Глава 24. Переосмысление .

29 июля 1943 года. Лондон, площадь Гриммо, 12. Над пасмурным Лондоном, затянутым тяжелыми, замысловатыми тучами, бушевала стихия. Дождь, привычный для этого города, сегодня казался особенно неистовым: несмотря на разгар лета, с небес льет как из ведра, превращая узкие переулки в серые потоки. Дом старинного и влиятельного рода Блэков не разделял меланхолии этой погоды — он дышал тяжелым, давящим унынием. Округлые окна, обрамленные тонкими серебристыми решетками, застилала пелена крупных капель. Ветер с силой бился в стекло, словно пытался вырваться внутрь, нарушить покой этого обиталища. За массивным дубовым столом, украшенным искусной резьбой и сглаженными временем углами, неподвижно восседал глава семейства. Его немигающий, напряженный взгляд скользил по строкам письма от Реджинальда Розье. На столе, среди стопок официальных документов и ценного антиквариата, этот клочок бумаги казался чужеродным и опасным. «Поллукс, мой дорогой друг, здравствуй. Я писал тебе еще на прошлой неделе касательно дел, связанных с Грин-де-вальдом. Помню, ты ответил с тем неимоверным терпением и достоинством, что так присущи твоему роду. Но не стану томить тебя лишними вопросами. Суть не в том, на чьей вы стороне — я прекрасно осведомлен, что вы разделяете наши взгляды на чистоту крови и наши идеалы. Я пишу от имени своего Господина не по приказу, а потому, что так будет лучше для всех. До тебя, вероятно, уже доходили слухи о наследнике Грин-де-вальда… или, точнее, о наследнице. Она существует. Помнишь свою младшую сестру, Адриану? Она — её дочь. И, по совместительству, дочь самого Грин-де-вальда. Я осознаю риск, зная, что это письмо могут перехватить, но мне необходимо изложить всё целиком. Мой Господин намерен установить контроль над этой страной, утвердив свое мировоззрение. Мое предложение таково: дочь моего Господина пробудет у вас до поступления в Хогвартс. Она прибудет под видом кузины твоих детей. Звучит безумно, я согласен! Но это жизненно важно. Если вы примете это предложение, мы даем слово: в случае набега на Британию ваша семья останется неприкосновенной. Более того, мы вознаградим вас, возвысив над остальными в момент триумфа нашей власти над маглами. Жду твоего решения, Поллукс. Поспеши — мой Господин не любит ждать. С уважением, Реджинальд Розье». Поллукс с силой потер напряженные виски и откинулся в кресле, прикрыв серые глаза. Он позволил морщинам на лбу на мгновение разгладиться, пытаясь унять пульсирующую боль. Грин-де-вальд. Его мощь и влияние простирались далеко за пределы Европы… и теперь эта тень вновь накрыла их дом. «Ох, Адриана, что же ты натворила?» — пронеслось в его мыслях. Он вспомнил сестру — ту, которую когда-то с ранних лет отправили в Дурмстранг ради строгой дисциплины. Родители были безжалостны в воспитании, и Поллукс, несмотря на всю горечь, был им за это благодарен. Но за сестру он переживал всем сердцем. Они виделись редко, лишь по каникулам, и с каждым разом она становилась всё более отстраненной и холодной, теряя саму себя. После окончания школы она так и не вернулась домой, нарушив все обещания. Семья ждала послушную, дисциплинированную дочь, но вместо этого поползли пугающие слухи: она стала женой некоего Грин-де-вальда! Поллукс невольно саркастично хмыкнул. Какая ирония! Его любимая сестра, о которой он почти ничего не знал, окончательно оказалась в сетях своего супруга. Родители тогда были в ярости — они едва не вычеркнули её имя из семейного древа, но вовремя осеклись, узнав, что её муж — чистокровный представитель древнего немецкого рода. Надежда на её возвращение давно угасла. А год спустя после свадьбы пришла весть о её смерти. Тело так и не нашли, а обстоятельства остались окутаны тайной. Кто-то шептался о несчастном случае, но среди приближенных ходили иные, более зловещие слухи: наследник и мать погибли во время родов. После этого письма Поллукс окончательно ушел в себя, выстраивая вокруг своей души непроницаемую стену. Он с головой