Глава 50. Запах антисептика.

- Как ты? - тихо спросила я, усаживаясь на стул у больничной койки Какаши. Мой голос прозвучал чуть хрипло от усталости, которую я сама старалась не замечать. Какаши лежал неподвижно, одеяло скрывало привычную гибкость его тела, оставляя на виду лишь верхнюю часть искажённого измождением лица. После того, как он ценой невероятных усилий перенёс взрыв Дейдары в другое измерение, его шаринган оказался для него ловушкой, выкачавшей всю энергию до последней капли. Видеть его таким - прикованным к постели, беззащитным - было непривычно и больно. Я сжала пальцы, и под слоем бинтов, пропитанных резковатым запахом лечебных мазей, тут же отозвалась тупая, ноющая боль. Мои собственные руки были в плачевном состоянии из-за внутренних ожогов, но сейчас это не имело никакого значения. Все мои мысли были о нём. Я смотрела, как его грудь медленно поднимается и опускается в неровном ритме, и ловила себя на желании положить свою руку на его - просто чтобы убедиться, что он здесь, что он дышит, что он живой. Но я лишь снова сжала бинтованные ладони на коленях, чувствуя, как под повязками пульсирует воспалённая кожа. "Он живой. И это главное. Всё остальное можно пережить." Его веко дрогнуло, затем медленно приоткрылся здоровый глаз. Взгляд был затуманенным, несфокусированным, но в нём вспыхнула искорка узнавания. Уголок рта под маской дрогнул в слабой попытке улыбки. Его голос хриплый, едва слышный, слова даются с трудом, но сквозь них пробивается привычная ирония: - Тот...кто читал... лекции о сне... сейчас выглядит... не лучше меня... - Его взгляд скользит к моим перевязанным рукам. Пауза, пока он собирается с силами: - Руки...Цунаде? - Он издаёт слабый выдох, похожий на вздох. - Или... снова... самолечение?... Он пытается пошевелить рукой, но мышцы не слушаются. Взгляд становится пристальным, обеспокоенным: - Ты...тоже... должна... лечиться... - Его глаз снова медленно закрывается. - Не заставляй... Паккуна... волноваться... - Самый проницательный пациент во всей Конохе... - Мой голос звучит приглушённо, я наклоняюсь чуть ближе. - И всё ещё пытается шутить, едва придя в себя. Я слегка поворачиваю ладони, давая ему разглядеть аккуратные перевязки. - Цунаде лично меняла повязки утром. Её «благословение» действует... медленнее, чем хотелось бы. - В моем голосе слышится лёгкая усталость, но я тут же смягчаю его. - Но это куда лучше, чем твоё положение. Хотя... - Я замолкаю на секунду, глядя, как его веко вновь тяжелеет. — ...видеть, как ты пытаешься читать мне нотации вместо отдыха, пожалуй, даже страшнее, чем тот взрыв. Пальцы непроизвольно сжимают край одеяла. Под бинтами чувствуется тупая, знакомая пульсация. - Не заставляй Меня волноваться, - поправляю я его тише, почти шёпотом, понимая, что он, возможно, уже не слышит. - Выздоравливай. И... не вздумай снова так пугать. Моя рука ещё мгновение лежит на его плече, прежде чем я медленно её убираю, снова кладя себе на колени. Его пальцы шевельнулись - едва заметное движение под одеялом. Глаз снова приоткрылся, взгляд затуманенный, но цепкий. - Проницательный... потому что вижу... своё отражение... в твоих глазах... Сердце у меня в груди делает кувырок. «Он... шутит. Сейчас, в таком состоянии, он находит в себе силы для этой его дурацкой, самоуверенной ухмылки. Сквозь боль, сквозь полусон. Невыносимый». Но в горле стоит ком, и я не могу вымолвить ни слова, только смотрю, зачарованная этим крошечным проблеском него - настоящего, живого. Его не забинтованная рука медленно, преодолевая слабость, сдвигается по одеялу. Каждое движение даётся ему ценой невероятных усилий, и всё моё существо замирает, боясь спугнуть это хрупкое движение. Мизинец касается моего перевязанного запястья - лёгкое, почти невесомое прикосновение. Это прикосновение - как удар током. Но не от боли, а от той беззащитной нежности, что в нём сквозит. Он холодный, его кожа сухая, но от этого пятна контакта по моей коже разливается жар. «Он пытается... успокоить. Меня. Когда от него самого пахнет смертью и лекарствами». - Договор... - Его выдох больше похож на шёпот. - Оба... выздоравливаем... Или... Паккун... будет читать... нотации... обоим... И вот тут что-то во мне обрывается. Глупая, счастливая и одновременно горькая истерика подкатывает к горлу. «Договор. Как в старые времена. Как будто мы снова те два дурака, что могли поспорить на что угодно». Слёзы, которые я так старательно сдерживала, наконец подступают, горячие и неудержимые. Я не пытаюсь их смахнуть. Они катятся по моим щекам и падают вниз, оставляя тёмные круглые пятна. «Да, чёрт возьми. Любой ценой. Только бы ты жил». Его веки снова смыкаются, но на сей раз его черты кажутся менее напряжёнными. Последние слова тонут в сонном бормотании: ...