4. Разлом

– Не хочешь поговорить? – Гермиона закрыла за собой дверь купе и строго взглянула на Нотта. Взгляд, способный расколоть камень и охладить даже стихийное пламя, но ради приличия смягченный вежливым кивком. Поезд Париж-Цюрих стремительно набирал скорость. Сейчас трудно было представить себе наиболее удачный момент, чтобы установить хотя бы подобие нормальных деловых отношений. – А ты как сама думаешь? – лениво выдохнул он, не поднимая на неё глаз. Содержимое его дневника сейчас захватило всё его внимание, и он увлечённо продолжал что-то зарисовывать, наклоняя голову и неосознанно облизывая тонкие губы. Морщинка на лбу кричала «оставь меня в покое». Для самой Грейнджер непредсказуемость Теодора напоминала игру в «дурака», где навык не решает ничего, а победа зависит лишь от воли капризного случая. И расклад неизвестен, пока не увидишь свои карты. – Мне не нравится, что ты то спасаешь меня, то игнорируешь, – удивительно, как в зрачках одновременно мечутся гнев и благодарность. Гермиона инстинктивно пыталась избавиться от напряжения между ними, но лишь сгущала его. – А я просто в восторге от того, с какой лёгкостью ты вытерла ноги о мою вчерашнюю просьбу, – Тео перелистнул страницу и прикусил карандаш, притопывая ногой. Стук колёс помогал ему сосредоточиться. – Тео, я не хочу так. Давай договоримся, что после задания больше никогда не будем пересекаться. Клянусь, я даже здороваться с тобой не буду. Но до тех пор, пожалуйста, не будь козлом. Похоже, все козыри были у Грейнджер. Нотту лишь оставалось принимать аргументы один за другим, тяжело вздыхая. Он шумно захлопнул дневник в кожаном переплёте, сунул карандаш в корешок и спрятал его во внутренний карман пиджака. Теодор задумался, прикидывая, стоит ли обнажать перед Гермионой свои мысли. Молчание было для него комфортной средой, в которой можно было взращивать искусно переплетенные планы, топить болезненные воспоминания и придаваться мечтам, свойственным людям его склада ума. Холодный расчет и горячее сердце были именно тем, что сокрушало Гермиону. Тем, что притягивало и пугало в нём одновременно. – Знаешь… однажды, когда мне было восемь, отец повёл меня на прогулку в лес. У меня уже была палочка, но он не позволил мне взять её с собой, – Нотт расслабленно и задумчиво откинулся спиной на сиденье и сложил руки на груди. Прядь тёмных завитков уютно устроилась на лбу, непокорно выбиваясь из массы волос. Даже такие мелочи обостряли в образе Нотта бунтарский дух. Гермиона села напротив, не отводя внимательных глаз. Сейчас любое откровение, которое мог выдать Теодор, было именно тем, что ей необходимо было услышать. Лучше его понять. Проще прийти к соглашению. Попытаться не ужалиться о него. Снова. – И что же произошло? – тихо спросила она. За окном проносились холмы и деревья, растекаясь акварельными пятнами. В их купе царило отчужденное уединение, пропитанное запахом перемен. К лучшему или худшему, сказать не мог никто. Но фоном в стуке колес, Грейнджер могла поклясться, что ей не кажется, она постоянно слышала шипение помех странного незнакомца. – Думаю, ты уже поняла, – эмоции на лице Тео играли хамелеоном, от бессмысленной скуки, до едва заметной обиды, игнорируемой, но ощутимой в движении его глаз. Задумчивая бирюза помутнела от груза прошлого. – Он бросил тебя одного? – Грейнджер пыталась звучать уверенно, но от Тео не смогли ускользнуть нотки печали. Эту ведьму всю жизнь подпитывало яростное желание защитить всех уязвимых. Это стремление снова и снова разбивалось о невозможность исправить что-либо в прошлом. Теодор ощутил тёплый укол где-то внутри. Оттого, что мог читать её больше, чем сам позволял читать себя. Нотт вскинул брови и тут же растекся в кривой улыбке, едва скрывая удовольствие с оттенком гордости за себя. – Почти к ночи я выбрался. Сам. Без ориентира, палочки, воды и пищи. Замерз, как собака, но… я справился. И с тех пор я точно знаю, что смогу вытащить себя из любой задницы. Гермиона сглотнула, медленно качая головой. Понимающе. – Тео, когда нам дадут дальнейшие инструкции, будем действовать вместе. Пожалуйста. – У меня есть идея получше. Как насчёт того, чтобы ты не мешала мне? Достанем то, что надо этому психу, но ты не будешь путаться у меня под ногами. – По-моему, ты забыл, кто я, – насмешливо скривила рот самая раздражающая и импульсивная ведьма из всех, кого он знал. – Нотт, не пытайся задеть меня. Я вижу твои манипуляции, и избавиться от меня сейчас у тебя не выйдет. Даже не мечтай. Он выглядел