погрузился в работу и бесконечные семейные дела, стараясь заполнить пустоту внутри заботой о старшей дочери и новорожденном сыне, которому едва исполнилось несколько месяцев. Память о сестре он пытался похоронить как можно глубже, засыпав её пеплом долга и повседневной суетой. Для всего мира Адриана перестала существовать — её имя не произносили, а её образ старались не вызывать в памяти. Лишь в редкие, самые темные часы ночи, когда дом погружался в безмолвие, он всё еще видел её лицо в тенях. И только Ирма, его любящая жена, единственная, кто чувствовал его незримую боль, знала о его тайных терзаниях. Дети же знали о тете лишь по семейному гобелену — блеклое пятно на ткани, чья история оставалась для них лишь невнятным шепотом, не заслуживающим внимания. Для окружающих она оставалась лишь «исчезнувшей дочерью». Её имя не выжгли с родового древа, но и не праздновали — ведь никто не решался произнести вслух правду о её истинной, пугающей судьбе. В доме Блэков о ней старались не вспоминать, словно она никогда и не жила в этих стенах. Лишь по ночам, в моменты одиночества, он всё еще думал о ней, и только Ирма, его верная жена, знала об этой немой скорби. Дети знали о тете лишь по фамильному гобелену, не понимая сути её истории. Поллукс наконец оторвался от висков, бросив короткий взгляд на злосчастное письмо. Он должен сохранить репутацию семьи и обеспечить безопасность своей семьи. «Семья — превыше всего». Эта мантра, ставшая законом для рода Блэк, сейчас казалась Поллуксу непосильной ношей. Ему нужно было переосмыслить всё. Просчитать каждый шаг, взвесить каждое слово, прежде чем шагнуть в бездну, которую он собирался принять. Тихий, почти деликатный стук в дверь разрезал вязкую тишину кабинета, точно лезвие — плотную ткань. Этот звук вырвал его из оцепенения. Блэк вздрогнул, и на мгновение маска хладнокровия дрогнула, прежде чем он выдавил: — Войди. Дверь отворилась, впуская в полумрак кабинета Ирму. Она была воплощением грации: невысокая, с копной иссиня-черных вьющихся волос, обрамляющих лицо с пронзительными, как сапфиры, глазами. Темно-синее бархатное платье облегало ее фигуру, скрывая следы времени и рождения троих детей, подчеркивая лишь безупречную стать чистокровной волшебницы. Ирма держалась с тем достоинством, которое не покидает даже в моменты смятения. Но стоило ей переступить порог и поймать на себе тяжелый, затуманенный тревогой взгляд мужа, как её идеальная осанка едва заметно напряглась. Она сделала шаг навстречу — безмолвный жест поддержки, — и грациозно опустилась в кожаное кресло напротив. Её взгляд, острый и цепкий, моментально скользнул по столу, зацепившись за край письма. — Очередные вести из Министерства? — её голос прозвучал ровно, по-деловому, но в глубине интонации прорезалась тонкая, как струна, нотка беспокойства. — Ты выглядишь изнуренным, дорогой. Поллукс с трудом заставил себя поднять веки. В его глазах, привыкших транслировать лишь ледяное спокойствие главы дома, на миг промелькнула тень — та самая, старая, невыплаканная боль, которую он так тщательно прятал за фасадом безупречного отца и мужа. — Если бы всё ограничивалось лишь министерской чепухой, Ирма… — он горько усмехнулся, и этот звук был сухим, как треск ломающейся ветки. — Есть угрозы куда более опаснее. Дрожащими пальцами он пододвинул письмо к ней. Это был жест капитуляции перед правдой. Ирма медленно взяла пергамент. Её длинные, аристократичные пальцы невольно сжали бумагу, сминая края. По мере того как её глаза бегали по строчкам, брови сдвигались к переносице, а лицо бледнело. Сапфировый блеск глаз сменялся стальным холодом. Когда она, наконец, отложила письмо, тишина в комнате стала удушающей. — Этого не должно было случиться! — голос Ирмы сорвался на резкий, властный шепот. Она оттолкнула письмо, словно оно обожгло ей руки. — Это не просто удар по репутации, Поллукс. Это приговор всей нашей семье! Блэк не мигая смотрел на жену. В его серых глазах вспыхнул опасный огонь. — Я знаю. Это