Часть 12: Друзья и враги

      Киаран шёл, не разбирая дороги, пока здание дома не растворилось в темноте. Сигаретный дым горчил в горле, но это отрезвляло. Нужно было проветриться. Остыть, чтобы не натворить глупостей. Не сорваться на ней.       Ночь была вязкой, тяжёлой. Воздух пах мокрым асфальтом и старым бензином. В груди всё ещё горело от воспоминаний, а на плече — место, где коснулась ложка.       Он машинально коснулся груди, не шрамов, а воспоминаний - того единственного, что у него осталось от семьи: татуировок. Тех, которые она так усердно пыталась выжечь. И выжгла. Но то, что было внутри, она удалить не смогла — память о родителях. Память о той ночи.       Случайный свет отразился в пустом окне, и на секунду всё вернулось. Машина. Крик. Скрежет металла. Запах палёного и чёрный дым из капота.       Вечер. Они ехали из соседнего городка. Рождество было не за горами, и все домики уже светились гирляндами, а в воздухе пахло корицей и мандаринами. Родители о чём-то весело болтали на передних сиденьях, восьмилетний Киаран, согретый литрами какао и леденцов, полуспал на заднем. Тогда ему казалось, что мир прекрасен. Это позже он узнал, что родители к тому времени уже потеряли работу, потому что семья, на которую они работали водителем и поваром, разбилась на самолёте. Но в тот вечер у него была очень счастливая жизнь, любящие родители и тонна сладостей в карманах, и книга, которую родители подарили пару дней назад, и которой он зачитывался с фонариком под одеялом.       — Тебе не холодно? — спросила мама, протягивая руку назад и теребя его волосы.       Киаран не ответил, полудремля.       — Заледенел от леденцов, — усмехнулся папа. — Или склеился?       — Теперь у нас снежный принц? — мама пощекотала его подбородок.       Киаран уже не помнил её лица, только каштановые пряди в свете проезжающего близко грузовика. Слишком близко.       Скрежет. Пламя. Горелая кожа. Тот же запах, что сегодня. Что и тогда — в подвале.       Он пытался выбраться, но ремень не давался. Отец впереди — без движения. Мать повернулась к нему, но глаза — пустые.       Он помнил, как стоял у дороги, в чужом одеяле. Как сидел один в полицейском участке. Равнодушное: «Родственников не нашли». И разозлённую ночным выездом работницу опеки.       Киаран затянулся, потер шрам, но картины не исчезли. Ветер скользнул вдоль шеи, и на мгновение показалось, что кто-то идёт следом. Но позади был только пустой переулок да шуршащий пакет под камнем.       А потом — детский дом. Белые стены, запах хлорки, ровные койки. Все смеялись над ним. «Брутальный тип». А он бил их. Это он мог. Папа тренировал. Мама была недовольна. Но она умерла. И он тоже. И Киаран бил.       Всё, что осталось от его некогда счастливой жизни, — семейные татуировки, которые они сделали год назад. «Чтобы у него были такие же, как у мамы с папой». Они были его самым большим сокровищем, путеводной звездой. Тем, что не могли украсть в детском доме. Тем, что делало его принадлежащим к кому-то. До тех пор, пока она не выжгла его историю. Пока не рассказала, что он был просто полотном для чужих тайн. И что авария была способом семьи хранителей при опасности уничтожить часть ключа.       Но в то время эти рисунки на коже были символом единства — ну какой восьмилетка мог ещё похвастаться татуировками? «Чтобы не забывал, откуда ты». Карта, цифры, линии, разбросанные по телу и непонятные ему самому. Он носил их как память. Как достояние. Историю.       Шесть месяцев. Шесть бесконечных месяцев под номерами вместо имён. Запертый в кладовку. Избитый. Выброшенный за дверь. Его боялись даже взрослые. Пока однажды ночью он не сбежал. Просто вышел и не вернулся.       