Часть 1

Бан Чан был не из тех мужчин, кто грезил о большой любви или мечтал о тихом семейном счастье. Его вполне устраивал статус холостяка, и он никогда не страдал от недостатка женского внимания. Мысль о браке всегда вызывала у него лёгкую усмешку. Для Чана это было чем-то тяжёлым, обременительным, словно цепи, которые мешают дышать. Те, кто обвинял его в незрелости и уверял, что семейная жизнь — это счастье, рано или поздно сами оказывались в числе разведённых — в том числе и его лучший друг. Чан был свидетелем всей этой истории — от первой искры до полного угасания. Сначала он следил за развитием событий с любопытством, будто хотел убедиться в собственной неправоте. Но с каждой новой страницей этой «книги» его интерес улетучивался, пока, наконец, он не захлопнул её с разочарованием. Он помнил каждый этап: пылкую влюблённость друга, его смущённое признание, свадьбу, появление ребёнка… И ту финальную точку — развод, словно чёрное пятно на идеально выведенном листе. Поэтому Чан никогда не понимал своего друга и твёрдо пообещал себе одно: подобных ошибок он не повторит. *** По зелёному сукну стола покатился шар, глухо ударившись о другой, и по комнате разнёсся характерный стук. В воздухе витал запах дорогого виски, приглушённый свет лампы над столом был единственным источником освещения. Чан, чуть прищурившись, сделал глоток из стеклянного стакана и откинулся назад, наблюдая, как друг выверенно нацеливается и точно посылает шар в лузу. Улыбка скользнула по его губам — привычная, лёгкая, почти насмешливая. — Тебе, как всегда, везёт, — беззлобно бросил он, лениво вытаскивая из кармана пачку сигарет. Щёлчок зажигалки едва не разрезал тишину, но прежде чем пламя коснулось бумаги, его друг отложил кий в сторону и одним быстрым движением перехватил сигарету прямо из пальцев Чана. — Не здесь, — отрезал он спокойно, но в голосе проскользнуло недовольство. Чан приподнял брови и криво усмехнулся, склонив голову чуть набок: — С каких это пор ты стал против? Но друг не ответил. Его взгляд скользнул к часам на стене, и, будто что-то вспомнив, он отступил от стола, направляясь к распахнутым дверям балкона. Шаги глухо отдавались по полу, и вскоре его силуэт исчез за прозрачными занавесками. Чан не стал задавать вопросов. С тем же спокойным равнодушием он поднялся, прошёл следом и, оказавшись на балконе, наконец прикурил. Холодный вечерний воздух ворвался в лёгкие вместе с дымом, смешавшись с ароматом ночного города. Он выпустил густое облако и посмотрел на друга — тот стоял, опершись о перила, молчал и задумчиво смотрел вдаль. — Выкладывай, — небрежно бросил Бан, ощутив его напряжение, и толкнулся языком в щёку. Но прежде чем тот успел ответить, тишину ночи нарушил низкий гул мотора. Где-то во дворе медленно затормозила машина. Чан, уже собираясь стряхнуть пепел, замер — взгляд сам собой скользнул вниз. Автомобиль остановился у парадного входа. Сначала вышел водитель — высокий мужчина в строгом костюме, с деловитой неторопливостью обошёл машину и открыл заднюю дверь. В этот момент Чан прищурился, сигарета застыла у губ, так и не коснувшись их. Из машины вышла девушка. Её движения были осторожны, но в них чувствовалась уверенность. Она слегка откинула волосы с лица, и под светом фонаря блеснули её глаза. Мужчина невольно задержал дыхание. Его взгляд впился в неё, скользя от тонкой линии плеча до привычного изгиба губ. В голове тут же всплыла совсем иная картина — маленькая девочка лет 10, которая бегала по дому и беззаботно хохотала. Но образ тут же растворился, сменившись реальностью. Теперь перед ним стояла не та малышка, которую он помнил. Это была уже совсем другая — взрослая, юная женщина, в которой угадывались черты