - гдеее мой сыын?! Хосооок! ХОСОК! Она действительно может быть очень громкой. И упёртой. - Да иди ты к чёрту, дерьма кусок! – с ненавистью выплёвывает она, не дождавшись ответа, - такой же, как твой папаша! Бросил меня! Взял и сдох, и оставил меня одну с этим… Этим… Дьявольским отребьем, - наконец, гаркает она и обессиленно роняет голову на подушку. Гадаю, жаль ли ей. - Я пришла чтобы убить вас, - сообщаю я, - но страшно не будет. Присаживаюсь на краешек кровати и поднимаю шприц, до края полный героина, так, чтобы она могла его видеть. Взгляд её проясняется, в нём не остаётся ни следа от злобы, что терзала её минуту назад. Глаза её расширяются и сверкают, как у нищего ребёнка, глядящего на витрину магазина игрушек. В уголках их собираются слёзы. Она снова смотрит на меня. В отравленном героином мозгу её со скрипом вращаются проржавевшие шестерёнки. Она молчит, плотно сжав губы, а потом, громко сопя, подаёт мне руку, демонстрируя гниющие вены. - Делай. Я беру её за холодное запястье. В голове легко и пусто. Так тихо, что закладывает уши. Джек освободил меня, а я освобожу его. Подношу шприц к истыканной вене. Она хватает меня за руку: - Ты обещаешь?.. – спрашивает она строго и взволновано, - обещаешь?.. В глазах её страх. - Обещаю, - сквозь плотно сжатые зубы отвечаю то, что она хочет услышать. Она кивает, ложась обратно на подушку. Рука моя дрожит, но я знаю, что должна это сделать. Это не трудно. Капля пота скатывается по виску. Слеза скатывается по виску женщины. Игла протыкает тонкую кожу и в коричневый раствор врывается тёмно-алая клякса. Нажимаю на поршень и вгоняю всё содержимое в вену. Женщина делает короткий вдох и вздрагивает, затем ещё раз, а потом обмякает, полуприкрыв глаза. На лице её маской застывает облегчение. Я вытаскиваю шприц и сижу ряжом с ней до тех пор, пока мой большой палец на её запястье не перестаёт ощущать пульс. Когда-нибудь ужас и вина за это обрушатся на меня в полной мере, но пока – я ничего не чувствую. Только то, что долг уплачен. Я слышу тихий всхлип в коридоре. Джек хоронит её во дворе всё с тем же каменным лицом. Я помогаю ему рыть, а потом закапывать могилу. Он не оставляет никаких опознавательных знаков, словно это не имеет никакого значения. - Здесь тебе самое место, - выплевывает он, и опираясь на лопату, поднимается с коленей. Какое безумие. Не так ли я сама думала, хороня обгоревшие останки отца? Двор скромного домишки, конечно, отличается от места в центре городского кладбища, рядом с фамильным склепом Кимов, но суть – одна. Люди, причинившие нам с Джеком больше всего боли – в земле. А мы – сверху. Мы – живы. Мы собираем вещи и уходим из дома, когда солнце уже взошло над городом. Садимся в фургон. - Куда мы поедем? – невзначай спрашиваю я, нарушив негласное молчание. Это праздный интерес. На самом деле мне всё равно, куда. Моя чёрная птица покидает проклятый сундук, взмывает в небо и летит. - В гости к служителю господнему, - настраивая зеркало заднего вида, говорит Джек, - а потом, как получится. Я беру его за руку и сжимаю её. Он сжимает в ответ. Впереди – долгожданная, пугающая свобода, но мне не страшно. Я больше не одна. Нас двое. Мотор заводится.