Глава 23. Призраки прошлого.

Лето в окрестностях Лондона не приносило тепла — лишь бесконечную, вязкую сырость. Небо, затянутое свинцовыми тучами, казалось низким сводом грязного склепа, давящим на крышу приюта. Мир магглов, который Том Реддл презирал всей своей сутью, задыхался в дыму войны, и эта гниль, казалось, просачивалась сквозь щели окон, отравляя и без того мертвый воздух комнаты. Мелкий дождик беззвучно разбивался о стекло, оставляя за собой дорожки, похожие на слезы по застывшему лицу. Том сидел на кровати, чья жесткость и сырость матраса пробирали до костей. Перед ним лежал фолиант — древний, пахнущий пылью веков и запретной силой. Это не были просто чернила на пергаменте; это был путь к господству, ключ к бессмертию, единственная преграда между ним и неминуемым распадом. Он ненавидел слабость. Он ненавидел саму мысль о том, что жизнь может быть хрупкой. Настолько хрупкой, что в любой момент эти варвары с оружием смогут мигом оборвать тонкую нить между этим смертным и мёртвым миром. Но буквы расплывались. Взгляд Тома застыл, превратившись в неподвижную, пугающую маску. Его разум, вопреки воле, снова и снова возвращался в Косой переулок. Тот взгляд. Те невозможные, пугающе разноцветные лаза, что преследовали его в каждом кошмаре. Он пытался убедить себя, что это лишь игра воображения, но логика предательски шептала иное. Если это была она — Астерия, — то почему она не узнала его? Ее движения были слишком порывистыми, слишком нервными. Она прятала взгляд, и этот короткий, дерзкий контакт, который он помнил до мельчайших деталей, терзал его сильнее, чем любое заклинание. Он знал ее лучше, чем она знала саму себя. Пальцы Тома непроизвольно сжали кольцо на правой руке среднего пальца. Крестраж отозвался мгновенно — едва уловимая, ледяная пульсация, подтверждающая связь с хозяином. Ему нужно было сосредоточиться на величии, на власти, а не на призраке девчонки, исчезнувшей шесть лет назад. Воспоминание о ее похищении вонзилось в сознание раскаленной иглой. «Я найду тебя», — клялся он тогда. Но где она? На краю мира? Даже если жива, то воспоминания об этом дохлом месте у неё выветрились из подсознания.» Шесть лет он выстроил внутри себя стену из убеждения, что ее больше нет. Резкий, сухой хлопок закрытой книги разрезал тишину. Том замер. Кожей, каждым нервом он почувствовал чужое присутствие. Тяжелый, изучающий взгляд, скользящий по его лицу, — невидимый хищник в его комнате. Реддл медленно поднял голову. Его взгляд, обычно непроницаемый и ледяной, на мгновение дрогнул от шока. Перед ним стояла она. Та же девчонка из Косого переулка, но облаченная в то самое белое платье, в котором когда-то, она бродила по узким коридорам приюта. Те же глаза — первый безумный сплав карего, второй небесно-голубого — смотрели на него в упор. В них не было ни тени страха. Только привычный, колючий вызов. Челюсть Тома сжалась так, что на скулах заходили желваки. Астерия, не скрывая наглости, слегка наклонила голову, рассматривая его темный фолиант, словно он был всего лишь дешевой игрушкой. — Ты всегда находил время для чтения по утрам, — ее голос прозвучал пугающе близко, слишком пусто и безжизненно. Она буквально нависла над ним, и ее взгляд, жадный и немигающий, пожирал книгу. Её бледная, тонкая рука потянулась к фолианту, но Том резко отдернул книгу, словно защищаясь. Астерия усмехнулась. — Ты всегда был каким-то грубым. — отозвалась она с явной насмешкой. — Что ты здесь делаешь? — выплюнул он. Голос был сухим, как треск ломающихся костей. Как она только смела так ему дерзить? Астерия не отпрянула. Напротив, она подняла взор и тихо, почти