безумный риск. Но у нас не осталось пространства для маневра, — отчеканил он. — Если мы откажемся, он уничтожит нас раньше, чем мы успеем осознать крах. Ирма вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе самообладание. — Он не сможет добраться до Британии. Его арестуют, едва он сделает первый шаг. Ты же знаешь, как он панически боится Дамблдора. Поллукс тяжело вздохнул. Логика жены была безупречна, и это злило его больше всего. — Он боится Дамблдора, это так. Но скажи мне, дорогая, — он подался вперед, заглядывая в её глаза, в которых искал спасения, — разве страх остановит человека, жаждущего власти? Для него нет преград. А цель… цель — это всего лишь девушка.Ирма на мгновение замерла, будто слово «девушка» отозвалось в ней физической болью. — Она Грин-де-вальд. Его дочь, — произнесла она, и это имя повисло в воздухе тяжелым свинцом. Она замялась, подбирая слова. — Но… она также дочь твоей пропавшей сестры. Поллукс коротко, почти болезненно кивнул. — Она — кровь Адрианы. И в ней течет наша кровь. А семья, Ирма, — превыше всего. Я обязан попробовать. Ирма горько усмехнулась, в её глазах мелькнула тень иронии, смешанной с жалостью. — Ты всё еще веришь в чудо? Если у него есть дочь, значит, Адриана давно мертва. Ни одна мать не оставила бы ребенка на растерзание монстру. Поллукс знал. Знал так же ясно, как знал вкус дождя. Вера в то, что сестра жива, была его единственным проклятием и единственным спасением. — Я знаю, — выдохнул он и резко встал, отходя к окну. За стеклом бушевала стихия: неистовый ливень застилал мир серой пеленой, превращая сад в призрачное месиво. — Она — мой последний шанс искупить то, что я не смог сделать тогда… — его голос сорвался на едва слышный шепот. Его взгляд, устремленный в пустоту за окном, был полон отчужденной, вековой скорби. Ирма медленно поднялась. Её шаги по ковру были бесшумными. Она подошла к нему со спины и осторожно, почти невесомо, обняла его за плечи, прижимаясь щекой к его лопаткам. Она была его якорем. — Я поддержу любое твое решение, Поллукс, — прошептала она ему почти в самое ухо, и её дыхание коснулось его кожи. — Но помни: за каждый шаг в темноту приходится платить. В жизни не всё подчиняется нашему расчёту. Поллукс накрыл её ладони своими — его пальцы, холодные от волнения, резко контрастировали с её живым, обволакивающим теплом. — Я принял решение, Ирма, — его голос прозвучал низко, с той пугающей уверенностью, которая всегда предшествовала великим потрясениям. — И я клянусь: я сделаю всё, чтобы эта буря обошла наш дом стороной. Чтобы семья осталась невредимой. Ирма не стала спорить. Она не стала искать изъяны в его логике. Она лишь сильнее прижалась к его плечу, ища в нем опору, и закрыла глаза. В наступившей тишине кабинета лишь тяжелые, монотонные удары дождя о стекло отсчитывали секунды их общего, зыбкого спокойствия.

***

Нурменгард, Австрия. Альпийское лето в этих краях всегда было обманчивым. Над заснеженными пиками, укрытыми пеленой удушающего снегопада, нависло свинцовое, предгрозовое небо. Холодный ветер, пропитанный горечью ледников, беспрестанно терзал склоны гор, словно пытаясь сорвать с них саму плоть земли. В этом царстве вечного льда, зажатом в тисках скал, возвышался Нурменгард — мрачный, величественный и пугающий в своем одиночестве. Тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра, внезапно разорвал резкий и внезапный хлопок трансгрессии. Воздух вздрогнул, искажаясь, и прямо у подножия цитадели соткалась женская фигура. Астерия тяжело прислонилась к невидимой стене воздуха. Черная мантия, тяжелая и глухая, окутывала ее, а глубокий капюшон скрывал лицо от мира. Голова раскалывалась, в висках стучала пульсирующая боль — последствия мощной трансгресии. Ветер, словно незваный гость, бесцеремонно ворвался в пространство между ее плечами, сдергивая плотную ткань капюшона. Лицо девушки обнажилось: бледное, почти фарфоровое, с острыми чертами, которые сейчас искажала гримаса дискомфорта. Но больше всего поражали