Пролог

„With you, an Avenger under my control, I can finally come out of the shadows using the only natural resource that the world has too much of. Girls.“

Холодно. Чертовски холодно.  В нежную кожу ладоней, что словно полупрозрачной сеткой обтягивает извилистую паутину темнеющих кровеносных сосудов, впивается гравий, рассыпанный по бетонному полу. Мелкие царапины неприятно саднят и сочатся периферической кровью. Алая пелена застилает поле зрения, в голове коэффициент динамической вязкости растёт в прогрессии геометрической — мысли путаются и замедляются, теряя кинетическую энергию. Она сплевывает на пол кровавый сгусток и утирает потрескавшиеся губы грязным рукавом выцветшей робы. Дьяволов узор из мелких красных точек в очередной раз впивается в извилины раскалённым железом, оставляя на изнанке сознания сочащееся сукровицей клеймо на едва заживших ранах. Одно из многих. И это чертовски больно.  Кости кажутся в труху перетертыми, а сухожилия порванными, словно нейлоновые струны на старой гитаре. Но она злится, дьявол, как же она злится и с ослиным упорством предпринимает новую попытку встать, вскоре закономерно встречаясь телом с пыльным бетоном. Вновь холодно. Он никуда не отступает, словно верный друг, стоящий на страже её развивающейся шизофрении. Облачённая в девственно белый саван фарфоровая кукла, потрескавшаяся до основания, вот ирония — лишь склеенные мироточащей яростью черепки.  Она кричит от несправедливого бессилия, срывая связки, гортань царапая и кожу ладоней, но полный надрыва вопль не в силах пробиться сквозь алую пелену внутри черепа. Будто она проклята, будто чёртов морок навеки заполонил каждую борозду, отравляя гнилью и дёгтем всё естество, перемалывая внутренности могильной безысходностью, после себя оставляя лишь парализующий страх и кипящую в жилах кровь. А ещё ярость, слепую и концентрированную - самый опаснейший из известных ядов.  — Чтоб ты сдох, ублюдок! Чтоб вы все передохли! — и клокочущий смех вырывается из груди рвотными позывами, потрескавшиеся губы расползаются в маниакальной улыбке, обнажая белёсый ряд испачканных в крови зубов. Она сплевывает, материться и снова смеётся, пытаясь этим приступом накатывающего безумия побороть могильный холод, разрастающийся в эпигастрии и трупной гнилью инфицирующий близлежащие органы.  По железной двери карцера кто-то по ту сторону ударяет твёрдым тупым предметом, звуковые волны низкой частоты пронзают полушария на подобии стрел, вызывая сильнейший приступ мигрени. Заставив её взвыть и скорчится, закрывая повреждёнными ладонями ушные раковины.  – Молчать, Барлова! Терпи. Ты агент, а не плаксивая бабёнка.— о, да это ведь товарищ Смирнов собственной персоной пожаловал, как не узнать этот до мерзости скрипучий голос, бесстрастно произносящий рубленные приказы, будто пытаясь приучить злобную дворовую шавку к элементарным командам. Небось его каменная шрамированная рожа попрежнему непроницаема, словно лик забальзамированной святыни Мавзолея. Так, точно не на его глазах страдает и корчиться в агонии двенадцатилетняя девочка, все ещё не до конца осознающая весь ужас происходящего с ней.  Добротная доза какой-то психотропной дряни, вогнанная в раскаленную от электрошоков кожу огромной иглой, а дальше… Свет мигает на определенной частоте, поверхностный анализатор ещё не пораженной наркотиком части мозга отстраненно отмечает около 10 герц в секунду — «достаточно дабы вызвать галлюцинации, уроки допросов от товарища Комарова». Однако это короткое неуместное озарение мгновенно погребается под неподъемной лавиной чистого звериного ужаса, словно гниющее тело безымянного солдатика под унциями пепла и праха. Стены темнеют и подрагивают, что та антиматерия в приступе эпилепсии, сжимаясь и расширяясь, точно вздымающаяся грудная клетка колоссального лавкрафтовского уродца. А может, это она гипервентилирует так судорожно…Дышит…А дышит ли? Кажется, её рвет. Кажется, за дверью некто разочарованно вздыхает.  