так, словно она спиной закрыла вход в комнату, полную сокровищ. И всё внутри Теодора горело от сложных, необузданных противоречивых чувств. Гермиона мешала ему, но в то же время он боялся, что эти сокровища могли быть ядовиты или взрывоопасны. Если она узнает о них, подберется к ним ближе, её охватит неконтролируемое пламя, и только самому Теодору было под силу совладать с неизвестностью, полной угрозы. Бирюзовая гладь, укрытая грозовым облаком, дрогнула. Тео прищурился и, очертив контуры лица Гермионы внимательным колючим взглядом, вновь достал свой дневник, чтобы уткнуться в него. Грейнджер вздохнула, повернулась к окну и принялась откручивать крышку бутылки с водой. Зеленые луга уходили вдаль, теряясь в сизой влажной дымке. – Как там Уизли? – небрежно, почти невзначай бросил Нотт, меняя наклон головы. Графит бегло шуршал по пергаменту, оставляя грубые размашистые штрихи. Такие же рваные и стремительные, как мысли самого Теодора. – Рон в порядке. Работает в магазине. Соскучился по нему? – равнодушно парировала Гермиона. Она вмиг утратила даже сам намёк на сочувствие, словно вопрос выбил последний кирпичик из устойчивой конструкции её доброжелательности. – Невероятно. Меня всегда тянуло на рыжих. – Тео, к чему вопрос? – резко даже для самой себя подняла глаза Грейнджер, тут же смочив губы. – Забей. – Ревнуешь? – Рыжего-то? Да к каждой юбке… Гермиона шумно поставила перед собой воду. Самообладание стремительно таяло, растекаясь под палящими лучами ярости. По её взгляду и пронзительным зрачкам можно было понять, как ей сейчас трудно держать себя в руках. – А как там Паркинсон? – едко спросила она. Тембр ее голоса сухо распался на слои. Тео закатил глаза и отбросил свои научные изыскания в сторону. В груди что-то неприятно кольнуло, окружающие звуки замолкли, оставляя в мыслях лишь вакуум. – Прекрасно. Пэнси – само очарование. – И живёт во Франции с Малфоем уже как два года. Тебя на свадьбу-то хоть позвали? – откуда-то изнутри вырвалась горькая, тошнотворная жажда сделать ему больно. Совершенно нетипичная для такой, как Грейнджер. – Туше, леди-аврор… Я смотрю, тебя это задело? – Не я начала этот разговор, Нотт. Глаза в глаза. Невероятно скользкая ледяная дорожка, идти по которой необходимо было с опаской, медленно и осторожно. Но эти оба неслись по растрескавшемуся льду сломя голову, не соображая от ревности и обиды. – Значит рыжий в пролёте. – Да какая тебе вообще разница? В глазах Тео разгорелись озорные злые искры. – Ну… это ты мне скажи. – Нотт, хватит. Тема закрыта. Он опустил взгляд и заметил, с какой яростью Гермиона сжимала в руке карандаш, который он задумчиво грыз всего минуту назад. – Я сказала хватит. Если тебе нравится быть придурком, это целиком и полностью не моя проблема. – А ты опасная, да? – прищурился Нотт. – Глаз не выколю, но врезать могу от души. Будем проверять? – вот и всё. Доброжелательность улетучилась стараниями горе-ученого с шилом в заднице и потенциальным карандашом в пустой голове. Гермиона смотрела ясным и тяжелым взглядом, от которого по телу Теодора пробежали приятные мурашки. На секунду ему подумалось, что будь она такая же яростная и страстная в постели, его жизнь бы стала совершенно непредсказуемой. Блять, о чем ты думаешь, идиот… – Всё, понял. Остынь, дамочка. Побереги силы для настоящих преступников. Врезать мне ещё успеешь. Карандаш прилетел ему в пиджак, а сама Грейнджер закатила глаза, отсаживаясь подальше. Её слова хлестнули Теодора. – Сука, почему с тобой так тяжело… Её вспотевшие руки прошлись по вискам, а изо рта вырвалось тихое шипение. Досада. Усталость. Боль. Что-то в ней надломилось и шаткие стены здравомыслия больше не могли сдерживать поток необработанных и не пережитых чувств. – Бестолковый придурок, Нотт… Сейчас уже Тео распахнул глаза и напряженно замер, не отрываясь от Гермионы. – Ты ведь не ругаешься, Грейнджер. Не вопрос. Факт. – Я, блять, не ругаюсь… но ты просто... Он не ответил и прищурился, словно только что упустил из вида щелчок переключателя. Она устало покачала головой, погружаясь в прошлое. Глаза безуспешно изображали презрение, но в их глубине тлела немая тоска на пару с сожалением. – Ты ревнуешь к Рону? Назови хотя бы одну сраную причину. Тео хмыкнул, сел ровнее и отодвинулся, избегая зрительного контакта. Лисица снова не знала, куда деться под пристальным взором охотника. – Мне кажется, ты очень хорошо помнишь то лето. Сначала мы общались, проводили время, как мне казалось, с обоюдным удовольствием… а затем в