Жил на улицах, кормился падалью, научился быть невидимым. Научился не улыбаться.       Появились другие татуировки — символы независимости, братства, пьянства, армии.       Он везде был монстром — ему нечего было терять. Он не был против мира, просто не имел ничего, кроме кулаков. И никто никогда не требовал ничего другого.       До неё.       Она потребовала больше — улыбку.       Она целовала его, как сегодня. А потом жгла.       — Она не знала. Сегодня не знала! — повторял он сам себе, чтобы затупить скребущие когти страха в груди.       Киаран осмотрелся в поисках стены, о которую можно было бы ударить кулаком, но только сжал руки крепче. Затянулся сигаретной горечью.       Ноги сами несли вперёд, в ночь, где можно было потеряться, чтобы не видно было ни шрамов, ни воспоминаний.       Город вокруг был пустым, мёртвым. От него ничего не осталось. Как и от семьи. От татуировок. От него самого.       Машинные фары снова мелькнули меж домов. Киаран вздрогнул, но не обернулся. Свернул за угол — в пустой переулок.       Тишина тут была другой — она дышала. Киаран заметил это сразу, остановился, словно приветствуя. Темнота отозвалась знакомым голосом.       — Давно не виделись.       Гаррет — бывший начальник охраны Роберто — стоял в темноте, опершись плечом на угол полуразрушенного здания. За ним — тишина, ни людей, ни шума. Он был один.       Киаран достал сигарету, закурил сам, не делая шаг вперёд. Если Гаррет не убил его сразу, значит, хочет поговорить.       — Случайная встреча?       Гаррет затянулся и медленно выдохнул дым. Кончик сигареты тлел в темноте, словно глаз дьявола. Командир нарочно показывал себя — я не опасен. По крайней мере, пока не докурю.       — В мире духов случайностей не бывает.       Помолчал.       — А ты и вправду стал духом, радуешь старика. Они только сейчас поняли, что ты жив.       — А ты?       Гарет усмехнулся.       — Обижаешь. Тебя тренировал сам Смерть.       — Что тебе нужно?       — Понять.       Молчали. Гарет, по кличке Смерть, когда-то был начальником отделения духов — самым опасным из живых, по крайней мере из тех, кого знал Киаран, его лучший боец.       — Ты знаешь, что она жива, — сказал Гарет негромко. Не вопрос — утверждение.       Киаран затянулся, опёрся спиной о стену.       — Они хотят твоей крови. Думают, что ты предатель.        — Пусть думают, — Киаран скрипнул зубами. — Их правда меня не интересует.       — Меня интересует твоя, — перебил Гарет. — Я видел много предателей. Ты не из их породы.       Киаран молчал, взвешивая каждое слово. Командир был не глуп — поклонник порядка, но только своего. Поэтому его люди и выживали чаще других: он учил их думать. Ни ранги, ни приказы, ни идеалы — он никогда не верил слепо. Такой человек мог стать либо союзником, либо смертью.       — Я не спрашиваю, как ты её спрятал. Я спрашиваю, зачем вернулся?       — Они нашли её, — процедил он. — Мне нужно перепрятать.       — Она не хочет трона? — Гарет не удивлялся, собирал факты.       Они встретились взглядами. Киаран стоял каменный, но в глубине глаз дрогнула искра. Была — не была.       — Она ничего не помнит.       Тяжёлый взгляд давил на плечи. Даже не видя глаз, Киаран знал, что командир оценивает его.       — Они заставят вспомнить.       — Я не дам.       — Не глупи, солдат. Теперь, когда известно, что она жива, начнутся разговоры, раскол, охота. Херон не удержит власть, пока существует наследница. Помнит или нет — она угроза.       — Я спрячу.       — На как долго? У них ресурсы, жадность и псы, а у тебя — одна рубаха и влюблённость. Ты слаб. И у тебя только одна жизнь.       