Книга 2. Глава 3: А ты?

      Елена вышла. Дверь за её спиной закрылась тихо, медленно — как и дверь гаража три дня назад, опять сделав её бездомной.              Тогда она ушла сама, хоть и обещала больше не исчезать.       Сегодня он не дал ей остаться, хотя она просила.       Что ж. Всё по-честному.              Она прошла в конец коридора и села у фронтальной стены. Полнолуние охватило мир, и свет прорывался сквозь верхние окна, наполняя темноту тоской и одиночеством.              Елене хотелось спрятаться и выть.       Не быть.       Не чувствовать.       Не знать.              Чтобы не прикасались.       Не спрашивали.       Не смотрели с сожалением или страхом.              Поэтому она тогда и убежала. Она бы просто не выдержала его взгляда. Не после той ночи.       Если даже она боялась сама себя.       Он бы всё равно её бросил.       Так зачем ждать?              А он нашёл её и дал надежду.       А затем вырвал сердце.              Елена сжала пальцы в кулаки. Разжала. Снова сжала.       Где-то в доме скрипнула половица — или ей показалось?              Внутри было морозно, как и тем утром, когда воспоминания навалились камнепадом.       Тогда она бежала.       Быстро.       Отчаянно.       Брела без цели.       То и дело вздрагивала,       вскрикивала,       прижимала руку ко рту, чтобы не закричать от ужаса,       до крови кусала пальцы,       царапала руки.              Очнулась на вокзале, когда какая-то старушка сунула булку и погладила по руке.       — Всё наладится, девочка. Всё наладится.              Ветер гнал оторванные листья, трепал облака, задувал под лёгкую куртку. Слёзы стекали по щекам. Без всхлипов. Без дрожи. Просто будто переполнился бак.              Елена брела.              Не к Лине — назвать их квартиру домом больше не поворачивался язык.       Не к Киарану — не после всего.       Не к Херону — к нему она ещё была не готова.              К себе.       Но где это?       Ночь Елена встретила на крыше какой-то многоэтажки. В холоде. Во тьме.       Украдкой наблюдал за жизнью в окнах: книжка перед сном; телевизор; ссора и поцелуи.       Согревалась воспоминаниями о его руках, смехе, тепле дыхания на щеке.       Памятью о их днях в заброшенном доме — кто бы мог подумать, что они покажутся ей счастливыми.       И горькой уверенностью, что это больше не повторится.              С утра — роса на лице, жуткий холод.       Шаги в никуда.       Шум реки.       Память о их первой ночи тут же накрыла с головой, словно мозг открыл очередную шкатулку, и из неё фейерверками вылетали воспоминания:       Мотоцикл.       Река.       Его улыбка.              Елена неожиданно поднялась, словно внутри распрямился стержень.              Хватит.       Соберись.              Ей нужно было место, где можно будет подумать. Решить. Составить план.        Она уже однажды обошла Херона. На этот раз уничтожит. В конце концов, у нее были хорошие учителя. Лучшие.              Она отправилась в хижину. Не из сентиментальности. Наверное. Просто Херон не станет её там искать.       — Никто не станет, — закончила уже сама, хоть сердце и покрылось льдом от этой мысли.              Два дня она не жалела себя. Заставляла вспоминать. Делала вещи из прошлой жизни: кидала ножи, бегала, ездила к колледжу, даже к особняку — только чтобы увидеть. Чтобы вспомнить.              И память не подводила. Оживала. В голове всплывало всё больше деталей, больше ужаса, но Елена не сдавалась.              Лишь иногда до удушения вдавливала голову в матрас, пыталась уловить остатки его запаха, и кричала.       До хрипоты.       Затем опять рисовала ключи.       Комбинировала.       Мыслила, как Херон.       Как мать.       Как сильные.              Она смирилась с тем, что одна.       Что никто не придёт.              И потом всё рухнуло.              Весь её запал прошёл, как только его палец коснулся её. Даже раньше — когда в груди потянуло, и она знала, ещё не видя, что он рядом.       