издевательски, рассмеялась. Этот звук в мертвой тишине комнаты прозвучал как оскорбление. — Хватит смеяться. — произнес он так холодно, что девушка тут же перестала смеяться. Он медленно встал, возвышаясь над ней на две головы, пытаясь подавить ее своей тенью, своим гневом. Он хотел прижать ее к стене, потребовать ответов, уничтожить эту дерзость… но слова застряли в горле. Он никогда не терял дар речи. Никогда. — Ты… — он остановился, теряя самообладание над речью, сам того не осознавая. — Я… — начала она, вынужденная задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ну же, говори, Том. Ты ведь прекрасно знаешь, что нужно сказать. Её глаза прищурились, изучая его смятение. — Но ты мертва… — его голос упал до мрачного, почти торжественного шепота. — Ты лишь призрак. Ты ненастоящая. Астерия молчала. Она смотрела на него долго, пристально, будто заново записывая в памяти каждую черточку его лица, каждую складку его мимики. В её взгляде не было прежнего тепла — лишь пугающая, выжженная опустошённость. Она повзрослела, но эта зрелость не принесла ей жизни, лишь холодную отстраненность. — А ты сам-то в это веришь? — спросила она наконец. Она начала медленно обходить его, в наглую разглядывая его с ног до головы, не оставляя ни мелочи. Этот взгляд был другим, не таким шесть лет назад как у десятилетней девчонки. Её разноцветные глаза сверкнули в полумраке, и в этот миг Том понял: единственное, что в этой комнате было реальным — это ее невыносимая, пугающая тень. Том молчал. Горькая, липкая пустота заполнила легкие. «Это галлюцинация, — твердил он себе, словно магическое заклинание, способное отгонять демонов. Это лишь сбой в разуме, порожденный усталостью или безумием. Она не может быть настоящей.» Но тишина, повисшая между ними, была слишком осязаемой. Этот неразрывный, пронзительный контакт глаз… он не просто пугал — он методично, слой за слоем, разрывал его душу, причиняя боль, которую не смог бы нанести ни один крестраж. — Я могу быть реальностью, Том, — прошептала она, наконец развернувшись к нему лицом к лицу. Её голос изменился. Он стал мягким, обволакивающим, до тошноты искренним, словно патока, скрывающая яд. Она протянула руки, пытаясь коснуться его, но замерла в сантиметре от кожи, не решаясь нарушить грань между мирами. — Уходи, Астерия, — бросил он. Голос, который он годами оттачивал до состояния безупречного, холодного лезвия, предательски дрогнул, пошел трещинами. — Уходи, иначе ты вообще пожалеешь, что пришла сюда.....Ты — галлюцинация. Ты — навязчивый сон. Ты — не она. Та, настоящая, умерла… она погибла в том проклятом подвале! Вся его внутренняя крепость, которую он возводил годами, эта неприступная гора из черного камня и льда, начала рушиться. Одна лишь ее тень, одно ее присутствие обратило его защиту в пыль. Какая ирония: он строил стены годами, а они рассыпались в прах перед одной единственной девчонкой. Лицо Астерии застыло. На нем не осталось ни тени улыбки, ни всплеска злости — лишь пугающая, бездонная пустота, от которой веяло могильным холодом. А затем она улыбнулась. Это была печальная, искаженная мимика человека, который вспомнил что-то настолько ужасное, что даже смерть не смогла это стереть. — Ты не хочешь знать правду, — произнесла она, чеканя каждое слово, медленно, словно вбивая гвозди в гроб. — Ты боишься её услышать. Ее руки — тонкие и бледные, почти прозрачные в лунном свете — опустились на его широкие плечи. Это прикосновение не было теплым; оно ощущалось как прикосновение инея к обожженной коже. Астерия потянула его на себя, настойчиво, мягко, вынуждая встретиться с ней взглядом. В её глазах не было