Киаран сглотнул, зная, что тот прав.       — Что предлагаешь?       — Двум королям не бывать. Они доберутся. Она вспомнит. Вопрос в том — кто напомнит: ты или они. Вернётся девочка или воин.       Киаран молчал. Гарет наблюдал. Курил.       — Значит, не врёшь, — сказал он тихо. — Я должен был убедиться.       Где-то вдалеке мелькнули фары. Шум. Лай собак. Воздух запах опасностью, но Гарет даже не вздрогнул — спокойно докуривал.       — Что теперь? — спросил Киаран.       Гарет стряхнул пепел на землю, глянул на него так, будто сравнивал его с псами. Результат его удовлетворил. Только в какую сторону?       — Тебя засекли. Докури. Есть ещё минута. Может, полторы, — он втянул дым, проверил ветер. — А потом на север. Собаки Херона уже в пути.       Где-то далеко, за домами, ответил одинокий лай. Ветер донёс запах сырого железа.       — А ты?       — Буду думать.       Они курили в темноте, будто у них впереди вечность. Киаран вспомнил Елену на лестнице — в груди стало теплее. Может, всё-таки вернётся та, прежняя?       Он затушил сигарету, кивнул Гарету и скрылся в разрушенном доме, по пути срывая полынь.       Лай приближался.       Заброшенные дома манили чёрными дырами разбитых окон. Киаран натирался полынью, сбивая запах. Ускорился. Оттолкнулся. Уцепился рукой за карниз. Подтянулся.       Лай уже ощущался вибрацией воздуха на коже. Один пёс. Потом другой.Хриплый, срывающийся. Боевой. Он узнал адских псов.       Ночной ветер тянул холод с реки, обвивал ржавчиной и гарью.Киаран спрыгнул, свернул в переулок.       Шаг. Пауза. Глаза закрыты. Он говорил с тьмой. Был её духом.       Щелчок ошейника где-то справа. Звон отпущенных цепей. Сбитое дыхание собак. Люди уже не бежали.       Только он и псы.        Зверь против зверя. Стая против одиночки.       Киаран оторвал застёжку куртки, кинул в мусорный бак — пусть берут запах.Собаки с другой стороны взвыли, рвались, чуяли след.       Киаран развернулся. Прыгнул через бетонную плиту, но ладонь соскользнула по проволоке. Мир словно отказывался помогать. Чирк. Капля. Быстро засунул в рот — но поздно. Наверное, поздно. От запаха крови они не отстанут.       Ветер шептал и рвал. Казалось, он тоже участвовал в погоне. Небо опускалось, давило на плечи. Дыхание сбивалось. Пот жёг глаза. Они гнали его слишком долго.       Сосредоточенно. Жадно.       Это были не показные бойцовские шавки. Это были адские псы Херона — выведенные на запах должников. Тех, которых кормили мясом недовольных, поили их кровью.       Киаран дышал через рот. Считал вдохи.       Слева — лёгкие шаги. Дыхание. Еле слышно, но громко. Словно хочет быть услышанным — умная псина. Запах собачьего пота. Отблеск луны на мокрой спине.       Киаран развернулся неслышно, на север — там ещё свободно. Прыгнул.И уже в прыжке заметил, что его обошли.       Чёрная тень отделилась от стены справа, вцепилась в плечо. Земля встретила ударом в спину. Воздух вспыхнул хрипом, как рваная ткань — и на него обрушилась тьма с зубами.       Киаран схватил пса за ошейник, выхватил нож и всадил в бок. Пёс зарычал, но не отпустил. Остальные кинулись вперёд. Окружили. Три пары глаз светились злостью.Зубы скалились. Слюна капала на лицо. Киаран замер.       Раненый пёс вскинул морду к луне и завыл — так, что у похолодела кровь. Мир застыл на секунды или минуты.       Потом — шаги. Щелчок. Псы сели, как мраморные изваяния.       Пахнуло кладбищенской землёй и смертью. Голос, сухой, как прошлогодняя трава, царапал воздух.       — Смерть потеряла тебя.       