Он.

Он часто спит беспокойно. Ворочается, переворачиваясь с боку на бок и громко дышит. В тех снах, что так далеки от реальности. В особенности начиная с полуночи и вплоть до самого утра. Навязчивые грёзы въедаются голубого в кожу и врезаются в подсознание. В тех снах ему ещё более непривычно холодно чем на томных, серых тропинках его маленького городка. Того городка, что выглядит, как серый костюм на фоне серого, обшарпанного здания дореволюционных времён, которое почему то не снесли, хотя оно уже давно пришло в негодность, которое так и норовит обрушится на голову ничем не примечательного, такого же серого, как и все вокруг, на первый взгляд мирного жителя. Ночь сгущается, а вместе с ней и мысли не отпускающие его даже в самые светлые времена, хотя признаться честно этот человек давно забыл, как выглядит белый цвет. Он слышал о нем от немногочисленных коллег по работе, мельком видел в отражении глаз своей собаки, когда человек чесал ее за ухом, но совершенно никогда вокруг себя или что ещё более логично в собственном отражении. Темно серые тени подчеркивали бремя усталости, украшая своим присутствием его резкие скулы, а ещё линию шеи и круги под глазами, что стали его постоянными обывателями на протяжении нескольких лет с начала появления этих сновидений. Он снова переворачивается и тяжело вздыхает, нарушая единственный звук в доме— стук механического сердца висящего на небольшом гвозде на одну комнату дальше, отсчитывая бесконечно длинные секунды этой ночи. Его кошмары разрушают его изнутри. Его кошмары как тлеющий уголёк, завёрнутый в гриб- трутовик и положенный между двумя кусками сухой коры, а после надёжно спрятанный в карман старого походного рюкзака, плотно защёлкнутого на дешёвую, но на удивление крепкую пластиковую застёжку, имеющую неприятный заводской запах. На секунду его домик заливается светом фар сквозь открытые, незашторенные окна— мимо проезжающая машина— редкость, ещё и в такое время. Он накрывается с головой, поджимая вечно холодные ноги к груди и не выдерживая эти слишком долгие мгновения тишины погружается в липкое, темное и обжигающее кончики пальцев месиво, что по другому можно назвать царством его навязчивых мыслей и грешных пороков. Вокруг него темное пространство, которое лишь напоминает бескрайнюю пустоту или же черную дыру, но если однажды попытаться дойти до края этого лишённого чуть более светлых цветов, ежели непроглядная тьма, то можно его потрогать. Дотронуться до пика точки невозврата, прочувствовав силу этого короткого прикосновения, а вместе с ним и того самого многолетнего отчаяния, так хорошо маскировавшегося под повседневность. Дойти до края непросто. Это получается далеко не каждый раз и не каждый день. Хотя не то, что бы этот секундный контакт приносит ему чего то вроде удовлетворения или чувства познания невозможного. Так было в самом начале пути, но уже скоро ноги начали нести его к обрыву против собственной воли. Однажды любопытство стало необратимо. В этот раз дойти до края он не успел, хотя вероятно был очень близок. Человек резко открыл глаза и посмотрел в потолок с тонкими трещинами, растекающимися по части пустого пространства, создавая причудливый круговорот паутинок, кружащихся в танце, каждый год приглашая все больше гостей на этот по своему обыкновению необыкновенный "балл". Он с трудом садится на кровати и проводит ладонью по уставшему лицу. Услышав небольшой шум и скрип старой кровати просыпается ещё один житель дома. Собака- лайка по имени Дина, ведь она заслуживала именно имени, а ни в коем случае- клички, в чем человек утверждался ровным счётом каждый день своего существования. Он подобрал ее семь лет назад на обочине почти черной от дождя дороги, на следующий день в первую утро проведенным с ней в ее маленьких глазах он увидел искру белого света... Она встаёт, лениво потягиваясь, шаркая когтями об пол. Подходит ближе, выжидающе смотрит— ждёт внимания. Кладет большую, пушистую голову ему на ногу, вынуждая человека посмотреть на себя. Он проводит рукой по ее шерсти. Она чувствует холод его ладони. С каждым разом всё холоднее, но не менее приятно. Она смотрит на него теперь уже большими, но очень грустными глазами. Дина умела смотреть на него по особенному, точно как не умел никто другой. Она говорила с ним без слов, что он очень ценил. Ценил как никто другой. Человек ещё раз проводит рукой по голове своей подруги и находит силы встать с кровати. Начинается очередной серый день. Город вокруг него— видимость