её матери, но с отголоском упрямства отца. Сигарета, всё ещё зажжённая, осталась в его пальцах. Чан поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Он прочистил горло, с усилием втянул дым и чуть отстранился от холодных перил, на которые до этого лениво опирался. — Кто это? — голос прозвучал хрипло, но он попытался придать ему привычную небрежность. — Твоя… дочь? Его друг, до этого молчаливый, вдруг улыбнулся. Улыбка вышла усталой, с оттенком грусти, но всё же тёплой — Не узнал? — тихо рассмеялся он и, скользнув взглядом по лицу Чана, качнул головой. — Неудивительно. Вы не виделись так долго. Моя малышка выросла… — он вздохнул и похлопал Чана по плечу. Тот в ответ рассеянно кивнул. Пепел с сигареты ссыпался на плитку, но он этого даже не заметил — мысли были далеко. В голове всплывали обрывки прошлого: девчушка с растрёпанными косичками, что в один день тянула за рукав и клянчила деньги на мороженое, а в другой — доверяла свои секреты со словами «только не говори папе». Всё это не укладывалось с образом девушки, которая только что вышла из машины. Быть того не может… Друг медленно направился вниз, чтобы встретить дочь, а Чан так и остался на балконе. В его пальцах уже тлела новая сигарета. Он затянулся глубже, чем обычно, но привычное ощущение не принесло ни облегчения, ни ясности. Он стоял в тени, смотрел на её силуэт у входа и пытался понять, как вести себя теперь. В роли насмешливого дяди с шутками и мелкими подачками — он больше не видел смысла. Та девочка исчезла. Перед ним была взрослая женщина, и, что хуже всего, он не мог решить: радоваться этой встрече или опасаться её. Внизу хлопнула входная дверь. Гулкие шаги эхом прокатились по коридору, и Чан, не спеша стряхнув пепел, наконец затушил сигарету. Он медлил, но любопытство оказалось сильнее: он толкнул стеклянную дверь балкона и вошёл в дом. В гостиной уже горел свет — мягкий, тёплый, но сейчас он резал глаза. Его друг стоял рядом с девушкой, что неспешно снимала светлый вязаный кардиган с плеч. В её движениях было что-то изящное, но лишённое нарочитости. Мужчина остановился в дверном проёме. Его взгляд скользнул по её лицу — и сердце забилось быстрее. Те же глаза, что когда-то сияли детской наивностью, теперь смотрели по-другому: глубже, осмысленнее. Малышка Т/И и правда повзрослела… Она подняла голову и заметила его. Их взгляды встретились. В комнате воцарилась короткая, почти неуловимая пауза, в которой растворились и шаги, и дыхание. Чан ощутил странное напряжение: словно его поймали на том, что он слишком пристально вглядывался. — Дядя, — первой заговорила она, чуть наклонив голову набок. Голос — мягкий, спокойный, но в нём прозвучала лёгкая, дразнящая интонация. — Давно не виделись. Обращение, сказанное её устами, ударило сильнее, чем он ожидал. Он невольно кашлянул, скрывая смятение, и подошёл ближе. — В самом деле… — хрипловато произнёс он, разглядывая её с тем же недоверием. — Я бы и не узнал. Его друг, будто не замечая тени, повисшей в воздухе, широко улыбнулся, обняв дочь за плечи: — Я же говорил, она изменилась. Теперь это совсем не та маленькая девочка, которой ты тайком покупал сладости. Девушка смущённо улыбнулась и отвела взгляд. А Чан всё ещё стоял рядом, пытаясь понять: как ему теперь относиться к этой женщине, в которой незаметно исчезла та малышка из прошлого. За свою жизнь Чан «прочитал» немало чужих историй — романов, заканчивавшихся одинаково: влюблённость, свадьба, ребёнок, а затем неизбежный развод. Но ни в одной из них не было главы, где он встречает повзрослевшую дочь своего друга. Возможно, потому, что все эти люди рано или поздно исчезали из его жизни — обвиняя Чана в «развязности», твердя, что «брак и развод — это