страха — только пугающее, бездонное притяжение. — Идем со мной, — произнесла она. Ее голос звучал так невинно, так чисто, что на мгновение в душе Тома дрогнула старая, давно похороненная струна. В этот миг он почти поверил, что может просто сдаться, обнять эту тень и позволить ей увести себя прочь от всего этого проклятого величия и одиночества. Но маска Лорда Волан-де-Морта была приклеена к его лицу крепче, чем сама смерть. — Нет, — выдохнул он, и это слово было подобно удару хлыста. Резким, хищным движением он сбросил её руки, словно от навязчивой, мерзкой букашки. В следующую секунду его ладонь мертвой хваткой сомкнулась на её тонкой шее. Он не стремился убить — не сразу, — но он жаждал почувствовать её уязвимость. Он хотел напомнить ей, что даже призракам здесь нет места в его голове. — Ты не поняла одного, Астерия, — прошипел он ей прямо в губы, так что его горячее, прерывистое дыхание смешалось с её ледяным спокойствием. — Я больше не тот жалкий мальчишка, которым был шесть лет назад. Я не тот, кем ты могла бы манипулировать. Ты опоздала. На целых шесть лет. — прошипел он. Он чуть сильнее надавил на пульсирующую артерию под её кожей. Он хотел почувствовать этот ритм, этот признак жизни, который он так стремился подчинить. Астерия не вскрикнула. Она лишь лихорадочно, отчаянно вцепилась в его предплечье, её тонкие пальцы впились в его кожу, пытаясь вырвать его из этой петли ненависти и страсти. — И если я сказал «уходи»… — Том заглянул в её глаза, пытаясь найти там хоть каплю того ужаса, которого хотел увидеть, — …то тебе лучше исчезнуть навсегда. Он медленно, с брезгливым торжеством, разжал пальцы, выпуская её. Астерия не пошатнулась. Она лишь медленно, почти торжественно развернулась, давая ему возможность в последний раз насладиться её образом. Её длинные, волнистые волосы, черные, как сама бездна, тяжело рассыпались по спине, создавая резкий, почти болезненный контраст с ослепительной белизной хлопкового платья. — Я услышала тебя. — с удивительной спокойной интонацией произносит она. — Но мы оба знаем, Том… В том подвале я не просто умерла. Я умерла для твоего сознания. Её фигура дернулась и мгновенно растворилась в тенях угла маленькой комнаты, оставив после себя лишь шлейф невозможного холода. Том впился в пустоту взглядом. Его темные глаза лихорадочно сканировали каждый сантиметр комнаты, пытаясь отыскать хоть какой-то след, хоть крошечную частицу той живой, настоящей Астерии, что когда-то была рядом. Внезапно его тело пронзило судорожное движение, резкое, как удар молнии. Сознание помутилось. В глазах вспыхнул багровый отблеск — тень той тьмы, что жила внутри него, — и он впервые почувствовал, что контроль над собственным разумом и телом окончательно ускользает. «Черт…» — пронеслось в голове, прежде чем мир окончательно поплыл. — «Это просто дурацкий, нелепый сон». Он резко приподнялся на локтях, и по лбу, оставляя томительный след, скользнула липкая, ледяная испарина. Том был вне себя от ярости. Эта девчонка, эта проклятая тень, дерзко вторгалась в его мысли, бесцеремонно вклиниваясь в полотно его снов. Это было нелепо, абсурдно, почти кощунственно — ведь она исчезла. Растворилась в воздухе, оставив после себя лишь звенящую пустоту, о которой в приюте предпочитали хранить молчание. Даже воспитательницы, чьи сердца давно превратились в сухие корки, предпочли замолчать о её смерти. В этом было расчетливое, почти изысканное коварство: чем меньше ртов, тем меньше расходов; а в месте, где и так не было ничего, кроме нужды, лишний ребенок был лишь обузой. Смерть таких, как она — незаметных, тихих, не имеющих веса — не вызывала