разнообразия. На деле же он просто состоит из разных оттенков уже привычного ему серого цвета. Смазанные лица людей, тихие голоса, редкий гул машинных моторов, резкий едкий запах чего то, чему нельзя дать точного определения— его родной край. Он вырос под этим небом— за что трижды проклинал все на свете и под этим же небом нашел свою единственную подругу— за что он трижды в день благодарил тот дождливый день и решение дойти до дома по обходному пути. Решения которые он принимал чаще всего были очень плоскими и чаще всего не меняли абсолютно ничего. Приоритет— придерживаться общественных критерий. Засунув руки в карманы потрёпанного пальто он вышел на улицу, осматривая пустую по своему обыкновению улицу и вдыхая холодный ноябрьский воздух. Воздух пьянит. Пьянит, как дорогой алкоголь или вновь появившаяся надежда— Ни того, ни другого у него не было. Тогда возникает вопрос: для чего же ему дышать? Но пожалуй это единственное на что он отказывается отвечать даже самому себе и самым верным оправданием становится мысль о том, что будет некому кормить Дину. Он идёт настолько твердо насколько может, часто останавливаясь, чтобы потереть рукой с юношества больные колени, боль в которых усиливается с годами и холодами. Иногда настолько, что он не может ходить. Он пьет обезболивающее, запивает стаканом невкусной воды с горьковатым привкусом и снова идёт на работу— заложник системы. Сегодняшний день не предвещает ничего необычного. ... Вскоре он вернулся домой. Предчувствие не подвело. Не произошло ничего примечательного. В принципе как и всегда. На пороге его встречает Дина, радостно, игриво вилия хвостом и становясь на него лапами. Он улыбается немного кривой улыбкой и тихо, устало смеётся. Его улыбка— зимнее солнце. Изредка пробивается из за темных снежных туч, но не греет. Он чешет Дину за ушами, а та скулит, требуя больше ласки. Человек стягивает с себя пальто, бросает его на стул и бредёт на кухню. Он насыпает ей сухой корм, в последний раз проводя рукой по ее спине, приглашая к завтраку, а сам ставит на плиту чайник и уходит в комнату. Помещение довольно чистое, если не считать не заправленную с утра кровать и разбросанную по полу обувь— работа Дины. Он поправляет одеяло, ложится и закрывает глаза, на этот раз проваливаясь в царство сновидений необычно быстро. Темнота. Воздух густой, как смола— давит со всех сторон. Он делает несколько слегка неуверенных шагов. Присматривается. Сегодня... Что то не так. Шаги становятся увереннее и громче, а вместе с ними и стук собственного сердца, подступающий к горлу, резонирующий на фоне смолисто- черного нечто. Вдалеке виднеется бледный отсвет— отсвет от вечно непроглядной тьмы? Смешно. Шаг сменяется бегом. Свет становится чуть ближе. К глазам подступают слезы, а боль в коленях заглушается адреналином, смешанным с новообретённым чувством от которого он отказался годы назад. Чувство той самой надежды. Воронье крыло растворяется в застывшем гудроне, а после превращается в пепел недавно потухшего костра. Он останавливается. Чем ближе белый отсвет, тем светлее пространство вокруг. Отказавшись от лишних мыслей человек сжимает кулаки и продолжает свой путь, но сделав пару шагов падает, больно ударяясь об пол, разбивая колоть и нос. Алая жидкость медленно стекает по руке и губам, растекаясь по пеплу, создавая прекрасные цветы роз. Больно. Он оборачивается, ища взглядом причину внезапного падения. Руки. Две худые чернильные руки не совсем правильной формы, моляще держат его за ногу, не намереваясь отпускать и только сильнее впиваясь в бренную плоть. Теневое полотно от которого он так старательно бежал, медленно, необратимо подступает к самому телу, пожирая кровавые цветы. Человек не может дышать. Отсвет меркнет, так и не явившись во всей красе. Воронье крыло вновь раскрывается с характерным шелестом, смахивая остатки пепла. Наконец он погрузился в небытие... ... Шелест простыней и тяжёлые вздохи сменились пустым молчанием. В доме замерло три сердца. Одно стало биться слишком часто, второе пошло задом наперед, а третье необратимо застыло... Дина резко встала со своей лежанки, запрыгнула на кровать, прильнув к холодному, бездыханному телу своего хозяина, единственного друга и самого прекрасного человека на свете, который слишком сильно устал от мирской суеты... Она закрыла свои умные глаза и вместе с душой человека погас тот самый единственный светлый огонек, что ещё несколько часов назад привносил каплю красок в этот лишенный доброты мир...