тоже опыт!». Только лучший друг никогда не осуждал его. Напротив, он словно примирял себя с собственной судьбой и подшучивал, мол, они теперь оба холостяки, только у одного из них есть чудесная дочь. И вот спустя десять лет состоялась встреча. Сухая, неловкая, короткая — словно они случайно столкнулись на улице и поспешили разойтись. Она держалась отстранённо, подчеркнуто вежливо, и каждый раз, когда с её губ слетало обращение «дядя», у Чана невольно дёргался глаз. — Дядя? — он едва сдерживал усмешку, полную раздражения. — Да какой я ей дядя? Она что, считает меня стариком? Мне всего-то тридцать семь…  Разница с другом у него была ничтожная — три года. И если он с удовольствием подшучивал над тем, что другу уже перевалило за сорок, то любые намёки на собственный возраст воспринимал болезненно, почти обидчиво. Эти мысли крутились в голове до поздней ночи, не давая сомкнуть глаз. В доме царила тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканием часов. Чан стоял на кухне, не включая свет. В руках он держал высокий стакан с ледяной водой, а холодные кубики звякали о стекло всякий раз, когда он делал глоток. Он пытался привести мысли в порядок, но они вновь и вновь возвращались к ней. К её взгляду. К её улыбке. К её взрослости. Он ловил себя на том, что считает её привлекательной — и именно это пугало его больше всего. Не находя себе места, он мрачно усмехнулся:  — Ещё немного — и начну сравнивать себя с Джейкобом из «Сумерек». Заглядываться на дочь друга… Абсурд. Эта мысль была настолько нелепой, что он тряхнул головой и поморщился, словно от кислого вина. Погружённый в тяжёлый поток сомнений, Чан не сразу заметил мягкий звук шагов. Половицы едва скрипнули — босые ноги осторожно коснулись прохладного паркета. В проёме кухни появилась она. Сонная, с чуть взлохмаченными волосами, потирая глаза тыльной стороной ладони. Тонкая шёлковая ночнушка, сбившаяся с плеча, обнажала ключицы и линию шеи, и в полутьме её силуэт выглядел особенно хрупким. Она явно была уверена, что все уже спят, и сама едва не вздрогнула, заметив в темноте мужскую фигуру. Широкие плечи и спина под обтягивающей тёмной майкой, спокойная осанка, лёгкий блеск льда в стакане. Мужчина обернулся на её шаги. Свет из окна мягко лёг на его лицо, и Т/И замерла, широко распахнув глаза. — Не спится? — негромко спросил Чан, и его голос прозвучал низко, хрипло, но удивительно мягко, почти заботливо. — Да… Ещё одна бессонная ночь, — ответила она, безразлично пожав плечом. На её губах мелькнула лёгкая, но усталая улыбка. Чан следил за тем, как она прошла глубже на кухню. Скользящий сквозь окно лунный свет ложился на её лицо мягкими бликами, подчёркивая изящные линии. Он сделал шаг ближе, лениво прислонился бедром к стойке. Его взгляд невольно скользил по её силуэту, задерживаясь дольше, чем следовало бы. Осознав это, он резко одёрнул себя, неловко провёл ладонью по волосам и отвёл глаза, будто в темноте вдруг появилось что-то более интересное. — Бессонница? — спросил он уже мягче, и в голосе послышалось едва уловимое беспокойство. — Ага… — она слегка кивнула, коснувшись пальцами виска. — Казалось бы, шум океана должен убаюкивать, но, видимо, не в этот раз. — Т/И коротко усмехнулась, а затем подняла на него брови. — А ты? Почему не спишь? Она откинула дверцу холодильника, наклонившись внутрь в поисках молока. Чан, сам того не замечая, вновь начал следить за ней, пока движения девушки завораживали его больше, чем он был готов признать. И лишь когда тонкая бретелька ночнушки соскользнула с плеча, обнажив нежную линию кожи, он едва не выругался вслух. Горло предательски пересохло. С усилием отвернувшись, он сжал стакан в руке и несколько мгновений