Она.

Она танцует под аккомпанемент сотен мелодий и тысяч внимательных глаз. На нее надеются, за нее волнуются, задерживают дыхание перед самыми сложными элементами ее танца и взрываются оглушительным аплодисментами после окончания выступления. Так проходит ее жизнь на протяжении многих лет— за маской улыбки и красивого, дорогого костюма, образуя своеобразное тело совершенно нового человека, за годы въевшееся в самое нутро, норовя стереть память о своем прошлом "я". Она трижды кланяется зрителям в разные уголки зала, ещё сильнее разжигая в них смесь зависти, восторга и удовлетворения. Кулисы закрываются... Она тяжело вздыхает, садится на низкий стульчик. Ее тут же окружают гримёры и продюссер с широкими улыбками на лицах, что то активно говоря и жестикулируя, на что она улыбается в ответ, немного кивает, почти не вслушиваясь в слова хвалебных речей. Не намереваясь задерживаться в концертном зале на лишние минуты, она быстро переодевается, надевает солнечные очки и покидает гримёрку через запасной выход. Ее шаги уверенные и лёгкие, не смотря на усталость— отточенная до совершенства сила воли. Она вызывает такси и опирается о фонарный столб, тускло освещающий оживленную улицу желтоватым светом. Издалека доносится ненавязчивая джазовая мелодия, смешанная с монотонным шумом голосов людей. Так привычно. Так чуждо... Подъезжает машина. Она поправляет очки и выходит из тени фонаря, лишаясь последней защиты от вечных просьб запечатлеть ее образ рядом с искренне любящим зрителем или оставить росчерк на кусочке бумаги. Ирония: бумага истлеет, а память— нет. Так в чем же смысл? Она вежливо улыбается и садится на заднее сидение, отворачиваясь к окну. Водитель пристально смотрит на нее сквозь зеркало заднего вида— пытается вспомнить где он видел эту девушку, либо же он столкнулся с обыкновенным чувством дежавю. К её облегчению все же решив, что второй вариант более вероятный— знаменитости не ездят в дешёвых машинах, он сосредотачивается на дороге, прибавив звук на стареньком радио. Ее руки, аккуратно сложенные на коленях, остаются холодными не смотря на кожаные перчатки. Пальцы переплетены между собой— иллюзия спокойствия. За запотевшим окном мелькают разноцветные огни ночного города, как драгоценные камни в лучах июльского солнца, вывески дорогих бутиков вещи в которых почти никогда не имеют ценников— их постоянные посетители вечно игнорируют этот кусок плотной, часто крафтовой бумаги с прикрепленным к ней кусочком качественной материи, ровным счётом так же, как и количество нулей в цене— смысл бумаги утрачен. Автомобиль останавливается у большого, многоэтажного здания. До её дома ещё пара кварталов, но она никогда не указывает свой настоящий адрес— в целях безопасности и желания пройти этот участок пути, как обычный человек без излишних ожиданий, обязательств и любопытных взглядов со стороны. Она достает из кошелька деньги и протягивает водителю с фразой "без сдачи", оставляя ему "на чай" сумму превышающую стоимость самой поездки. Водитель смотрит на нее, потом на протянутую купюру— недоверчиво улыбается, берёт, а через время бормочет нето благодарности, нето беспочвенные осуждения. Она специально выбирает менее оживленный путь. На этой дороге мимо нее проходят лишь одинокие люди, хотя она сама никогда не казалась одинокой— постоянное внимание— излишняя зависть со стороны, но Они никогда не задумывались о правоте своих мыслей. Ключ поворачивается в двери с характерным щелчком. Она заходит в пустую, тёмную квартиру, временами напоминающее ее собственную душу. Девушка редко подолгу находилась в доме. Вина тому— гастроли, концерты и нездоровое, непонятной ей отвращение к этому месту. Квартира была абсолютно новая, нетронутая временем. Она была пуста во всех возможных смыслах этого простого на первый взгляд слова. Она включает свет, снимает перчатки и надетое впервые