Воздух стал плотным, будто стеклянным. Тьма наступала вместе с холодом, поглощая свет и радость. Смрадное дыхание псов неожиданно показалось Киарану горячее огня.       Херон остановился. Ветер застыл. Лёд пробрал до костей. Он наклонился к раненному псу, и в его глазах мелькнула почти нежность.       — Кто не снял ошейник? — спросил тихо.       Из тьмы послышалось дрожащее: — Филипп.       — Беги, — шепнул Херон. Шарканье ног по земле заполнило тишину.Херон потрепал собаку за ухом.       — Принесите мне его глаза. Остальное — ваше.       Киаран мог поклясться, что псы улыбнулись, прежде чем сорваться в темноту.       Херон сделал лёгкое движение пальцами — не приказ, а отметку — и растворился во мраке.       Первый удар — в ребро. Второй — в затылок. Колено в спину. Прикладом в челюсть. Мир закачался. Воздух вышибло из лёгких. Металл щёлкнул на запястьях.       Киарана подвесили к балке посреди заброшенной квартиры. Продолжили. Звон в ушах. В глазах искры. Запах крови и мокрой собаки. Металл во рту.       — Мы нашли тебя, дух, — удар кастетом по селезёнке. — Не такой уж ты и невидимый.       Флинн, мелкая шавка Херона, хорохорился, пользуясь беспомощностью.Ногой по почкам. Подсечка. Апперкот.       Он не знал, сколько это продолжалось. Воздух стоял тяжёлый, густой. Пахло потом и пылью. Было слышно, как кто-то проверяет магазин, как тихо переговариваются между собой головорезы.       Гарет наблюдал в тени. Не вмешивался. Только бросил коротко:       — Не убивать. Пока.       Флинн сплюнул, смакуя момент.       — Пока.       Киаран поднял глаза, полные мрака и боли. Усмехнулся сквозь кровь на губах.       — Ты всё такая же шавка?       Воздух опять наполнился эхом пытки. Киаран висел на цепях, кровь стекала по лицу, губы разбиты, но всё равно — с ухмылкой.       Флинн склонился почти вплотную:       — Ну что, дух, где теперь твоя спесь? Попроси меня — и я прекращу.       Киаран поднял голову и плюнул кровью ему на ботинок.       — Так быстро устал?       Флинн взвыл от ярости и занёс кулак, но дверь распахнулась. Один из людей вбежал, что-то шепнул Гарету.       — Хватит.       Пламя лампы вздрогнуло и замерло. Воздух стал вязким, будто стекло.И тьма, как живое существо, сдвинулась с места.       Херон не вошёл — вырос из угла комнаты. Как плесень. Как холод.Он не касался ничего, но всё вокруг увядало, стоило ему приблизиться. Лампа дрожала, обои темнели, воздух густел.       Киаран поднял голову. Херон стоял в шаге от него. Так близко, что Киаран почувствовал не дыхание — его отсутствие. Взгляд — без веса, без интереса.Взгляд покупателя мяса на суп.       Пальцы, как кости из льда, легли на затылок. Херон приблизил лицо и втянул запах.       — Ваниль. Корица. И страх, — негромко, совсем без движения, будто прошелестел. — Ты пахнешь ею даже сквозь кровь.       Пауза.       — Приятное сочетание. Скажи мне, где она.       Киаран усмехнулся уголком рта. Кровь растеклась по зубам.       — Как собачка?       Херон наклонил голову.       — Лучше, чем ты.       Он опустил руку, и из мрака к нему тут же сорвались три тени — вылепленные из ночи псы. Они остановились у ног Херона, сели, синхронно выдохнули, будто признавали хозяина и ждали благословения. Пасти — красные от крови. В глазах — огонь и покорность.       Херон, не глядя, погладил ближайшего пса — медленно, почти нежно.Опустил руку. Из пасти на неё тут же выкатились два глазных яблока.Киарана затошнило.       — Хороший, — тихо сказал Херон. Голос расползался, как яд.       Пёс положил голову ему на колено, и в этом жесте было больше любви, чем во всех словах людей, что стояли рядом. Херон чуть улыбнулся — не ртом, а взглядом.