Не... пугать... обещаю... Я продолжаю сидеть возле него, прикованная взглядом к его лицу. Моя рука переворачивается, и мои пальцы осторожно, чтобы не разбудить, охватывают его холодную ладонь, стараясь согреть её в своих. - Врёшь, - беззвучно шепчу я ему в ответ. - Врёшь, как сивый мерин. Ты всегда будешь меня пугать. Своим безрассудством, своей силой, своей готовностью сгореть дотла. Но сейчас... сейчас ты просто спи. И я буду здесь, когда ты проснёшься. Я остаюсь на месте, в тишине, нарушаемой лишь его неровным дыханием. И в этой тишине я даю себе обещание, куда более страшное и окончательное, чем любой его договор: «Я не отпущу тебя. Даже из самых цепких лап смерти. Никогда». Тишина снова поглотила палату, став густой и почти осязаемой. Я сидела, не двигаясь, всё ещё чувствуя на своей коже призрачное прикосновение его мизинца - пятно, которое пылало, словно от клейма. Его дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее, погружаясь в целительные объятия настоящего сна, а не изнурённого беспамятства. Мои пальцы всё так же осторожно держали его руку, словно боялись, что малейшее движение может развеять этот хрупкий покой. Прошли часы, или, возможно, минуты - время в четырёх стенах больницы текло иначе. Я уже собиралась тихо уйти, дав ему по-настоящему отдохнуть, когда его веки снова затрепетали. На этот раз его взгляд был менее затуманенным, более осознанным. Он медленно перевёл глаза на наши соединённые руки, затем на моё лицое, на следы высохших слёз на моих щеках. — Договор... — его голос всё ещё был хриплым шёпотом, но в нём появилась твёрдая ниточка. — Кажется... я уже нарушаю. Он попытался сжать мои пальцы, но сил хватило лишь на слабый, едва ощутимый нажим. — Не плачь, — прошептал он. — Или я подумаю, что взрыв всё-таки попал в цель. Я фыркнула, звук получился смесью смешка и всхлипа, и поспешно тыльной стороной перевязанной ладони смахнула новые предательские капли. —Глупости. Это просто... от усталости. И от запаха этих мазей. Какаши закрыл глаз, и снова та самая, знакомая до боли усмешка дрогнула в уголке его рта. — Врёшь... как сивый мерин, — тихо процитировал он мои же слова. — Ты... всегда плачешь... когда думаешь, что я не вижу. — А ты... всегда видишь чуть больше, чем нужно, — выдохнула я, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Даже в полумёртвом состоянии. Невыносимо. Мои пальцы сами потянулись к его руке, осторожно обвивая его холодные пальцы. Под повязками кожа горела, но этот контакт был единственным, что казалось настоящим. — Ладно, признаю. Эти мази и правда ужасно пахнут. И я устала. А ещё... — голос дрогнул, но я заставила себя закончить, — ещё я очень испугалась. Его здоровый глаз медленно закрылся, будто тяжесть этих воспоминаний была невыносима. — Слишком... устал... чтобы спорить, — прошептал он. — Но... спасибо. Что... здесь. — Я всегда буду здесь, — повторила я своё обещание, зная, что он его слышит. — Когда ты проснёшься в следующий раз, я буду тут. И принесу тебе томик "Приди, приди рай." Чтобы было ради чего выздоравливать. На его губах под маской дрогнула тень настоящей, слабой, но безмерно искренней улыбки. — Обещание... — его голос почти растворился в шепоте. — Тогда... я... постараюсь. Его дыхание снова выровнялось, погружаясь в глубокий, исцеляющий сон. На этот раз в его лице не было ни напряжения, ни боли - только мирная усталость. Я не ушла. Я сидела рядом, держа его руку в своих, и смотрела, как поднимается и опускается его грудь. Впервые за много дней в моей собственной душе наступило затишье. Он сражался со