глаза — два разных мира, запечатленных в гетерохромии, которые сейчас сузились от резкого света и пронизывающего холода. Она сделала шаг, затем другой. Тяжелые шнурованные сапоги глухо вгрызались в камни дорожки. Когда она достигла массивных ворот, стражники — маги, замершие у входа, словно каменные изваяния — обменялись короткими, многозначительными взглядами. В их глазах не было приветствия, лишь холодное узнавание. Двери распахнулись с тяжелым, утробным скрипом, впуская ее в чрево этой злосчастной тюрьмы. Астерия невольно замерла, ее взгляд приклеился к выгравированной на дереве надписи, висевшей над порогом: «Ради общего блага». А чуть ниже, словно издевательская подпись, красовался зловещий, вычурный символ — знак Даров Смерти. Астерия резко отвернулась, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. «Ради общего блага»… Сколько лжи скрыто за этой фразой? И этот знак… Неужели он и вправду до сих пор верит в ту нелепую, вывернутую наизнанку сказку о Бидле?» — подумала она невольно. Она вошла внутрь. Интерьер замка давил своей монументальностью: бесконечные коридоры из темного, почти черного камня, высокие своды, поглощающие свет, и тяжелый запах старой магии, пыли и сырости. Аура неизвестности, густая и липкая, словно туман, сгущалась вокруг нее с каждым шагом, приближая к кабинету, где ее ждала неизбежность. В голове, точно заевшая граммофонная пластинка, назойливо крутилась правда о матери. Письмо в ее руках казалось чем-то живым, пульсирующим — немым доказательством того, что та хотела защитить ее еще до рождения. Но доверять человеку вроде Геллерта… Это было либо высшей формой безумия, либо самой опасной, разрушительной любовью, которую только можно представить. Астерия начала подниматься по массивной лестнице. Камень ступеней был холодным и скользким. Внезапно боковое зрение уловило движение: мимо, по широкому пролету, скользнула изящная фигура. Идеальная осанка, безупречный французский пучок, походка, в которой сквозило высокомерие, возведенное в ранг искусства. Астерия не сдержалась — она закатила глаза, едва не издав стон раздражения. Она была слишком истощена этой поездкой, чтобы вступать в открытый бой. Винда, словно почувствовав ее взгляд, плавно остановилась. Она развернулась, и ее изумрудные глаза сверкнули в полумраке коридора. На губах заиграла очаровательная, но совершенно пустая улыбка. — Астерия, милая, — начала она тоном настолько приторным, что от него хотелось немедленно прополоскать горло. — Вижу, ты наконец соизволила прибыть. Господин сегодня… немного не в духе. Впрочем, я надеюсь, ты справишься. В конце концов, он тебе все же отец. В ее взгляде, за маской вежливости, промелькнула опасная искра. Она ждала. Ждала вспышки, агрессии, любого повода, чтобы насладиться зрелищем. Астерия замерла. Она чувствовала, как внутри нее клокочет желание выплеснуть на эту беспардонную женщину всё накопленное за день отчаяние. Но она лишь медленно, с достоинством подняла свои необычные глаза, и в этом взгляде застыл ледяной сарказм. — О, разумеется, — выдохнула она, и ее голос прозвучал как удар хлыста. — Не беспокойтесь, мадам Розье. Вы абсолютно правы: я все же его дочь, а не очередной подчиненный с хвостиком. Астерия одарила ее ослепительно фальшивой улыбкой. Она заметила, как на мгновение в глазах Винды дрогнула ее безупречная броня. Не дожидаясь ответа, девушка отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена. Винда еще какое-то время стояла внизу, провожая ее высокомерным, колючим взглядом, но затем на ее лице промелькнула хитрая, торжествующая ухмылка, и она изящно пошла прочь. Не успела Астерия сделать и пары шагов, как навстречь ей вышел Эван. «О, Мерлин… А он то, что тут забыл», — пронеслось в голове. Эван Розье приближался к ней уверенной, легкой походкой. От него веяло прохладой и дорогим мятным парфюмом — аромат, который всегда казался Астерии слишком правильным для этого мрачного места. На нем был длинный сюртук из тяжелого, дорогого сукна, подчеркивающий