Стыд.       Надежда       Отчаяние.              Киаран протянул руку, привёл домой, гладил с ней Тильду, обещал, что останется… и…              От боли она вернулась в реальность и опёрлась головой о стену. Он не обещал, что они будут вместе, — просто что не уйдёт.              Всё честно.       Горько, но честно.              Елена глубоко вдохнула.       Прислушалась, не скрипит ли половица. Надеялась, что он выйдет, откроет дверь. Но тишина не двигалась.       Он ещё здесь только из-за Херона, — напомнила сама себе. — Из-за опасности для неё.       Что ж, нужно перенять ответственность, избавить их от её проблем.       Чтобы было занятие.       Была польза.       Хоть немного.              Елена спрятала голову в футболку и вдохнула его запах.       Поднялась.       Прошла в комнату, тихо переоделась.              По пути вниз задержалась у двери Киарана и положила его сложенную футболку.       В горле опять защемило, но Елена щёлкнула ногтем, выключая эмоции.       Пора вновь становиться кровавой.       И в этот раз — не в угоду матери.       В этот раз — по собственным правилам.              Она спустилась вниз и делала то, что умела, то, где могла дышать и думать. Мука, яйца, разрыхлитель, сметана.              К счастью, всё было на месте. Ронан — она уверена, это был именно он — хорошо изучил её и знал, что ей понадобится. В коробке со специями нашёлся даже шафран. Это заставило Елену улыбнуться.              Она была искренне благодарна Ронану и радовалась за Киарана: вечный одиночка нашёл себе друга. Это грело сердце.       Эти три года с ним был Ронан… и Ив.       Елена сильнее налегла на тесто.       Что ж, это ожидаемо и даже лечаще, что после нее он нашёл кого-то более нормального.       От этого стало трудно дышать. Слёзы подкрались к глазам, но крем требовал непрерывного быстрого помешивания, и Елена направила всю энергию в ложку.              Первые лучи едва пробивались из-под земли, а на кухне уже шипел чайник, на плите надувался пузырями крем, щёлкали, отсчитывая секунды, кухонные таймеры; пар ровным слоем, словно по приказу, поднимался к потолку и уползал в приоткрытое окно.       На столе остывали румяные коржи, мука белым облаком покрывала стол и витала в воздухе, напоминая о приближающейся зиме.       Пахло ванилью, домашней выпечкой и, почему-то, фиалками.              — Два тридцать два на восемь. Шестнадцать и двести пятьдесят шесть. Восемнадцать с половиной. И ещё немного.       Елена что-то тщательно отмеряла, постукивала по весам, насыпала в миску, хмурилась и с яростью впивалась руками в тесто, утапливая пальцы и печаль.              — Хммм… однозначно слишком много соли.              Сердце прыгнуло. Елена обернулась, сама не смея себе признаться, кого ожидала, но тут же опустила плечи и тепло улыбнулась.       — Извини, — Паоло потрепал её по волосам. — Это только я. Опять рыдала в карамель?       Он оценил ситуацию, подтянул рукава и, перекинув чашку, принялся за тесто.       — Разговор не удался?       Елена почувствовала, как спазмами сводит плечи и спину, вытягивая слёзы откуда-то из глубины её тела, но только сильнее сжала тесто.       — Всё хорошо.              — Бамбина, — Паоло подсыпал муки на стол Елене и вернулся к своему тесту, — во-первых, карамель однозначно пересолена, а ты точна до миллиграммов. Во-вторых, ты готовишь сент-оноре, профитроли посреди ночи. Ты или пытаешься отвлечься от чего-то и используешь тяжёлую артиллерию, или пытаешься доказать себе, что способна справиться с любым врагом.       — Всё хорошо.       Она провела тыльной стороной руки по лицу, размазывая муку и слёзы.              — Я так соскучился по твоей маковой косе, — неожиданно сменил тон Паоло. — Давай сделаем! Выкидывай это тесто.       Он энергично дёрнул ручку, открывая шкаф с мусоркой. Елена посмотрела с сомнением, замерла, но нагнулась.       — Sei pazza!       