смертью и победил. Он возвращался ко мне. И пока моё дыхание смешивалось с его в тишине больничной палаты, этого было достаточно. Более чем достаточно. *** Вечерние тени уже густо ложились в углах палаты, когда я снова переступила его порог. В руках я сжимала заветный томик - ту самую книгу из серии «Приди, приди, рай», что обещала ему днём. Воздух по-прежнему пах лекарствами, но теперь к ним примешивался мягкий аромат ночных цветов из открытого окна. Какаши спал. Его дыхание было ровнее и глубже, чем утром, и это успокаивало тревожный комок в моей груди. Я прикоснулась к корешку книги, ощущая подушечками пальцев шершавую бумагу. «Хотя бы это. Хотя бы эта маленькая уловка сработает». Осторожно, чтобы не разбудить, я положила книгу на прикроватную тумбу, прислонив её к лампе, чтобы он точно увидел её, едва откроет глаз. В тишине собственные страхи звучали оглушительно громко. Что, если его силы не вернутся? Если Шаринган потребует платы, которую он больше не может заплатить? Желая заглушить внутреннюю тревогу, я вышла в коридор в надежде найти чай. У дверей в палату Цунаде столкнулась с Шизуне. На её обычно невозмутимом лице читалась усталая озабоченность. — Как он? — спросила Шизуне, поправляя очки. — Спит. Выглядит лучше. А что происходит? От тебя словно дымок напряжённости исходит. Шизуне вздохнула, бросив взгляд в сторону кабинета Хокаге. - Получены сведения. Цунаде отправила миссию. Срочную, А-ранга. Ледяная тяжесть опустилась мне в грудь. Миссии А-ранга в отсутствие Какаши? Я инстинктивно почувствовала неладное. — Какую миссию? И кто? Команда Гая? Генинов без джоунина на такое не отправляют. — Команда 7, — тихо сказала Шизуне, и моё сердце на мгновение замерло. — Но… не полностью. Наруто и Сакура. Руководит ими капитан Ямато из Анбу. — Ямато? - Я протолкнула это имя сквозь онемевшие губы. - А кто третий? Им же нужен третий… — Шиноби по имени Сай. Говорят, он… заменяет тебя. Это уже звучало как плохой анекдот. Двое детей, незнакомый джоунин и ещё один мальчик, чьих имён никто не знал, отправились на задание уровня А. В моих ушах зазвучал оглушительный гул. Я знала, что не должна спрашивать дальше, что оперативные детали - не моё дело. — Шизуне, куда? — голос сорвался до шепота. — Хотя бы скажи, куда они направляются? Она помедлила, видя моё состояние, и в её глазах мелькнуло сочувствие. — На мост Тенчи, в Страну Травы. Встречать шпиона Сасори. Больше я ничего не знаю. Её слова повисли в воздухе. «Сасори». Один из Акацуки. Тот самый, чей яд едва не убил бабушку Чиё и Канкуро. И теперь на встречу с его шпионом идут дети. Без Какаши. Я молча кивнула и, развернувшись, побрела обратно по коридору. Дверь в палату Какаши была приоткрыта. Я вошла внутрь и снова опустилась на свой стул. Его грудь по-прежнему ровно поднималась и опускалась, а на тумбе лежал томик, обещавший мимолётную радость. Я снова взяла его руку в свои. Теперь моё затишье было обманчивым. Внутри бушевала буря, стучавшая в висках. «Их наставник здесь, прикован к койке, а они идут навстречу опасности, о которой даже не подозревают». Я сжала его ладонь крепче, как будто могла через это прикосновение передать ему свою тревогу. — Возвращайся скорее, — прошептала я, глядя на его спящее лицо. — Они нуждаются в тебе. И я... я не переживу, если с кем-то из вас снова что-то случится. Тишина не отвечала. Лишь страницы книги на тумбе шевельнулись от ночного бриза, словно приглашая в мир вымышленных утех, в то время как реальный мир сжимался вокруг нас стальным обручем неизвестности. Тёмно-синие сумерки уже плотно окутали деревню, когда в палату постучался молодой медик с тележкой для перевязок. — Мико-сан, — тихо позвал он, — пора сменить повязки. Я кивнула, в последний раз провела взглядом по спящему лицу Какаши и беззвучно вышла за медиком в процедурный кабинет. Воздух здесь пахнет ещё резче - антисептиком и стерильной чистотой. - Руки, пожалуйста, - попросил он, и я послушно протянула ладони. Его пальцы ловко размотали старые бинты, пропитанные мазями и легким запахом моей собственной усталости. Я приготовилась к привычной пульсации боли, к виду воспалённой кожи... но её не было. Медик замер, а