статус наследника рода. — Наконец-то, — усмехнулся он, поравнявшись с ней и бесцеремонно окинув ее фигуру изучающим взглядом. — Я уж было подумывал отправить за тобой сову. Астерия лишь хмыкнула, стараясь не замедлять шаг. — Твоя тетка уже успела меня отчитать. Спасибо, я в полном восторге, — процедила она сквозь зубы. Эван слегка нахмурился, но не стал вступать в спор. — Она никогда не говорит ничего в лоб, ты же знаешь, — мягко заметил он. — У нее всегда есть свои… тонкости. Астерия, пытаясь сбросить навязчивое ощущение чужого, приторного взгляда Винды, ответила: — Но именно её манера намекать бесит меня больше всего. Она намеренно сменила тему, надеясь, что разговор о мадам Розье поможет ей отвлечься от того липкого страха, что рос внутри с каждым шагом по коридору. — Есть новости? — спросила она, стараясь придать голосу будничный тон. Эван лишь едва заметно дернул уголком губ — подобие горькой усмешки, в которой не было ни капли веселья. — Если не считать того, что твой отец превратил замок в закрытую крепость и вышвыривает любого, кто кажется ему лишним… то новостей нет. Он не впускает к себе никого. Астерия знала, почему он так взвинчен. В воздухе, казалось, всё еще вибрировали отголоски вчерашнего скандала. Та ссора оставила в её душе лишь горький осадок и тяжелое, недоброе предчувствие относительно того, что Геллерт задумал на самом деле. Его планы всё больше походили на медленно затягивающуюся петлю. — Ясно, — коротко ответила она, чувствуя, как тяжесть в груди становится почти осязаемой. — И это всё? — Вряд ли, — сухо отрезал Эван. Его голос стал жестче. — Судя по тому, как он заперся, нас ждет серьезный разговор. И… в кабинете будет мой отец. Астерия резко остановилась, и её взгляд, полный недоумения и скрытой тревоги, впился в него. Они уже почти подошли к массивным дверям кабинета, которые возвышались перед ними, словно надгробия. — Твой отец? — переспросила она, и в её голосе проскользнула дрожь. — Но что ему нужно там? Эван пожал плечами, но его проницательные голубые глаза, обычно спокойные, теперь нервно метнулись к двери. В этом движении читалось то же беспокойство, которое она пыталась скрыть. — Я не в курсе его дел, — признался он, и в его тоне проскользнула тень бессилия. — Он лишь сказал, что хочет поговорить со мной сразу после того, как закончит с тобой. Так что… мы оба в неведении. Мы просто фигуры на доске, Астерия. Девушка тяжело, со свистом выдохнула. «Приходить сюда, чтобы просто играть в эти игры на выживание», — горько подумала она. Каждый раз она надеялась на перемены, но Нурменгард лишь затягивал её в свою бездну. Эван, заметив её состояние, на мгновение смягчился. Он сделал шаг назад, собираясь уходить, и на его лице на миг промелькнула тень прежней, привычной ироничности. — Удачи, — бросил он напоследок, направляясь вглубь темного коридора. — Только постарайся там ничего не разрушить. Нам еще здесь жить. Его фигура быстро растворилась в тенях, оставив Астерию наедине с гулким безмолвием коридора и тяжелой, массивной дверью, за которой ждала неизвестность. Астерия, собрав всю волю в один тугой, дрожащий узел, постучала в тяжелую дубовую дверь. За мертвой, давящей тишиной последовало лишь глухое, лишенное эмоций разрешение. Скребя душой, она переступила порог просторного кабинета. В воздухе застыл запах старой кожи и опасности. За массивным столом восседал Геллерт, а по правую руку от него, словно безмолвная тень, замер Реджинальд. Розье-старший, заметив ее силуэт, на мгновение напрягся, но тут же подавил инстинктивное желание отступить, ощутив ледяное, подавляющее присутствие своего господина. — Ты заставила нас ждать. Садись. Разговор будет долгим, — мрачно бросил Геллерт, указав на кресло напротив. Астерия не нашла в себе сил для возражений. Она молча опустилась на стул; тяжелая мантия глухо зашуршала, оповещая о ее движении. Она чувствовала на себе чей-то взгляд и изредка бросала короткие, тревожные взгляды на Реджинальда. Девушка уже нутром