даже тени сочувствия. От её комнаты не осталось даже призрака присутствия. Вечный хаос, разбросанные вещи, которые она когда-то с каким-то странным, отрешенным безразличием оставляла на виду, — всё это исчезло. Точнее, исчезло лишь для всех, кроме него. Маленький Том, ведомый странным, почти инстинктивным собственничеством, тогда решил: если эти вещи будут лишь пылиться, пусть они станут его. Сейчас эти безделушки, свидетели её былого существования, покоились под матрасом его ветхой, пропахшей сыростью кровати. Он не прикасался к ним — он лишь позволял им присутствовать в его жизни, изредка воскрешая их в памяти. Том поднялся, и первым делом его пальцы привычно потянулись к дверце шкафа. Из темноты он извлек флакон со светло-зеленым восстанавливающим зельем. Горькая, едкая жидкость обжигала гортань, медленно скатываясь по пищеводу, словно расплавленный свинец, но лицо Реддла осталось неподвижной маской. Ни один мускул не дрогнул, ни один признак дискомфорта не выдал его внутреннего напряжения. Он провел ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть оцепенение. Перед глазами, точно выжженное клеймо, стоял её образ: бездонные, опустошенные глаза, в которых не было жизни. «Как ты могла выжить? Где ты прячешься?» — эта мысль пульсировала в висках, как набатный колокол. Том развернулся к сырому, потяжелевшему матрасу. Приподняв край ткани, он принялся искать глазами ту самую шкатулку, ставшую его тайным алтарем. Длинные, аристократичные пальцы нащупали резьбу, выуживая вещь из её темного логова. Приняв сидячее положение, он медленно, почти с трепетом, отворил резную крышку. Там, в глубине, он хранил всё, что считал по-настоящему ценным. В центре покоился его дневник — его первый крестраж. На его обложке, выведенные золотом, гордо сияли инициалы: «T.M.R». Переплет выглядел обманчиво просто, по-маггловски буднично, а страницы казались слишком пустыми. Но это была ложь. Стоило любому неосторожному сунуть нос в эти чистые листы, как дневник наносил ответный, по-настоящему сильный удар. Рядом с крестражем, словно стражи, лежали два камня: черный, зловеще переливающийся в полумраке, и голубо-коричневый — тот самый, который она оставила в подвале перед своим… уходом.

***

Нурменгард, Австрия. Зал встретил присутствующих торжественной и ледяной тишиной. Огромное пространство, очерченное высокими сводами, казалось, поглощало любой звук, оставляя лишь тяжелое эхо. В центре, под массивными люстрами, за длинным столом из темного, почти черного дерева, расположились те, кто делил с Грин-де-вальдом его амбиции. Ближе к главе стола сидел узкий круг избранных — те, кому Геллерт доверял дела, требующие бесстрастного исполнения: Кэрроу, Абернэти, Крафт и Нагель. Подальше, в полумраке, расположились остальные — приспешники, которым поручались менее значимые, но все же важные задачи. Воздух в зале был пропитан запахом старого камня, воска и едва уловимым озоновым шлейфом темной магии. — Итак, друзья мои, что мы имеем перед собой? — Геллерт Грин-де-вальда сидел во главе стола, откинувшись на спинку тяжелого кресла. На его губах играла довольная, почти снисходительная усмешка. — Крафт, как обстоят дела с нашими бельгийцами? Ты ведь не забыл передать мою весточку? Крафт склонил голову в почтительном, но уверенном поклоне. — Они впечатлены, мой господин, — начал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но, боюсь… — он на мгновение замялся, подбирая слова, — им требуется еще немного времени, чтобы обдумать вопрос вступления в наш круг. Взгляд разноцветных глаз Грин-де-вальда мгновенно утратил мягкость, вспыхнув недобрым, холодным огнем. Он