молчал, лихорадочно пытаясь сосредоточиться. О чём она спрашивала? Точно. Почему он сам ещё не спит. — Просто усталость, наверное, — наконец ответил он, медленно поставив стакан на стойку. Голос прозвучал хрипловато, с лёгкой паузой, будто слова давались ему неохотно. — В голове слишком много мыслей. Она чуть склонила голову набок, прищурилась, изучая его, и тихо спросила: — Ты… беспокоишься о чём-то? Не дождавшись ответа, она отвернулась и шагнула к шкафчику. Движения её были неторопливы, почти сонные. Холодильник тихо щёлкнул дверцей, и девушка, потянувшись за пакетом молока, выглядела особенно домашней, непривычно мягкой для его памяти. Чан усмехнулся уголком губ, но в усмешке не было веселья. — Беспокоюсь? — переспросил он, словно пробуя слово на вкус. Затем скрестил руки на груди и слегка откинулся спиной назад. Ткань майки задралась выше пояса, открывая подтянутый живот над резинкой домашних штанов. — Не совсем… Она всё же обернулась к нему, с интересом приподняв брови: — А в чём тогда дело? Он не сразу ответил. Его взгляд, почти ленивый, скользил по её силуэту — от мягкой линии плеча до ночнушки, чуть спадавшей сбоку, открывая светлую кожу. В этой тишине, в её взъерошенном после сна облике было что-то опасное, что мешало ему ясно мыслить. Чан прочистил горло и заставил себя поднять глаза выше и сфокусироваться на её лице. — Не волнуйся, милая, — голос его звучал ниже обычного, тягуче. — Просто… не могу сегодня отключить разум. Обычный поток мыслей, вот и всё. В кухне повисла пауза. Он пытался собраться с мыслями, но внутри царил хаос. — Мне жаль… Надеюсь, тебе станет лучше, — тихо произнесла она, вздохнув с сочувствием и чуть сильнее сжав в руке стакан с молоком. Бан лишь небрежно повёл плечом, и его губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. Её забота, такая искренняя и трогательная, приятно отзывалась в груди, несмотря на мрачное настроение. — Всё в порядке. Просто сегодня паршивая ночь. Бывает, — проговорил он спокойно, отталкиваясь от стойки.  Несколько шагов — и он оказался ближе, стоя всего в нескольких сантиметрах. Его взгляд прочно зацепился за её глаза изучая, ловя мельчайшие эмоции. Т/И допила молоко, опустила пустой стакан в раковину и, чуть склонив голову, подарила ему вежливую, но тёплую улыбку. — Доброй ночи, господин Бан. На лице мужчины мелькнула усмешка, вырвавшаяся из груди почти на выдохе. Он едва заметно покачал головой, а когда она попыталась пройти мимо него, его рука словно сама собой потянулась вперёд. Он мягко, но уверенно перехватил её запястье, останавливая. Его большой палец медленно провёл по внутренней стороне её запястья, чуть касаясь пульсовой точки и чувствуя учащённый ритм её сердца. — Милая… Сколько раз я просил тебя называть меня просто Чаном? Я не настолько стар. — Я не могу… — тихо возразила она, нахмурившись и покачав головой. — Ты не мой друг. Ты… не тот, кого можно так просто звать по имени. Чан слегка сжал её запястье — не причиняя боли, скорее удерживая. Его палец продолжал рисовать медленные круги возле пульса, будто успокаивая её... или — наоборот — раззадоривая. И пусть лёгкое головокружение от выпитого виски, её близость, тепло кожи под пальцами и пьянящий аромат персика действовали на него сильнее, чем он хотел бы признать, он всё же сохранял самообладание. Не потому, что не хотел большего, а потому, что не мог позволить себе перейти черту. Он уважал её. Слишком сильно. Она была не просто очередной женщиной, проявляющей к нему симпатию. В её взгляде, в каждом движении была та чистота, которую он боялся запятнать. Она была другой. Особенной. Такой, на кого он не имел права. Тем не менее, он не мог пройти мимо её подчёркнутой формальности. Лёгкая, почти