чуяла, что последует за этим молчанием. Она ждала этих слов целую неделю, и теперь, столкнувшись с ними лицом к лицу, не знала, как принять уготованную ей судьбу. — Твое появление в Дурмстранге… оно все затуманило, — начал он, и его голос, обычно властный, сейчас звучал пугающе серьезно. Он не сводил с дочери пронзительного взгляда. — Я дал тебе кров, я обучил тебя всему, что полагалось. А ты… Ты собственноручно разрушила свою репутацию. Его тон внезапно сменился на резкий и ледяной. Исчезла даже та насмешливая искра, что позволяла им спорить раньше. От этой внезапной пустоты в голосе у Астерии внутри все оборвалось. «Но я не хотела! — кричало всё внутри нее. Мария… она не могла рассказать…» Она отчаянно пыталась убедить себя, что катастрофа не так велика, как кажется. — Я не виновата в этом, отец. Меня подставили… — выдохнула она, и в этом слабом оправдании было столько отчаяния, что оно почти зазвучало как мольба. — Довольно! — Геллерт резко поднялся. Его высокая фигура в кожаном кресле нависла над столом, словно грозовая туча. Реджинальд невольно отпрянул, едва сдерживая испуг. — Что я сказал тебе, когда отправлял тебя туда?! Астерия замерла. Горло сдавило спазмом. Она не хотела признавать поражение, но судьба, казалось, издевалась над ней, заставляя раз за разом наступать на те же острые грабли. В памяти вспыхнуло имя — Бенсон. От одного только воспоминания по спине пробежал озноб. — Не опозорь и не выдай себя за Грин-де-Вальд, — сухо, почти механически повторила она слова, которые он вложил в ее уста еще в одиннадцатилетнем возрасте. Напряжение в комнате чуть спало. Геллерт взял бумаги, и его тон стал обманчиво умиротворенным, почти воодушевленным: — Это уже не имеет значения. Ты совершила ошибку, но… есть более альтернативный способ все исправить. — он бросил быстрый взгляд на Розье-старшего, который стоял тише воды, ниже травы, ожидая лишь одного слова. Астерия вскинула бровь. Стать одной из них? Влиться в эту лицемерную, пропитанную фальшью компанию? Только не это. — Ты отправишься в Хогвартс, — отрезал он. — Но не просто для учебы. Ты станешь нашим агентом. Нашими глазами и ушами. И да… — он на секунду остановился, взвешивая слово. — Тебе придется попрощаться со своим посохом. Он больше не принадлежит тебе, из-за отчисления. Астерия не дрогнула, но ее зубы заскрипели на его последнем предложении, как удар в спину. Ее посох. Из-за одной нелепой глупости! В глубине души она знала: это неизбежно. Эван был прав. Как же хорошо, что он предупредил. — Ты выглядишь слишком спокойной для человека, которого только что сослали в другую школу, Астерия, — заметил Геллерт. Его глаза, неестественно внимательные, сканировали каждое микродвижение ее лица. Она заставила себя изобразить легкое, едва уловимое смятение. Играть с ним было опасно — он мог подловить ее на малейшем фальшивом вздохе. — А чего мне ожидать после отчисления? Мне сломают посох, не так ли?— она фыркнула, пытаясь скрыть за дерзостью нарастающую тревогу. — В Дурмстранг меня теперь вряд ли пустят. — Верно, но это сделает магия школы, устав который прикреплен этот посох. Геллерт прищурился. Его проницательный взгляд на мгновение задержался на ее лице, словно он проникал под кожу, прежде чем он перевел взор на Реджинальда. — Мистер Розье поможет тебе в Лондоне. Ты снова будешь использовать девичью фамилию матери, но на этот раз — без лишнего шума, — объявил он. Астерия нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает недоброе предчувствие. — И что это значит? — Ты поедешь в дом Блэков. Станешь их кузиной, а их поместье — твоим временным пристанищем. Астерия замерла. Взгляд ее остекленел, она перевела глаза с отца на молчаливого Реджинальда. — Туда, где жила моя мать? — тихо спросила она, и в этом вопросе смешались страх и странное, болезненное любопытство. Геллерт лишь коротко и одобрительно кивнул. — Да, — отчеканил Геллерт, и в его голосе проскользнула сталь. — Но не надейся обрести там друзей. Они знают, кто ты на самом