медленно, с пугающей грацией, поднялся со своего места. Тень от его высокой фигуры легла на стол, подобно хищнику, готовящемуся к прыжку. — Дорогой Крафт, — произнес Геллерт. Его голос звучал пугающе мягко, почти ласково, но в этой мягкости чувствовалась острота бритвы. — Как ты думаешь, чего мы добьемся, если будем просто сидеть и ждать, пока они соизволят согласиться? — Ничего, мой господин… Я лишь хотел сказать… — Крафт осекся. Лицо его побледнело, он понял, что перешел черту, и принялся лихорадочно искать оправдания. — Достаточно, — резко оборвал его Грин-де-вальд. — Тебе не нужно оправдываться, но тебе стоит помнить: наш главный инструмент — не ожидание, а убеждение о идеологии чистоты крови. И это касается каждого в этом зале, — он обвел тяжелым взглядом молчаливых приспешников, заставив их еще сильнее вжаться в стулья. — Абернэти, — Геллерт мгновенно сменил тон, возвращаясь к сухой деловой манере. — Будь добр, извести наших будущих соратников: их время истекает. Каждая минута промедления стоит нам слишком дорого. Абернэти серьезно кивнул, не смея произнести ни слова; он лишь жадно впитывал каждое распоряжение, словно губка. — Мой господин? — тихий, но отчетливый голос нарушил тишину. Все взгляды обратились к Винде. Она всё это время хранила молчание, оставаясь почти невидимой в тени. — Да, Винда? — Геллерт повернул голову к своей приближенной, всматриваясь в глубину ее изумрудных глаз. — Вы хотели что-нибудь добавить? — Я считаю, нам следует действовать тоньше, — ответила она уверенно, без тени сомнения в голосе. — Грубое давление лишь спугнет их. Насилие порождает лишь ответное насилие, а нам нужны союзники, а не мученики. Грин-де-вальд замер. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно потрескивание свечей. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он медленно, с оттенком искреннего уважения, кивнул. — Ты права, Винда. — его задумчивый взгляд снова сосредоточился на женщине. — У тебя уже есть идеи? На губах Винды заиграла обаятельная, почти хищная улыбка, которая, однако, не скрывала своего острого ума. — Мы могли бы предложить им ресурсы и материальную поддержку. Блокада, вызванная маггловской войной, ощутимо ударила и по магическому миру. Это станет для них предложением, от которого невозможно отказаться. Выгодное сотрудничество, как думаете? Кэрроу, до этого хранивший молчание, почтительно откашлялся, привлекая внимание. — Простите, господин, но не кажется ли вам, что поддержка бельгийцев может вызвать шквал агрессии со стороны немцев? Я слышал, их отношения сейчас… — он замолчал, подбирая более дипломатичное слово, — …далеки от доверительных. Геллерт бросил на него короткий, пронзительный взгляд, от которого Кэрроу невольно выпрямился. — Ваши опасения имеют смысл, друзья мои, — произнес Грин-де-вальд, расхаживая вдоль стола. — Твое предложение логично, Кэрроу, но не забывай: у всего есть своя цена. Он остановился рядом с Виндой и посмотрел на нее. — Винда, — обратился он к француженке, и в его голосе прозвучал приказ, обернутый в бархат. — Позаботься о том, чтобы ты лично проконтролировала весь спектр этой… «помощи». Винда едва заметно склонила голову, принимая поручение. Её улыбка оставалась мягкой, но в глазах застыл холодный расчёт. — Я сделаю всё, чтобы «помощь» выглядела выгодной и убедительной, а не как инструмент контроля, — произнесла она, она перевела многозначительный взгляд на Кэрроу, который явно негодавал тем, что она в очередной раз взяла вверх над дискуссией .