озорная усмешка тронула его губы, и, склонив голову чуть вбок, он спросил с тихим, задумчивым тоном: — И кто же я тогда, а? Т/И удивлённо моргнула, будто не ожидала этого вопроса. Но спустя секунду она всё же ответила, тихо, почти как по учебнику: — Друг моего отца. Мой… дядя. Мужчина усмехнулся, сухо, с лёгкой ноткой раздражения. Он прикрыл глаза, выдыхая, словно пытаясь удержаться от лишних слов. Он не винил её. Но слышать это слово... было почти невыносимо. — Считаешь меня дядей? — переспросил он, приподнимая бровь. Голос остался ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Т/И молча кивнула. Чан шумно выдохнул, язык прошёл по пересохшим губам, прежде чем он заговорил снова — уже тише, мягче, почти шёпотом: — А что, если я не хочу, чтобы ты считала меня своим дядей?  Он поднял свободную руку и бережно заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо, слегка касаясь мочки. Её дрожь не ускользнула от его внимания. Т/И чувствовала, как внутри всё стягивается в тугой клубок. Электричество, пробежавшее по коже от его прикосновения, невозможно было игнорировать. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, и она отчаянно пыталась унять дрожь в теле.   Чан едва заметно улыбнулся и вновь погладил её по запястью. Он чувствовал, какое влияние оказывает на неё, но не использовал это. Он просто... был рядом. Ощущал её. Понимал. Считала ли она его привлекательным? Определённо. Но собирались ли она ему в этом признаваться? Определённо нет.  Да, раньше он был для неё тем самым «дядей» — взрослым, внимательным, терпеливым. Тем, кто приносил сладости, выслушивал жалобы и всегда был на её стороне.  Бан Чан был её спасением на бесконечных ужинах, где прочие друзья отца выглядели одинаково скучными, серьёзными и раздражающими. Они поучали её, делали замечания, читали нотации, в то время как Чан… Чан подмигивал ей через стол, молча копировал жесты этих «дядек» так забавно, что ей приходилось сдерживать смех. Он всегда был рядом. Настоящий, живой и какой-то близкий. Иногда ей даже казалось удивительным, как он вообще оказался в компании с её отцом — такой свободный и ироничный. Словно старший брат, с которым легко и весело. Он был на одной волне с ней. Совсем не такой, как другие. Теперь, когда он стоял так близко, в лунном свете, с этим внимательным, ласковым взглядом, она чувствовала, как рушатся её внутренние барьеры.  В голове продолжало звучать: Дядя. Дядя. Дядя.  Она пыталась напомнить себе, что это не какой-нибудь симпатичный парень в коридорах вуза, в котором она училась, а лучший друг её отца. — Что ты делаешь?.. — прошептала она, пытаясь отстраниться. Но её рука всё ещё была в его ладони. — Просто показываю, что, возможно, тебе стоит пересмотреть своё представление о «дяде», — мягко отозвался он, и лёгкий смешок проскользнул в голосе. Он мягко провёл пальцами по её щеке, невесомо, почти извиняясь, задержался на секунду у подбородка, а затем медленно отпустил её запястье.  — Доброй ночи, милая. Бан Чан улыбнулся, нежно коснулся губами её макушки и спокойно вышел из кухни, оставив её наедине с сумбуром в голове и бешено колотящимся сердцем. Когда Т/И окончательно убедилась, что он ушёл, она обессиленно опёрлась руками о столешницу. Перед глазами всё ещё стоял его образ, в воздухе витал знакомый запах, а в голове вновь прозвучало бархатным голосом: «а что, если я не хочу, чтобы ты считала меня своим дядей?». Девушка глубоко выдохнула, стараясь унять дрожь, и провела ладонью по лицу, стирая с него остатки волнения. — Если бы я знала, что он тут… ни за что бы не приехала… — пробормотала она себе под нос, зарываясь руками в лицо и чувствуя, как горячо вспыхнули щеки. — Теперь я точно не усну.