деле, но не посмеют проронить ни слова — я позаботился о том, чтобы их молчание было абсолютным. Твоя задача — единственная, и она должна быть выполнена. Я ясно выразился? Астерия хранила молчание, позволяя тишине стать тяжелой и вязкой. В голове лихорадочно выстраивались схемы. Хогвартс не станет для нее местом учебы; это будет новая золотая клетка. Шпионаж, ложь, бесконечное наблюдение… Она понимала: даже в этой новой роли она останется лишь инструментом в руках человека, чей аппетит к власти не знал границ. Но в глубине ее сознания, там, где не доставал его пронзительный взгляд, зародилась дерзкая, опасная мысль. А что, если… Она могла выполнять приказ, но делать это так, чтобы результат обернулся против него. Она не собиралась до конца жизни быть лишь тенью его амбиций, лишь винтиком в его механизме по захвату мира. — Я поняла, — ответила она, и ее голос прозвучал безупречно твердо. В этом звуке не было ни сомнения, ни страха — лишь та покорность, которую он хотел услышать. Геллерт удовлетворенно кивнул, не заметив, как в глазах дочери на мгновение вспыхнул холодный огонь. Он был уверен в своей победе, совершенно не подозревая, что самый опасный враг уже стоит в шаге от него. Астерия встала, чувствуя как разговор вложил в нее слишком много груза за эти никчемные минуты. Ее спина отвернулась от них как защита, но не успела она и переступить порог этого злочастного кабинета, как послышался предупреждающий тон: — Твой посох будет разрушен, когда поступит письмо об твоём официальном исключении. То что, я сейчас услышал это лишь новость, но будь готова к тому, что он у тебя исчезнет. — его голос казался как у палача перед смертью, и Астерия нисколько обранив ни слов вышла, звонко хлопая дверью. Долгожданная тишина, наконец, окутала сознание Астерии. В этот мимолетный миг, казавшийся вечностью, она позволила себе сорвать маски и отречься от всех ролей, обязательств и ожиданий. Она просто… была. Наедине с самой собой. Завтра её ждал Лондон — серый, пропитанный бесконечным дождем и унынием. Но именно там, среди туманов, она надеялась выстроить фундамент для своих новых, пугающих планов. И, возможно, наконец отыщет крупицы правды о своей матери. Мысль о встрече с тем парнем ворвалась в её мысли незваным гостем. Альфард Блэк. Блэк. Значит, он тоже будет там? Если их связывает кровь, то теперь они — родственники. Знает ли он об этом? Или это тайна, которая так и останется погребенной под слоями семейных легенд? Астерия не заметила, как оказалась на верхнем балконе Нурменгарда. Перед ней простиралось безмолвное море туманных облаков. Воздух здесь был странным: сухим, но с резкими, колючими порывами влажной прохлады. Ветер бесцеремонно перебирал её черные волнистые волосы, словно пытаясь что-то нашептать. Она подошла к каменистым перилам и на мгновение зажмурилась, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Когда она открыла глаза, мир показался ей еще более отчужденным. Каждый камень, каждый изгиб этого замка дышал холодом. Это место не принадлежало ей. Оно не принимало её. Расслабленность, едва успевшая коснуться её спины, мгновенно испарилась. Астерия напряглась, как натянутая струна, услышав размеренные, тяжелые шаги за спиной. Она лишь слегка повернула голову, уловив боковым зрением знакомый светлый затылок. — Эван, — выдохнула она, не оборачиваясь. Она узнала его по походке, по самой ауре присутствия. Парень молчал. Он приближался медленно, соблюдая ту дистанцию, которая не позволяла чувствовать угрозу, но позволяла слышать каждое слово. — Ты всё-таки уезжаешь в Лондон, — констатировал он, и в его голосе не было ни удивления, ни протеста. Просто факт. — Еду, — отозвалась Астерия, позволив иронии скрыть за собой легкую тревогу. — И, судя по всему, твой отец уже успел просветить тебя. Эван коротко, сухо хмыкнул. В отличие от тяжелого, давящего присутствия его отца, от Эвана веяло чем-то легким, почти прозрачным. Астерия почувствовала, как её пальцы судорожно впились в широкие серые