В одно движение Паоло бедром закрыл шкаф и легко щёлкнул пальцем Елену по подбородку, вынуждая посмотреть в глаза.       — Именно об этом я и говорю.       Елена нахмурилась, пытаясь понять.       — Ты же сам хотел маковую косу.       — А ты?       Слова застряли в горле. Плечи сникли.       — Какая разница, что готовить, — в голосе ни блеска, ни желания. — Зато тебя порадую.       — А себя, — возмутился Паоло и сложил руки на груди. — Знаешь, поэтому ты и единственная, на ком я согласен был жениться ради визы: ты меня ноль возбуждаешь. Zero assoluto. Ты только удовлетворяешь. Никакого огня.       — Но…       Руки Паоло недолго удержались сложенными на груди и уже опять жестикулировали в воздухе, передавая возмущение.       — Вот что он сказал? Или ты побоялась спросить?       Елена опёрлась бедром о стол, опустив голову и оббирая с рук тесто.       — Что… — спина опять дрогнула, стягивая внутренности в комок, прогоняя его в горло, где он не давал дышать. Она до боли ущипнула себя за палец, но слёзы всё равно ползли по щекам. — Что… — она даже не знала, как правильно объяснить. Разговор был, но как будто и нет.       — Дай угадаю. Ты нихрена не поняла. Capito nulla. И не переспросила. Вдруг господин обидится.       Елене хотелось исчезнуть, но Паоло был прилипчив, как репейник.       — Он сказал, так будет лучше.       Уцепилась Елена за единственное, что Киаран вообще произнёс.       — Хм… угу… кому? — Паоло протянул ей кружку кофе с карамелью.       — Не знаю… мне, наверное. Нам… — Она с сомнением смотрела на Паоло, словно ученик, пытающийся понять, угадал ли с ответом. Довольным Паоло не выглядел. — Ему? Я не знаю.       — А ты что?       Елена поперхнулась кофе и посмотрела умоляюще, словно заклиная не задавать слишком сложных вопросов. Прося о помиловании.       — Именно об этом я и говорю: ты никогда не споришь. Ты удовлетворяешь. Я бы застрелился, честно. Вытряс бы из него всё до крошки.        Паоло ходил по кухне и тряс кулаками.        — Моя итальянская душа требует scandalo, conflitto, passione. Ты часами готовишь сент-оноре, я говорю: давай выбросим и сделаем мак — и ты выкидываешь. Idiota       — Мне не сложно.       — Perché? Скажи: stupido, asino! Скажи: потерпишь.       Он ругался, махал руками, наполняя кухню поистине итальянской атмосферой.       — Но ты же разозлишься?       — И?              Паоло так разошёлся, что чай выплёскивался из кружки при каждом слове.       Елена рассмеялась — и почувствовала тяжесть в спине, словно на неё наставили оружие.       Резко обернувшись, она увидела, как за Киараном закрывается дверь.       Улыбка тут же исчезла.       Тучи вернулись.       Паоло тоже заметил. Приобнял со спины, положив голову ей на плечо и следя за пускающимся в бег Киараном.              — Ты видела этот взгляд? Поговори с ним, bambina. Пообещай мне. Что тебе терять?        Он помолчал. Потом сменил тон на игривый       — Или я сам. Ты видела эти ягодичные мышцы… эту линию скул! Mama mia!       Елена легко стукнула его по голове и печально улыбнулась.       — Ты не в его вкусе. — Она тут же вспомнила Ив. — Хотя кто я…              — Я умею убеждать, — Паоло подмигнул. Потом добавил серьёзно: — Перестань думать, чего хочется ему. Подумай о себе. Спроси его. Пообещай мне.       Елена опустила голову. Кто она такая, чтобы требовать ответа?       — Bambina, — не отступал Паоло, — ты или я.       И она кивнула.              Молчали, думая каждый о своём. Паоло отхлебнул чай, продолжил спокойно, словно больше для себя:       — Как оказалось, со всеми нужно разговаривать, Bambi. Вот если бы я знал это раньше, тогда… с Федерико….       — Или с Федерикой?       — С обоими.       Елена опустила голову на его плечо, тоже думая о своём.       — Знаешь, почему у тебя не получаются профитроли?       — У…       — Ты и с ними не разговариваешь.       Елена откусила кусочек. Паоло был прав: профитроли, как обычно, не удались.              