молочно- бежевое пальто— подарок самой себе после выступления. Вешает на плечики, аккуратно расправляя складки, делает несколько шагов ко входу в комнату. Останавливается. Разворачивается и подходит к большому, прямоугольному зеркалу в тонкой золотой оправе по краям, вмонтированному в гардеробный шкаф. Смотрит в свое отражение. Смотрит себе в глаза. С лица сползает та глупая, фальшивая улыбка, плечи опускаются. Она резко вздрагивает, невольно делая шаг назад— упирается в стену. Моргает несколько раз подряд и прижимает руку к груди, успокаивая внезапно быстро забившееся сердце. Стоит ещё около минуты, усмехаясь мысли о страхе к куску двустороннего стекла, но при этом не может уйти. Не может перестать вглядываться в искусственно созданного идеального человека. Отражение смотрит в ответ. Не отводит взгляд. Улыбается. Хотя насмешливое выражение оригинала ещё несколько долгих секунд назад сменилось молчаливым, гнетущим пониманием происходящего— где то глубоко в океанах мыслей, в которых когда то в детстве та маленькая девочка загадала желание для однажды удачно пойманной золотой рыбки— оно исполнилось. Но так ли как она хотела? Она хочет сделать ещё один шаг назад— не может. Тело упрямо упирается в стену. Зажмуриться? Спрятаться?— Сдаться собственному отражению. Продолжить смотреть?—... Отражение прижимает палец к разлившейся по красивому молодому лицу полуулыбке. Почти задумчиво. Вскидывает руку вверх, а затем прижимает к груди с излишней театральностью и томно вздохнув делает реверанс, протягивая к девушке ладонь— безмолвное приглашение с явно читаемым вопросом без излишних реплик, оставляя за выбор Ней. Она продолжает стоять неподвижно, наблюдая за тщательной иллюзией своего воображения. Но иллюзией ли? С тяжестью неотвеченных за всю жизнь вопросов, одиночества, скрывающимся за маской костетики и дорогого костюма, фальшивыми улыбками, вечно ищущими выгоды режиссеров, со стопками документов, сценариев и контрактами, с пустой бездушной квартирой— она принимает руку, входя в зазеркальный мир. Отражение кружит её в элегантном, замысловатом танце, чем то напоминающим вальс, но с заменой половины элементов— импровизация, а каждый шаг отдается эхом в оглушающей тишине доселе неизведанного ей мира. Несмотря на всю абсурдность происходящего ее голова пуста, а смотря на себя же, так мило, хоть и немного пугающе улыбающейся— самой хочется улыбнуться, поддаться этому мимолётному желанию и этим мгновениям жизни. Ей абсолютно не важны намерения себя самой, будь они искренними или со злым умыслом— впервые в жизни ей все равно что будет дальше. Отражение останавливается, объявляя конец танца, не меняя выражения "лица" и явно не намереваясь отпускать теплую руку девушки из своей— осязаемо холодной, как хрупкое хрустальное стекло, теряющие теплоту спустя секунды после его присутствия. Воздух становится тяжелее. Отражение улыбается чуть шире— в этот раз улыбка перестает быть естественной— на грани между "слишком" и "невозможно", а глазах появляется, что то неуловимо грустное. "Она" медленно идёт вперёд, ведя девушку за собой, изредка оглядываясь, как будто проверяя не исчезла ли та и из раза в раз обнаруживая её позади, ели слышно вздыхает, а где то в глубине пустоты по которой они странствуют, что то неумолимо трескалось и разрушалось. Букет из нарциссов собран. Лотос завял так и не успев показать свою истинную красоту. Они остановились у края. Но что же за ним? "Она" медленно повернулась, все ещё не выпуская ладонь девушки из своей. Смотрит на нее— улыбается, а глаза грустные— не может решится. И наконец обнимает, прижимая к себе теплое, человеческое тело—облегчение, смешанное с глубоким отчаянием. Отражение очень нехотя отстраняется, почти мгновенно теряя только что полученное тепло и сталкивает девушку в бездну... Ее убила собственная слава... Она стала своей собственной жертвой.