В динамиках, рассыпанных по углам комнаты гудит низкочастотная нота — густая, гнилая, тягучая, словно нефть. Поначалу лишь тонкий раздражающий звук, но вот в нём уже угадываются тихие настырные голоса. Они одновременно знакомые и бесконечно чужие, точно злоебуче жестокая пчела, настойчиво гудящая около височной кости и внезапно приказывающая подчиниться. Чёрта с два, уроды несчастные — свобода, мнимая, по-детски наивная, близкая к имбецильности, однако она была тем единственным, что ещё осталось у маленького злобного «волчонка». — Достаточно. — внезапно раздался где-то на периферии помутненного сознания голос товарища Смирнова. — Порадуй меня, Барлова.  — Пошли нахуй… — и этот жалкий надломленный голос, пронизанный шипящим свистом, словно при пневматораксе, принадлежит ей? Дело дрянь.  — Как скажешь. — и всё по новой. *** Комната была просторной и белоснежно белой, словно срисованной талантливым скульптором с картины эпохи позднего Ренессанса. Она всегда чудовищно живо контрастировала с «балетным классом», в котором из архитектурных изысков присутствовали лишь зеркала да станки, не говоря уже о мрачных казематах в застенках, бóлее подобных тесному кирпичному склепу, где воздух был прожжен кислым душком застарелого пота и металлической ноткой свеже пролитой крови. Юные курсантки ласково величали это место «предбанником», так как находилось оно по соседству с малой сценой и в будничные дни служило театру до неприличия прекрасным фуршетом, где воскресным вечером всегда было многолюдно и весело переливался звонкий фальшивый смех. Товарищи инструкторы использовали ею лишь для торжественных мероприятий, поэтому выстроенные в неестественно ровный ряд девочки изо всех сил старались скрыть внутренний трепет, недоумевая по какому поводу их собрали сегодня здесь.  От желание пошушукаться и поделиться соображениями касательно этого внепланового собрания внутри аж зудело, однако все курсантки молчали, не рискуя пошевелить ни единым мускулом, дабы ненароком не выдать собственного волнения. За подобным следовало наказание, так как дисциплина всегда стояла превыше всего. Девочки, стоящие плечом к плечу, были словно на подбор — все стройные точно тростиночки, с тугими косами, перевязанными красными лентами, в подпоясанных черных гимнастерках и высоких беленьких чулочках. Хорошенькие бледные куколки, точно дорогая фарфоровая коллекция заграничного коллекционера, выглядели тусклыми и словно выцветшими от нервного ожидания. Казалось, тронь — и они упадут, рассыпавшись на тысячу хрустальных осколков, но подобное заблуждение было смертельно ошибочным, так как каждая из этих юных нимф скорее отгрызёт себе правую руку, чем позволит повалить себя наземь. Если только это не приказ. Ведь приказы не обсуждаются. Наконец тишину нарушил негромкий чеканный скрежет старого линолеума, заставивший курсанток резко подобраться по стойке смирно, а воздух зазвенеть от немого напряжения, что накалилось до предела. Девочки давно выучили манеру ходить всех товарищей преподавателей: громогласную неровную походку контуженного Комарова, бесшумную и смертельную грацию вдовы Беляевой, рубленный жестокий шаг майора Онисимова. От этого порой зависела жизнь. Но на этот раз ни один из них не явился, вместо этого на пороге стоял сам генерал Дрейков, что вынудило юных воспитанниц незримо и инстинктивно сжаться от липкого ужаса, подкатившего к саднящему горлу. Практически всех. Кроме тех, что выглядели значительно взрослее прочих и ещё одной. Она была из «младших», худая и долговязая, с угловатой мальчишеской фигуркой, её тёмные волосы были неуместно коротки и неопрятны, точно неровно отрезанные в приступе ярости складным швейцарским ножом. Красные ленты были призывно обвязаны вокруг запястья, словно свежая рванная рана, пересекающая синюшные вены, контрастно выделяющиеся на тонкой бледной коже. Её колючие тёмные глаза, казавшиеся несколько непропорционально большими на хмуром лице, сверкали глупым упрямым вызовом. Тонкие винные губы со скорбно опущенными вниз уголками были яростно сжаты, отчего на едва зажившем порезе выступила алая капелька крови.  