Паоло ушёл в душ, остальные ещё спали, и Елена, ожидая очередной порции выпечки и почесывая Тильду, одиноко смотрела в окно — в солнце на улице и во тьму внутри, которая не кончалась.       Вспоминала взгляд Киарана перед пробежкой.       Тяжёлый.       Будто она ещё что-то значила.              Нет, она не злилась. Какое она имела право после всего.       Даже если три ночи назад в гараже он был другим.       Даже если вчера обещал не оставлять — он имел право передумать.              Тогда зачем он забрал ее из хижины?               Он просто слишком правильный, чтобы бросить её в беде.       Слишком Киаран — всегда думает больше о других.       Эти три года — только потому что у неё не было никого, ещё не значило, что и у него тоже.       У неё на груди всё ещё сохранилось „К“       А у него появилось „EVE“       И она должна что-то значить, иначе он бы не впечатал её под кожу. Как не впечатал Елену.              Ревность — нет, не кольнула.       Проткнула насквозь.       Проколола.       Елена дотронулась до своей татуировки — и в горле запекло от боли.       Она сжала кожу на груди, будто можно было стереть букву пальцами.              Его ждут где-то.       А он спасает её.       Она снова обуза.              Слово неприятно кольнуло, напоминая о матери.       Нельзя быть обузой.       Нельзя быть слабой.       Слабых топят.              Поэтому она с детства научилась делать наоборот.       Делать как мама:       наблюдать,       выискивать слабости,       считывать сигналы.              Только Грация — чтобы уничтожить.       Елена — чтобы удовлетворить.       Чтобы выжить.       Делать других довольными ею.              Она забыла слово „нет“       Чувство неудобства.       Ощущение собственной боли.              Это всё не важно.       Важно — видеть.       Читать ещё до того, как скажут.       Как сами поймут.       Мамин взгляд — чуть в сторону.       Сведённые брови отца.       Надутые губы Лины.              Улыбка.       Кивок.       Согласие.              Даже если не хотелось.       Если больно.       До крови.              Она была зеркалом.       А зеркала не решают.       Они удовлетворяют.              Или их разбивают.              Дверь глухо щелкнула, впуская Киарана.       Елена вздрогнула от звука, как от окрика.              К завтраку выбирались не спеша, словно вчерашний день выжал из всех последние силы. Эйфория от встречи сменилась заботами о будущем. Разговаривали мало — тихо, медленно пережёвывая горячую выпечку.       Ронан попытался как-то внести жизнь в атмосферу, но бросил это дело. Лишь одного Паоло, казалось, не коснулась грусть и усталость. Он что-то напевал, подливал всем кофе, доставал из духовки булочки, постоянно что-то просматривая в телефоне.              Утро было слишком ясным. Слишком обычным. Солнце разошлось и заливало стол яркими лучами, но не теплом.              Лина наливала молоко, как будто молоко могло спасти мир. Ронан ел так сосредоточенно, словно изучал структуру омлета на молекулярном уровне.              Киаран сидел напротив Елены.       Не смотрел на неё.       Смотрел на чашку.              Елена размешивала сахар.       Медленно.       Долго.              Молчала, как и все.       Как смеялась вчера, когда Лина смеялась, хотя кожа на щеках словно стиралась до крови.       Обнимала, когда Паоло обнимал, и хотелось сломать кости, лишь бы выбраться.       Когда все говорили — и она говорила, потому что им так хотелось.       Они этого ожидали.       Она делала.       А самой хотелось кричать. Выбросить всех за дверь, схватить Киарана, прижаться к нему и не отпускать.       Но как она смеет решать?              И она смотрела.       Наблюдала.       Подстраивалась.              Он молчал — и она молчала.       Прятал взгляд — и она тоже.              Ложка звякала о фарфор.       Чашка жалобно скрипела.       Никто не говорил.              Наконец Паоло рассмеялся в ответ на какое-то сообщение и поднялся:       — Bambinas e bambinos, пожелайте мне удачи, — бросил он, растрепывая пальцами волосы Лины и Елены и буквально выбегая из-за стола.       