На миг тьма вокруг будто замедлила дыхание.       Пёс присел, затем лёг. Из бока текла кровь. Херон опустился рядом, погладил огромного пса, поцеловал в лоб — и с хрустом свернул шею. Встал без сожаления. Шагнул ближе.       — Где она?       В его присутствии не было движения: даже пыль не падала, а висела в воздухе, как не решившаяся опуститься. Будто пространство подстраивалось под него.       Могильный холод пробрал Киарана до мозга костей. Хотелось молиться, но он знал — здесь Бога нет. Только смерть.       Киаран усмехнулся сквозь кровь, помотал головой.       — Ты не умеешь спрашивать.       Смерть была не страшна. Страшнее было потерять её.       — Я не нуждаюсь в ответах, — ровно ответил Херон.       Кто-то ослабил цепи, и Киаран упал на колени. Херон присел на корточки. Вблизи кожа на его лице казалась чужой — слишком сухой, словно давно не принадлежала живому.       — Она всё ещё прячется под твоим дыханием, — продолжил Херон. — На твоих руках. В лёгких. Даже под ногтями.       Голос льдом сковывал пространство.       Киаран поднял голову.       — Попробуй забери.       Херон не реагировал. Просто смотрел. Тишина тлела под его взглядом.Где-то треснула балка. Металл застыл в воздухе, звук умер, будто испугался.       — У смерти свои планы, — тихо сказал Херон. — Церберу захочется отомстить за брата.       Он поднялся, щёлкнул пальцами. Псы поднялись синхронно, подошли ближе.Их дыхание гудело низко, тягуче.       Один ткнулся мордой Киарану в шею, другой — в грудь. Горячие, пахнущие смертью.       Он не отвёл взгляда от Херона.       — Тебе её не сломать. Ни тогда, ни сейчас.       — Все ломаются, если хорошо заморозить, — ответил тот спокойно.       Один из псов — с изуродованным ухом — остановился, поднял голову, вдохнул.Ноздри дрогнули. Он вдохнул глубже, будто пробуя память. И в этом вдохе было узнавание.       Он заскулил — тонко, протяжно. Херон медленно наклонился, коснулся зверя лбом.       — Чуешь?       Пёс коротко рыкнул, будто соглашаясь. Зацарапал лапами землю.       — Тише, — прошептал Херон. — Я знаю. Ты съешь его завтра.       И его голос стал шёпотом, который был тише дыхания, но громче всего остального.        — Покажи.       Псы сорвались с места, как тени, рвущие воздух. Херон повернулся и растворился во тьме. Тихо.Как уходит свет из комнаты, когда гаснет лампа.       Мир рвался на осколки света, запахов и боли. Киаран уже не думал — просто держал.       Они ушли за ней. Псы учуяли. Пусть она вспомнит, пусть станет кровавой, лишь бы жила.       Он почти молился, напрашиваясь на всё больше ударов справа, которые ослабляли узел на руке.       Где-то хлопнула дверь. Pазбилось стекло. Кто-то выругался.       — Флинн? Ты там?       Ответа не последовало.       Только звонкое:— Мама дорогая, опять собаки без намордников?!       И прежде чем кто-то успел сообразить, из тьмы вылетел кирпич — точно в лицо первому. Второй успел обернуться — и получил ногой в пах.       — Привет, красавцы, — в голосе звучала безумная лёгкость весёлого самоубийцы. — Давно не виделись!       Киарану не нужно было открывать глаза, чтобы знать: только один идиот врывался в ад с шутками.       Ронан — в яркой рубашке, с растрёпанными волосами, ухмылкой и безрассудством в глазах. Он выглядел так, будто только что вышел из бара, где случайно подрался с самим чёртом — и выиграл.       — Ты опять влип, — сказал Ронан, кидая нож одному под колено. — Я тебе говорил, с Хероном в карты не играть. Он всегда блефует. И вообще, почему ты ушёл на вечеринку без меня?!       Пуля просвистела. Ронан присел, схватил выпавший пистолет, выстрелил в ответ, не целясь.       — Теперь тебе придётся разрешить мне уложить их всех, иначе я обижусь!       Киаран застонал.       — Виси, не вмешивайся.       Киаран попытался встать, но ноги не держали. Ронан подскочил, вытащил из-за пояса кусачки, щёлкнул по наручникам. Металл осыпался на пол.       — Красавчик. Дышишь?       — Едва, — прохрипел Киаран.       — Отлично. Елена мне не простит, если тебя убьёт кто-то другой.       С коридора послышался лай — хриплый, низкий. Псы возвращались.Ронан коротко выругался, вытащил из внутреннего кармана металлический цилиндр.       — Дымовая. Не дыши.       Щелчок, шипение — белое облако залило проход. Ронан подхватил Киарана на плечо.       — Пошли, дух. Твои старые знакомые уж больно соскучились.       Они выбежали в ночь. Ветер бил в лицо, кровь заливала глаза, сердце стучало в висках. Где-то позади потерянно выли в дыму псы.       Ронан засмеялся — хрипло, весело.       — Вот за что я тебя люблю: с тобой каждая ночь как экскурсия в ад.       Киаран попытался ответить, но голос сорвался. Ронан кивнул сам себе:       — Молчи. Я за двоих поболтаю.       Засунул Киарана в машину. Завёл. Вёл наугад, попутно подбрасывая монетку на перекрёстках, словно смеялся над судьбой. Смех всегда был его бронёй.       Они вылетели на оживлённый перекрёсток, через мост, нырнули в проём разрушенного моста. Выключили фары. Ждали. Где-то вдалеке выли собаки. Херон где-то ждал рассвета.       — Как? — прохрипел Киаран.        — Звонок доброго самаритянина. Не представился. Видимо, кому-то хочется убить тебя собственноручно.       Ронан занёс Киарана в комнату. Тот был весь в крови, лицо разбито, тело в порезах. Елена бросилась вперёд:       — Боже… Ки! — её руки дрожали, голос срывался. — Ложись, чёрт возьми!       Ронан бережно опустил его на кровать, почесал голову.       — Замету следы, — бросил он и вышел. Дверь захлопнулась, оставив их вдвоём.       Елена опустилась на колени, коснулась его лица — осторожно, будто боялась, что он рассыплется.       Она смывала кровь с его лица, перевязывала раны. Слёзы текли по щекам.Каждый её жест был молитвой — без слов, без Бога, но с отчаянием.       — Что они с тобой сделали?..       Киаран с трудом поднял глаза, его голос был хриплым:       — Тебе ведь всё равно. Если меня убьют, если я исчезну — для тебя ничего не изменится.       Елена застыла. Потом её глаза вспыхнули.       — Не смей так говорить! — она почти закричала, но вернулась в яростный шёпот. — Мне не всё равно. Ты слышишь? Мне вообще не всё равно!       Она схватила его лицо ладонями, поцеловала резко, словно хотела доказать то, что не могла сказать.       — Ты… — её голос дрогнул. Она сжала кулаки, словно хотела ударить, а потом снова прижалась к его губам.       Он пытался что-то сказать, но её губы, её руки, её слёзы смели всё. И он перестал сопротивляться.       Откуда-то взялись силы, словно на последний рывок перед смертью. Её волосы липли к его коже, его руки — к её спине. Поцелуи становились жадными, движения — резкими, будто они оба боялись, что завтра не наступит.       Её тело отзывалось на каждое его прикосновение, и где-то в этом вихре боли и страсти что-то прорвалось. Он застонал.        Она отстранилась, встала, сменила воду.       Тишина. Только дыхание. Хруст бинта.       Елена сидела на полу, подогнув ноги. Свет лампы укрывал её плечи, волосы сверкали медью. Пахло йодом, фиалками и сладким тестом.       Она осторожно проводила тряпкой по его коже, выжимала кровь в миску. Розовая вода билась о края. Киаран следил за ней из-под полуприкрытых век. Пальцы — тонкие, уверенные, дрожали в свете лампы. Когда тряпка соскальзывала, он чувствовал её кожу, и каждое прикосновение отзывалось памятью.       — Тебе больно?       — Нет, — он врал.       Она шептала что-то под нос, как извинение.       — Кто... кто мог так…       Слова прервались. В глазах блеснула влага.       Она осторожно дотронулась до шрама на груди — там, где кожа выступала плотной горой, словно скрывая её преступление. Пальцы замерли. Елена втянула воздух, будто что-то узнала, но не смогла понять. Отдёрнула руку, но тут же вернула.       Киаран до боли сжал челюсти. Цунами внутри накрывало, но её слёзы удерживали от срыва.       — Эти... — она почти не дышала. — Боже... кто мог так ненавидеть тебя?       Он хотел сказать: «Ты», — но промолчал. Просто наблюдал. Держался за её нежность.       Слеза скатилась по её щеке, упала на его грудь. Прожгла до рёбер. Она не вытерла. Только сильнее прижала ладонь к его коже, будто хотела излечить.       Он видел страх в её глазах — не за себя, за него. И в тот миг понял: эта Елена — не та, что держала металл и запах горелой плоти. Эта — мягкая, уязвимая. Та, из хижины.       — Прости... прости...       Она вытирала свои слёзы и его кровь. Киаран едва сдержал дыхание и руки. Кожа горела от её слёз, но он не шевелился, чтобы не спугнуть её нежность.       В груди защемило. Он знал, что не выдержит, если она когда-нибудь вспомнит. Если в этих пальцах снова появится холод. Если вместо слёз будет дым.       Пусть не помнит, — подумал он. — Пусть будет этой. Пусть будет чужой, но живой.       Она подняла на него глаза — покрасневшие, усталые, но тёплые. И он впервые за всё время улыбнулся. Тихо. Почти незаметно.       Елена медленно закончила перевязку, убрала миску и тряпку. Теперь сидела на краю кровати, будто боялась уйти. Запах муки и йода обволакивал её тело.       — Тебе нужно поспать, — сказала тихо.       Глаза закрылись сами по себе.       Елена поправила подушку, выровняла одеяло. Встала, собираясь уходить, но замешкалась, будто не зная, что ещё можно сделать. Киаран машинально дотронулся до её руки. Коротко. Сдержанно.       — Останься, — выдохнул еле слышно в полудрёме и сразу отдёрнул. Открыл глаза. — Извини.       Она кивнула и села. Глаза мягкие, как свет от лампы.       — Я сегодня останусь здесь, — произнесла решительно, будто только что сама это придумала.       Он нахмурился.       — Не надо.        — Надо, — ответила спокойно. — Не дай Бог ты решишь ночью умереть, только чтобы избавиться от меня. Ки, смерть — это не выход.       Он попытался усмехнуться, но получилось хрипло.       — Заботливая ты, чёрт возьми.       — В другой раз будешь смотреть, кого воруешь, — сказала она и выключила лампу.       Легла рядом — не близко, но так, что плечи почти касались.       Киаран взглянул на Елену. Она свернулась клубком у него под боком, уткнувшись носом в подушку — и была для него всем миром.       Они долго дышали в унисон. Не спали, но никто не тревожил хрупкий мир. За окном скрипел ветер. Ветки били в стекло. Где-то лаяли собаки, но в этой потерянной квартире ночь прятала их от всех.       Утро пришло неожиданно мягким. Киаран проснулся от солнечного пятна на щеке и впервые за долгое время почувствовал что-то вроде покоя. Тишина обволакивала. Нос щекотал лёгкий запах её волос. Всё внутри казалось хрупким, как первый лёд перед трещиной.       Киаран тихо повернулся, чтобы сказать что-то глупое, смешное — просто чтобы услышать её голос. Но рядом было пусто.       Дверь распахнулась. Ронан влетел, будто за ним гналась смерть.       — Ки… — голос хрипел без привычного смеха. — Её нет. Елены нигде нет.