Дрейков выглядел абсолютно не примечательно, таких обычно на допросе описывают как «совершенно обычных», однако исходящая от него незримая угроза была инстинктивно и явственно заметна каждому, кто хоть раз бросил на него свой взор. Возможно, дело в стальных акульих глазах, возможно в неестественно доброжелательной улыбке, а возможно и в его манере держаться, что совершенно точно давала понять, что генерал был далеко не «простым смертным». Напряженные и подобравшиеся от нервозности курсантки были тому живым подтверждением. Однако не он вызывал в присутствующих звериный ужас, повисший в воздухе подобно свинцовым тучам перед страшной горной грозой, а могучая, неестественно прямая фигура за его спиной. Солдат всегда появлялся так: резко, бесшумно и без предупреждения, словно самый мрачный ночной кошмар. И пусть в данный момент он выглядел спокойно, почти миролюбиво — каждый в этой комнате знал: стоило появится лишь намёку на опасность и этот «человек» превратится в машину, движения которой будут противоестественно быстры и смертоносны. Но пока он стоял смирно, точно античная статуя Ареса, а иссиня-черные пряди падали ему на лоб, скрывая пронзительный ледяной взгляд, в котором не осталось ничего человеческого. — Барлова. — хриплый вкрадчивый голос Дрейкова разрезал напряженную тишину подобно разорвавшейся гранате. Её фамилия прозвучала совершенно буднично, однако каждая из них знала - это приказ. Девочка сделала уверенный шаг вперед, возможно излишне уверенный, что заставило генерала слегка приподнять уголок бледных губ. Ошибка. Колючие тёмные глаза девочки на мгновение озарились немой яростью, однако уже через мгновение вновь остекленели. В этом чёртовом водевиле каждый играл свою роль, и ей по милости старушки-судьбы выпала партия озлобленного «волчонка», как *они* называли её между собой, который неистово ломал зубы о толстенные прутья ржавой железной клетки. — Кузнецова. Девочка не сдержалась и скосила удивленный взгляд на сокурсницу, что сделала шаг вперед. Она была прехорошенькая, с густыми косами, черными как смоль и глазами большими, изумрудными, широко распахнутыми в некрасивом выражении чистейшего, почти панического ужаса. Барловой резко стало дурно и ей стоило всех моральных сил, дабы оставить свое выражение лица по-прежнему прохладно нейтральным. Так было нужно. Чёртов пронзающий до костей холод начал вновь разрастаться в эпигастрии, приветливо сковывая лихорадочно бьющееся сердце в свои ледяные тиски. Солдат наверняка заметил, будь он трижды проклят всеми нечистыми.  — …Васильева, Белова, Соколова, Морозова и Куракина: шаг вперед. — продолжал звучать в отвратительно белоснежной комнате бесстрастный голос генерала Дрейкова. Казалось, температура в помещении упала на добрых десять градусов, названные девочки в выглаженных черных гимнастерках побледнели, сливаясь фарфоровой кожей с гротескно изысканной лепниной высоких стен. Все присутствующие были прекрасно осведомлены, что это значило: перечисленные курсантки, помимо Барловой, были теми, кто *не справился* в этой четверти, а следовательно должны были подлежать отчислению. Всё кристально прозрачно, как ясный божий день. Товарищи инструкторы всегда ратовали за равенство и справедливость, однако девочке казалось, что кунсткамера в Петербурге была явлением менее изощренным, чем их интерпретация данных понятий. Чертовы больные ублюдки. Она молчала, упрямо сжав разбитые винные губы в тонкую линию.   