Киаран перестал двигаться. Поставил кружку слишком резко. Кофе выплеснулся через край. Его пальцы остались на ручке — неподвижные, белые.              — Кто на этот раз? Опять Руиз? — поинтересовалась Лина, разряжая атмосферу.       Паоло просиял, завязывая шнурки на ботинках:       — Может даже с Изабеллой.       Он подмигнул Лине, та прыснула.       — Предохраняйся.       — Не опаздывайте на жизнь, — крикнул Паоло. Дверь весело хлопнула за его спиной — но через секунду опять отворилась.              — Bambina, — он наставил палец на Елену. — Профитроли.       Елена закусила губу, словно её принуждали проглотить что-то горькое.       — Я… — она нахмурилась, тяжело вздохнула, ища способ отвертеться. Бросила короткий взгляд на Киарана.       — Ты обещала, — Паоло прищурился. — Или я останусь и пропущу возможно лучший секс в моей жизни.       Безмолвная дуэль взглядов длилась лишь пару секунд, но для сидящих за столом — почти вечность. Наконец Елена выдохнула и кивнула. Он послал ей воздушный поцелуй.       — Любите друг друга! — кивнул Паоло остальным и добавил полушёпотом только для Лины: — Если соберётесь — дождитесь меня.       Лина прыснула. Паоло подмигнул ей и пропал за дверью.              — Он…? — Ронан нахмурился, видимо обдумывая, как правильно закончить вопрос, но Лина всё и так поняла.       — Считает, что любовь не имеет границ.       Ронан ухмыльнулся в кофе.       — Он, кстати, даже как-то расспрашивал меня о тебе, — прищурилась Лина и поиграла бровями.       — В меня просто невозможно не влюбиться, не правда ли, — Ронан толкнул Елену локтем, за что тут же получил убийственный взгляд от Киарана. Елена почувствовала это кожей, даже не смотря на него.       Молчание снова навалилось всей тяжестью.       Немного посидев, Лина подхватила кружку и, пробормотав что-то про магазин, исчезла вверх по лестнице.       Ронан задержался на секунду, скользнул взглядом по оставшимся, оценил температуру воздуха и кинулся за ней:       — Я подвезу.              Тишина захватывала кухню.       Щёлкнул, отключаясь, чайник.       Затихла ложечка в кружке.       Выключилась духовка.       Где-то за окном прочирикала синица, уселась на ветку — и тоже замолкла.       Елена не двигалась. Наблюдала, как раскручивается водоворот в кружке.       Киаран смотрел в чашку с кофе, словно пытался найти там ответы.       Смотрел в окно.       Смотрел по сторонам, будто искал спасения.       Возвращался к чашке.              Елена собиралась с духом.       Чёртов Паоло.       Но что, если он был прав?       Что, если можно просто спросить?       Узнать?       Может быть она имеет право?              Язык не слушался. Сердце било куда-то в горло. Ладони вспотели, как перед наказанием. Промолчать было проще. Как всегда. Но она всё же протолкнула слова. Она обещала.              — Можно спросить?              Хрипло, еле слышно, зажав руки между колен и уставившись в окно.              Киаран не посмотрел, лишь немного сильнее сжал кружку. Ноготь большого пальца медленно надавил на ручку — и отпустил. Снова надавил.              Синица за окном перелетела с ветки на ветку и, наклонив голову, уставилась на Елену глазами Паоло, словно вынуждая говорить.              Елена вдохнула так, будто это было больно.       — Ты сказал… — голос чуть дрогнул, но она не отступила. — Сказал, так будет лучше.              Киаран напрягся в плечах, словно пытаясь перестать дышать. Пытаясь исчезнуть.              — Кому?              Он чуть сильнее сжал кружку. Не поднял глаза.       Елена втянула голову, словно готовясь получить удар.       Хотелось спрятаться.              Вода в кружке докрутила круг — и замерла.       Раствориться.              Киаран моргнул один раз. Медленно.       Сейчас он разозлится.       За то, что она спросила.              Чашка тихо скрипнула под его пальцами.       