— Но нам понадобятся каналы доставки, которые не привлекут внимания ни маггловских разведок, ни, что более важно, немецких министерских осведомителей. — Именно об этом я и беспокоился, — подал голос Кэрроу, подавшись вперед. — То, что мы собираемся сделать отбирает у нас важных союзников — это ходьба по тонкому льду. Если мы начнем перемещать крупные партии редких ингредиентов и артефактов через границы, это будет замечено.- заметил он логично, дерзко вскидывая бровь, обращаясь напрямую к женщине. И как, такая как она, до сих пор оставалась в их рядах, да и ещё одной из приближённых Грин-де-вальда? Геллерт, который до этого момента молча наблюдал за спорящими, внезапно остановился. Он медленно обвел взглядом стол, и в зале стало физически трудно дышать — магия истинного хозяина, казалось, сгустилась в самой тяжелой точке пространства. — Вы оба правы, и в этом ваша слабость, — произнес Геллерт, и его голос прозвучал почти разочарованно. — Вы мыслите категориями существующих границ. Вы смотрите на карту мира, нарисованную магглами, и пытаетесь втиснуться в её рамки. Он подошел к высокому стрельчатому окну, за которым бушевала ночная непогода, окутывая шпили Нурменгарда пеленой тумана. — Мы не просто торговцы ресурсами, — продолжил он, не оборачиваясь. — Мы — будущее нового порядка. Если для того, чтобы бельгийцы приняли нашу сторону, нам придется создать временный «коридор» для их выживания, то мы это сделаем. — И чем мы заплатим за создание такого коридора? — тихо спросил Нагель, который до этого момента хранил полное молчание. Его голос прозвучал сухо, почти бесцветно. Геллерт обернулся. В полумраке его разноцветные глаза казались светящимися отметинами. — Свободой, Нагель. Мы заплатим им иллюзией того, что они сохраняют контроль над ситуацией, в то время как на самом деле они лишь переходят из-под власти маггловского хаоса под наше упорядоченное господство. Он снова перевел взгляд на Винду. — Винда, подготовьте план «Теневого обмана». Используйте старые пути контрабандистов и заброшенные магические узлы. И помните: если кто-то из бельгийцев проявит излишнюю… неблагодарность, вы должны напомнить им, что без нашей помощи они захлебнутся в собственной нищете гораздо быстрее, чем в нашей идеологии. — Будет исполнено, мой господин, — Винда встала, и её силуэт на фоне каменных стен выглядел изящным и в то же время смертоносным. — А теперь, — Грин-де-вальд резко сменил тон, и в нем прорезалась сталь, — достаточно пустых слов. У нас есть дела, которые требуют не только ума, но и решимости. Кэрроу, подготовьте отчет по поставкам из Восточной Европы. Нам нужно знать, насколько сильно война парализовала их магические производства. За столом воцарилась деловая, напряженная тишина. Собрание перестало быть дискуссией и превратилось в отлаженный механизм, работающий на одну цель. И тогда, спустя час, когда последние приспешники начали бесшумно покидать зал, Мистер Розье и его сын задержались почти в самом конце. Эван Розье торопился уйти; в его движениях сквозило нетерпение человека, который отчаянно не желал оставаться наедине с самым опасным волшебником современности. Старший Розье, чьи светлые волосы были тронуты едва заметной, благородной сединой, медленно пересекал зал, стараясь не нарушать тишину. Он уже почти достиг выхода, когда низкий, властный голос Геллерта заставил его замереть. — Реджинальд, задержись на мгновение, — произнес Грин-де-Вальд. Он стоял спиной к вошедшим, неподвижно созерцая сумерки за окном. Розье застыл. Он медленно обернулся, и хотя его лицо напоминало застывшую маску, в глубине глаз метались тревожные искры. Чего он хочет? Неужели он подозревает его в чем-то? — Мой господин? — голос Розье дрогнул, но он изо всех сил старался придать ему