К ней подошел Смирнов со своей мерзкой заискивающей улыбкой, обнажающей кривые желтоватые зубы. Он был молод, имел за спиной завидный послужной список, однако ходили дурно пахнущие слухи, что тот однажды дезертировал с поле боя. Конечно же, это была неправда, ведь сделай он это, не стоял бы сейчас перед ней, протягивая непропорционально длинной верхней конечностью старенький Макаров. Страна никогда не прощает предателей и никогда не забывает героев. По крайней мере, так заявляли плакаты на стенах учебных классов, выкрашенные в выцветшие краски гордого флага с полустершимися красными буквами. Красными, как лента в смоляных волосах Кузнецовой. Красными, как пятиконечная звезда на металлической руке Солдата.  Девочка приняла оружие, сжав тяжелую холодную сталь тонкой бледной ладонью.  Она осознавала, к чему все ведет, однако по-детски наивно не желала признавать очевидное. Ирка Кузнецова стояла напротив, упрямо подняв острый подбородок в немом вызове, однако её сжатые в маленькие кулачки изящные руки подрагивали в такт предательски быстрому биению сердца Барловой, остальные вызванные генералом девочки выстроились в неестественно ровную шеренгу у стены, в отдалении от остальных.  — Перечисленные курсантки в этой четверти не справились с обучением. Барлова, напротив, была лучшей… — в очередной раз раздался в белоснежной пустоте голос генерала, заставив полные ненависти взгляды скреститься на девочке, отчего алые ленточки на запястье дрогнули в такт яростно сжатой ладони. Острые ногти впились в бледную нежную плоть. Больно. Так-то лучше. — …Поэтому она удостаивается чести учавствовать в экзамене для перехода на следующий курс обучения. Отстающие будут отчислены. Отчисляли из этого адского места лишь одним способом. Ирка вздернула подбородок ещё выше, а её изумрудные глаза сверлили Барлову чистейшей чёрной ненавистью, однако девочка беспристрастно встретила этот прожигающий взгляд, покрепче перехватив ледяную сталь в ладони. Нельзя демонстрировать собственную слабость, в мире зверей достаточно хищников, способных перегрызть позвоночник маленькому волчонку словно хрупкий рыбий хребет.  — Убей её. — голос Дрейкова прозвучал словно выстрел и едва не вздрогнувшая Барлова инстинктивно перевела взгляд на безразлично холодный Макаров, осевший неподъемной тяжестью в бледной ладони. — Убей одну и спаси пятерых. Разве это не милосердие?  Милосердие. Ненавистное ей слово. Она не хотела быть милосердной, она хотела перегрызть глотки всем этим ублюдкам. — Нет. — уверенно отрезала девочка, прилагая все свои усилия лишь для того, чтобы скрыть предательскую дрожь в голосе. Дрейков на это лишь покачал головой, он совершенно не выглядел удивленным, лишь сделал едва уловимый пас рукой и, притихшей до той поры Смирнов внезапно достал из-за пояса оружие и прежде, чем Барлова успела что-либо предпринять, выстрелил первой девочке из шеренги вызванных генералом прямо промеж глаз.  Васильева, невысокая, слегка полноватая блондинка, чертовски нелепо покачнулась и опала наземь точно миниатюрная марионетка итальянского кукольника, которой враз обрезали все нейлоновые ниточки. Красные ленты, обвивающие тугие косы, утонули в алой луже, медленно вытекающей из-под светлого затылка. Установилась гробовая тишина, присутствующие в помещении девочки опасались лишний раз пошевелиться. Одна из тех, с кем они делили кров, крышу над головой, остатки ржаной булочки с ужина попросту сгинула, словно мелкая рябь на пруду. Глупо, позорно и, что самое поганое, совершенно бессмысленно. Барлова инстинктивно дернулась, готовая сорваться с места и ринуться на ублюдка Смирнова, однако тот лишь раздражающе обнажил кривые зубы в подобии улыбки и направил стальное дуло на следующую курсантку. Это была Ленка, храбрая Ленка, которая не вздрогнула, не побледнела, не стала умолять, а лишь впилась ореховыми глазами в девочку, волею судьбы ставшую вершителем судеб и что-то бесшумно прошептала. Барлова не слышала, однако с легкостью прочитала по губам собственное имя. «Яся» — и больше ничего, однако этого хватило. Она подняла Макаров, целясь в голову все еще прожигающей ее ненавистным взглядом Кузнецовой и спустила курок. Ничего. Лишь глухой щелчок. В нём не было патронов.  — У тебя пятнадцать секунд. Убей её и спаси четверых. Это милосердие. — разрезал гробовую тишину беспристрастный голос Дрейкова. Его тембр совершенно не изменился, словно он скучающе поведал об удивительных заморозках за пыльным оконным стеклом. Обратный отсчет был запущен. И в тот момент всё исчезло. Исчезли испуганные лица собравшихся курсанток, исчезли ореховые глаза Ленки, исчезли алые ленты и кривые желтые зубы Смирнова. Потому что Дрейков был прав, четыре жизни против одной. Это милосердие, извращенное, гадкое, словно вылезающие из утробы сиамские близнецы. Это просто холодный расчет, математика, которая для неё была проще и понятнее, чем что-либо ещё в этом трижды проклятом мире.  *Четырнадцать* Гуманнее всего было свернуть Ирке шею, однако она не сдастся без боя, а на него уйдет больше времени, нежели было заложено.  *Тринадцать* Солдат всё ещё стоял на страже каменным истуканом, словно скучающе наблюдая за жестокой сценой, развернувшейся перед его глазами. Наверняка, этот монстр видел кровавые бани и похлеще этой, отчего считал происходящее обыкновенным детским садом. Решение мгновенно всплыло в воспаленных мыслях, словно напоследок дрогнувшая рыжей вспышкой перегоревшая вольфрамовая лампочка. Она метнулась к нему так стремительно, что воздух дрогнул, словно от удара крыла ночной птицы. Мужчина успел среагировать, а как же ещё — человеческая ладонь сомкнулась на её горле, сдавленный хрип оборвался в груди. Обычно он душил металлической рукой, однако у неё не было времени размышлять над этой странностью. Зубы болезненно вонзились в его плоть, прорезая кожу до соленой тёплой крови, хлынувшей в её рот, вызывая рвотный рефлекс на фронтальной поверхности эпиглотуса. Он слабо дёрнулся, но слишком поздно — её пальцы уже скользнули к ножу за ремнем тактических брюк и выдернули его из ножен. *Семь* В одно движение — вырваться, отпрянуть, шаг сквозь сумрачную тень, отбрасываемую масляным канделябром. В мгновение Яся оказалась возле Ирки, стальное острие любимого ножа Солдата сверкнуло, словно ультрамариновая молния перед долгой грозой. Лезвие скользнуло вбок — быстрый разрез, мгновение тишины, и вдруг алая дуга брызнула в воздух. Кузнецова отшатнулась, сползая вниз, а её пальцы всё ещё судорожно тянулись к горлу, будто отчаянно и совершенно бессмысленно пытаясь удержать утекающую вместе с рубиновой кровью непрожитую жизнь. Всё произошло в крохотные доли секунды, словно двадцать пятый кадр, вырванный из ночного кошмара. *Три. Два. Один.* — Барлова сдала на четверку. Поздравляю. — раздался сквозь толщу мутной ржавой воды безразличный голос генерала. А девочка смотрела лишь в изумрудные глаза убитой ей Ирки, теперь остекленевшие и тупые, словно у протухшей щуки на базарном прилавке. А через минуту все закончилось. Хлынувшие в комнату инструкторы бесцветно поздравляли её, а бывшие однокурсницы препарировали десятком взглядов, в которых ненависть смешивалось с презрением и страхом, создавая причудливый коктейль, отравляющий и прожигающий синюшные вены под алыми ленточками похлеще концентрированного тетрадотоксина. За мутным оконным стеклом, покрытым разводами недельной пыли вовсю валил февральский снег. Зимой две тысячи второго года было чертовски холодно.   А через пару дней Смирнова найдут мёртвым. Его жилистое безжизненное тело будет раскачиваться на вытащенной из-под пластины под потолком проводке. Свернутый в петлю провод украсит его сломанную шею добротным пеньковым галстуком, а рядом с перевёрнутым столом будет валяться ледяная сталь Макарова и пять рассыпанных подле патронов.