какой-то момент ты просто оборвала общение и намеренно поцеловала рыжего у меня на глазах. Ничего не путаю? Гермиона зажмурилась и тихо рассмеялась. Нервным, болезненным смехом. Таким, какой бывает у человека, утратившего надежду. – Я была влюблена в тебя, Тео. С того самого вечера на балконе. С той самой минуты, когда ты набросил на меня свой пиджак. Я хотела тебя. – Так почему… Он внимательно изучал её лицо, раскрасневшийся нос, увлажненные глаза, небрежные пряди на лбу. Весь её вид кричал ему о чем-то упущенном. О чем-то, что Нотт был неспособен обработать даже своим гениальным мозгом. – Ты издеваешься? – усмехнулась она. – Гермиона, если бы я хотел… – Да и так понятно, что издеваешься. Натура у тебя такая. Похер, переживу. Тогда ведь пережила. Тео хотел было что-то возразить, но она подняла руку, остановив его поток мыслей одним изящным жестом, полным внутренней силы. – Тем июньским утром я была в твоем доме. Поднялась на твой этаж, искала глазами квартиру номер девять. Я знала, что тебе плохо… знала, что нужна тебе. И хотела быть рядом. В голосе звенел лёд. Угрожающе трещал под неуверенными шагами. Тео стало не по себе. Он плохо помнил день, когда ему сообщили о смерти отца. Смутные воспоминания начали прорываться из подсознания и хлестать его по сетчатке, вызывая образы, которые он почти не осознавал. – Я приехала как только смогла, Молли нужна была помощь, а Артур тогда был совсем плох… в общем, это неважно. Теодор не моргал. Он дышал глубоко и тихо, боясь того, что она скажет дальше. Потому как память уже начала подтачивать его самообладание, подкидывая размытые образы… – И… Твоя дверь, на удивление, не была заперта. Я вошла. – Погоди… – Запах алкоголя и секса. Бутылки были повсюду. Я хотела уйти, но решила убедиться, что с тобой всё в порядке. Что ты жив хотя бы. – Гермиона, не продолжай… – Паркинсон лежала на тебе, без одежды, пока ты сонный бормотал ей что-то… Черт, я просто ушла. Просто, блять, ушла. В голове метались разрозненные мысли, одновременно обжигающие и пронзающие насквозь ледяным паническим ужасом. Нотт задыхался. – Я не помню этого. Ты можешь поверить? Гермиона натянуто улыбнулась и развела руками. – О да, Тео. Я тебе верю. Ты не дождался меня и тут же выкрутился, найдя вполне доступный вариант. Сто процентов понимания. – Погоди… я… – Слушай, мы же вроде как договорились, что после дела разбежимся? Думаешь, мне интересно слушать твоё враньё про какие-то чувства, которые сам же и придушил? – Да помолчи ты, Грейнджер! Теодора пробрала крупная дрожь, как при лихорадке. Так вот почему… сука… Какой же я дебил… И Пэнс ни разу больше не написала. Боялась, что Малфой узнает… – Я не знаю, что мог сделать тогда! Помню только что нажрался в хлам, и не знал, куда себя деть. Я был полностью уничтожен. Отец никогда не был хоть сколько-то добр ко мне, но это был мой единственный родной человек. Я хотел забыться. Я хохотал от облегчения, и в то же время метался по квартире, не осознавая что творю. Сидел на окне, курил… хотел видеть тебя. Хотел тебя. Господи, как же сильно я хотел тебя. – Так сильно, что трахал Пэнси всю ночь? – с наигранной заинтересованностью бросила Грейнджер. – Вот уж, конечно, твой уровень сарказма, Нотт. Не переиграть. – Я… блять… не помню, как это произошло. Я не хотел. Бледность Теодора контрастировала с его темными завитками, а глаза были настолько огромными, что становилось страшно. Безумие вползло в него через надтреснутое полотно памяти. Гермиона скучающе отвернулась к окну и утомлённо вздохнула. – Я тоже не хотела. Но теперь мы тут. И я не верю ни единому твоему слову. Без обид, хорошо? Неужели я сам всё разрушил? Гермиона казалась ему как никогда красивой. Собранная, спокойная. Нервы стальные, натянутые струной, а расслабленный вид раскрывал едва уловимую уязвимость. Нотт жмурился, борясь с сильнейшей головной болью. – И ты… и ты… поэтому хотела задеть меня? Когда целовалась с рыжим? Грейнджер удивленно отметила про себя, что в словах Теодора проскользнула надежда. Тем не менее, этот цирк пора было распускать. Клоуны уже устали тащить за Ноттом весь его хлам. – Разговор окончен, Нотт. Сделай одолжение, помолчи до конца пути. Она натянула на глаза шелковую маску для сна и легла головой к окну, демонстрируя безразличие. Но в горле стоял ком, мешающий глотать, а слёзы сами собой катились из глаз. Теодор не должен был этого увидеть. – Как скажешь, Гермиона, – тихо прошептал Нотт и уставился на свои руки. Ему хотелось придушить ими самого себя.