твердость. — Позвольте узнать, не совершил ли я ошибку? Я готов искупить любую провинность. Он боролся с удушающим ощущением чужого присутствия. Казалось, Геллерт способен прочесть его мысли, не прибегая к легилименции, просто одним своим взглядом. Геллерт ответил пугающе мягкой, почти ласковой улыбкой. Он медленно развернулся, заложив руки за спину. Его взгляд — пронизывающий, изучающий — казалось, препарировал саму душу собеседника. — Нет, мой дорогой друг. Ты ни в чем не виновен, — голос Грин-де-Вальда стал тише, когда он начал сокращать дистанцию. — Видишь ли… Твой сын, Эван. Он ведь учится в Хогвартсе? Реджинальд судорожно сглотнул, но сумел сохранить подобие достоинства: — Да, всё верно, господин. Геллерт одобрительно кивнул, продолжая медленно обходить его по кругу, словно хищник, изучающий добычу. — Он славный малый, Реджи. Ты воспитал достойного мужчину — именно такого, какого подобает растить в чистокровных семьях. Именно такие люди мне и нужны. Молодая кровь, амбиции, сталь в характере… — Он внезапно оборвал монолог и резко впился взглядом в напряженные голубые глаза Розье. — Но сейчас не об этом. Ты прекрасно знаешь, что у меня есть дочь, Астерия. Он замолчал, давая повисшему в воздухе напряжению достичь своего пика. — Я не совсем понимаю… — выдавил Розье. — Какая связь между ними? Геллерт слегка отстранился, возвращая себе маску спокойствия. — Я намерен отправить её в Лондон. В поместье Блэков. Тебе ведь знакомо это семейство? Брови Розье взлетели вверх от изумления. —Да, я разумеется знаю их. Они многоуважаемая и богатая семья. Но, господин… Вы же понимаете, что любое упоминание о нас влечет за собой последствия… Особенно если станет известно, что она… — он осекся под тяжелым взглядом разноцветных глаз и поспешно добавил: — …что она ваша дочь. Грин-де-Вальд иронично усмехнулся. — Неужели ты решил, что я способен на столь безрассудный шаг, не имея при себе безупречного алиби? — Вовсе нет, мой господин, — поспешил исправиться Розье. — Просто Блэки — древний и влиятельный род. Я не уверен, что они захотят рисковать репутацией ради… девчонки с фамилией Грин-де-Вальд. Но позвольте спросить: зачем? Геллерт на мгновение погрузился в молчание. Когда он заговорил, его голос звучал кристально ясно. — Её мать, Адриана… Ты наверняка помнишь её? — Да, она была вашей сокурсницей в Дурмстранге, — кивнул Реджинальд. — У Блэков не будет иного выбора, кроме как принять её, — отчеканил Грин-де-Вальд. — Вы хотите перевести её в другую школу? — догадался Розье. — Хогвартс. Из-за этого вы спросили про сына… На губах Грин-де-Вальда заиграла хищная улыбка. — Мне всегда нравилась твоя проницательность, Реджи. Да. Она станет нашим проводником. Нашим агентом в самом сердце вражеской территории. Но я спросил про Эвана не просто так. У него тоже будет своя… определённая роль. — его разноцветные глаза сверкнули. Розье невольно горько усмехнулся про себя. Его больше заботила последнее: роль Эвана в этом коварном плане. План был дерзким, но пугающе опасным. — Это… рискованная затея, господин. Я понимаю ваш замысел: вы дадите ей фамилию Блэк, чтобы скрыть происхождение. Но есть одно «но»… Он заглянул Грин-де-Вальду в глаза, и в этом взгляде читалось всё понимание их общего, темного дела. Геллерт его перебил. — Мне льстит твоя забота о нашем общем будущем, друг мой, — голос Геллерта стал холодным, как сталь. — Но не забывайся. Не забывай, в чем заключается твоя истинная роль. Напиши им. И в конце добавь… что произойдет, если они посмеют отказаться. Ты свободен. Реджинальд не смея дальше возразить коротко кивнул и поклонился. Ему нужно поговорить с сыном и срочно.