За то, что посмела усомниться в чужой мудрости.              Синица стукнула клювом по ветке.       Елена до боли сжала коленями руки       Она больше не была ребёнком.       И Паоло прав — ей нечего было терять.       Не сейчас.              Она глубоко вдохнула, готовая к войне, и осмелилась поднять на него взгляд.              Киаран тоже.              В его глазах не было злости.       Была усталость.       И… удивление. Что-то похожее на вопрос.              — Всем.              Сказал быстро. Как будто закрыл дверь.              Она не согласилась.              Впервые.              Не отвела взгляд.       Смотрела на него долго.       Внимательно.       Проверяла, не остановилась ли земля из-за её вопроса, не замахнулась ли рука.       Но Киаран сидел как каменный.       А синица за окном всё так же расслабленно прыгала с ветки на ветку, показывая, что не произошло ничего ужасного.              И Елена осмелилась спросить ещё раз:              — Тебе?              Произнесла — и тут же пожалела. Искала, чем загладить.              Киаран нахмурился ещё больше. Его взгляд ушёл внутрь, в себя, словно в голове не сходились кусочки пазла. Словно и он осмелился усомниться. Впервые.       Наконец он еле заметно помотал головой, больше своим мыслям, чем Елене.              — Ты заслуживаешь… нормальной жизни, — выдохнул он и отвернулся к окну. В его лице не было приказа. Только усталость от решений.       Синица-Паоло за окном пристально разглядывала кору дерева, тыкая клювом то туда, то сюда.       Дерево молчало. Синица не сдавалась.       Что ж, Паоло, что бы спросил ты?              — А ты?              — Неважно.       Он даже не задумался.       Как „не обсуждается“. Как приказ в армии.              Елена выдохнула и положила обе руки на стол, сжимая их в кулаки и придавая себе уверенности.              — А если, — да, она могла это сказать. Терять нечего. — Если мне важно?              Он посмотрел на неё, нахмурившись, словно она предлагала абсолютно сумасшедшую вещь. Молчал. Потерянный ещё больше, чем она.       И это придало смелости.              — Мне важно, что хочешь ты.              В нём словно что-то щёлкнуло, возвращая в старый модус.       — Елена… — сказал чётко, словно ребёнку, и устало провёл рукой по лицу, словно стирая недавнее сомнение.       Он поднял взгляд, и их глаза встретились. Он смотрел, словно переключал её, снова становясь главным, а она — подопечной.       И отчего-то это чувство больше не было комфортным, и в Елене что-то прорвалось — какая-то дамба, которая раньше удерживала слова, и теперь они выплёскивались потоком.       — Я не могу изменить, что я сделала. Я благодарна за всё, но ты мне ничего не должен.       Он что-то хотел сказать, но она не дала. Если остановится — больше не скажет.       Синица за окном вытягивала из-под коры червяка. Елена — слова.       — Если тебе нужно уйти… к… — она поднялась, чтобы он не видел её глаза, и махнула рукой на его руку. — Если тебя ждут. Я справлюсь.              Он не ответил.              — Я — кровавая, — усмехнулась горько и выпрямила спину. — Ты же помнишь. Кровавая сможет.              Молчание снова стало густым.              Киаран сжал пальцы на столе.       Ручка кружки жалобно хрустнула.              Елена сделала глоток уже холодного кофе и подошла к окну. Солнце било в стекло, отражаясь в её глазах, очерчивая расправленные плечи. Кофе больше не грело — нужно было греться самой.              — Мне нужно только вспомнить все детали, и я разберусь, — сказала она тихо, смотря куда-то вдаль. — После того, что у нас было, Херо—              Она хотела сказать „не проблема“, но чашка с хрустом опустилась на стол. Не поставилась — ударила. Скрежет стула по паркету.       Дверь зло хлопнула.              Елена вздрогнула, оставаясь один на один с синицей, которая доедала червя. И солнцем, которое не грело.              По крайней мере, она выжила.       Спросила — и выжила.       Пока.