перила, словно пытаясь заземлиться. — Твоя семья… она ведь тоже живет там? — невзначай спросила она, поворачивая к нему лицо. Эван не отвел взгляда своих пронзительных голубых глаз. — Семейное поместье — во Франции, но в Лондоне у нас есть дом. Я учусь в Хогвартсе, поэтому обычно провожу время в лондонском поместье, там, где родители. — он безразлично пожал плечами. От его спокойного тона Астерии стало немного легче. Этот разговор служил хрупким щитом, отвлекающим от бури в душе. — Хогвартс… — она произнесла это почти шепотом, заставляя его сосредоточиться на ней. — Как думаешь, я справлюсь с поручением отца? Эван сделал шаг ближе. Он встал за её спиной, словно невидимый щит, закрывая её от пустоты за краем балкона. — У тебя не останется выбора, — ответил он тем же ровным, почти философским тоном. — Это наша участь, Астерия. Мы — дети чистокровных семей. А ты… ты и вовсе дочь темного мага, чье имя будет греметь сквозь века. Но не дай этой мысли выжечь тебя изнутри. Хогвартс — это место, где ты наконец найдешь свою место под солнцем. А если попадешь на Слизерин… это станет лучшим, что случалось в твоей жизни. Он замолчал, внимательно наблюдая за её профилем. — И как он тебе? — спросила она, пытаясь понять его энтузиазм. — Слизерин — это не про предательство, — в его голосе вспыхнула страсть. — Это не про тех, кто подставляет друг друга. Там собираются лучшие из великих семей. Мы не просто факультет, мы — единое целое, объединенное общими целями. — на последних словах он едва заметно понизил голос, и Астерия почувствовала, как по коже пробежал холодок. — Общими целями? Эван словно споткнулся о собственные слова. Он осекся, быстро поправляя тон: — У нас есть один студент… невероятно амбициозный, пугающе умный. Видела бы ты его! Весь факультет замирает, когда он проходит мимо. Его одновременно и боятся, и боготворят. Он расчетлив и проницателен — не только в стенах школы, но и далеко за её пределами. Астерия вскинула на него взгляд, в котором читался скепсис, смешанный с любопытством: — Ты говоришь о нем с таким восхищением. И кто же этот счастливчик? — Том Реддл, — произнес Эван. — Наверное, ты еще не слышала этого имени, но я чувствую: его будущее будет великим. Мир вокруг Астерии внезапно загустел, превращаясь в вязкий кисель. Воздух стал неподъемным. Сердце, только что бившееся ровно, вдруг совершило кульбит и заколотилось о ребра с бешеной, болезненной силой. Это имя. Знакомое до жути. Имя, которое она пыталась вытравить из памяти, загнать в самые темные уголки подсознания. Оно отозвалось в ней не просто страхом, а первобытной, леденящей болью. — Эй, Астерия! — резкий, звонкий щелчок пальцев прямо перед её лицом заставил её вздрогнуть. — Ты чего? Ты словно призрака увидела. Астерия заставила себя дышать. Глубокий, судорожный вдох — и она попыталась собрать рассыпающиеся осколки самообладания. Она резко перевела взгляд на Эвана, стараясь, чтобы в её глазах не отразился тот первобытный ужас, что только что сковал её душу. — Ничего… — выдохнула она, и голос предательски дрогнул, сорвавшись на полушепот. Она тут же прикусила губу, борясь с желанием закрыть лицо руками. — Просто… задумалась о своем. Она поспешно отступила, словно само присутствие Эвана и его слова стали для неё слишком тяжелыми, почти физически невыносимыми. — Мне пора, Эван. Здесь стало слишком холодно, — бросила она, не дожидаясь ответа. Она почти бежала прочь, стараясь не оборачиваться, чувствуя, как ледяной ветер Нурменгарда пробирается под мантию, но настоящий холод шел не снаружи, а из самой глубины её сердца. Эван остался стоять у края бездны. Его брови сошлись у переносицы. Он почувствовал этот странный, надломленный тон, эту внезапную, лихорадочную поспешность. Он медленно обернулся, провожая взглядом её темную фигуру, стремительно растворяющуюся в сумерках коридоров. В его голове набатом бился один вопрос: Что именно он сказал? И почему это имя заставило её выглядеть так, словно она только что увидела саму смерть?