я сама с притворным изумлением смотрела на свои руки. Кожа была чистой, гладкой, без малейшего намёка на ожоги или покраснения. Лишь легкая, едва заметная розовость на самых нежных участках напоминала о недавних травмах. — Невероятно... — прошептал медик, проводя подушечкой пальца по моей ладони. — Восстановление на клеточном уровне. Полная регенерация за пол дня. Это... это уровень Цунаде-сама. Я медленно сжала и разжала кулаки, ощущая привычную силу в каждом мускуле, гибкость в каждом суставе. Внутренние ожоги, выкачавшие так много сил, бесследно исчезли. — Похоже, госпожа Хокаге не стала меня предупреждать о полном эффекте своего «благословения», — сказала я с лёгкой улыбкой, и в моём голосе впервые за много дней прозвучала не наигранная, а настоящая лёгкость. Медик, всё ещё под впечатлением, покачал головой. —В таком случае, Мико-сан, вы официально выписаны. Вам показан лишь лёгкий отдых. Слова «выписаны» отозвались в душе странным эхом. С одной стороны - свобода, возвращение к нормальной жизни. С другой - пустота. Я больше не имела законного права часами сидеть у его койки, сторожа его сон. Выйдя из больницы, я вдохнула полной грудью прохладный ночной воздух. Улицы Конохи были пустынны и тихи. Но тревога, тяжёлым камнем лежавшая на сердце, не ушла. Она лишь сменила форму. Теперь она была не о себе, а о нём. О нём одном и о тех детях, что ушли в ночь на опаснейшее задание. Ноги сами понесли меня домой. Пустая, тёмная квартира встретила меня тишиной. Но вместо того, чтобы погрузиться в пучину переживаний, я ощутила странный, властный порыв. Порыв что-то делать. Создать что-то тёплое и настоящее, пока мир вокруг рушится. Я подошла к кухне и зажгла свет. «Онигири», — пронеслось в голове. Простая, почти примитивная еда. Но для него, вечно спешащего и вечно голодного, онигири с тунцом были чем-то вроде воплощения дома. Той самой простой, прочной жизни, ради которой мы и сражаемся, и которой он так часто делился со мной. Я достала рис, промыла его до идеальной прозрачности воды. Ритмичные движения успокаивали нервы. Пока варился рис, я мелко нарезала маринованный лук и смешала его с консервированным тунцом. Пахло просто, сытно и по-домашнему. "Может быть, это и есть моё дзюцу." Подумала я, формируя в ладонях тёплые, треугольные комочки. Не вспышка молнии и не взрыв пламени, а вот эта тихая, упрямая забота. Еда, приготовленная с мыслью о человеке. Возможно, это и есть та самая магия, что может достучаться до него лучше любого целебного искусства. Я аккуратно уложила тёплые онигири в простой лачн-бокс, обернув его в чистый льняной платок, завязав узелок - не для красоты, а чтобы сохранить тепло, эту крошечную частицу домашнего уюта посреди больничной стерильности. Руки сами запомнили движения, а мысли уже там, в палате. Я представила его лицо, когда он проснётся. Не маску безразличия или привычную маску легкомысленности, а настоящее, ещё не успевшее натянуться. Уставшие, такие родные глаза, в которых плавится боль, усталость и та самая, знакомая только мне мягкость. Полуулыбку, что дрогнет в уголке губ под тканью - слабую, но самую искреннюю, потому что её не для кого строить, она просто есть, как утренний свет. Я почувствовала острое, почти физическое ощущение его отсутствия здесь, на моей кухне. Этой пустоты, которую не заполнить ничем, кроме как его тихим присутствием, его взглядом, скользящим по страницам книги, его спокойным дыханием в такт моему. И в этот момент я поняла с железной, неоспоримой ясностью: он должен выздороветь. Не просто встать на ноги, а вернуться - весь, до последней крупинки своего «я». Потому что мир без его полуулыбки, без этой усмешки, скрывающей бездну нежности, без его готовности шутить даже на пороге смерти - будет миром с потускневшими красками. Я не просто хотела этого. Я в этом нуждалась, как растение в солнечном свете. И моё онигири, этот простой ритуал заботы, был моей молитвой, моим заклинанием, вложенным в рис и водоросли. Маленьким якорем, который должен был удержать его в этом мире и напомнить, что его здесь ждут. Что его дом - не только поле боя, но и вот этот простой обед, и тишина, которую мы делим пополам.